Сказание об óни и кицунэ

      Бар встретил их полумраком, тёплым светом масляных ламп и тихой музыкой — где-то в углу цукумогами перебирал струны сямисэна. Посетителей было немного: пара óни у стойки, компания тэнгу за дальним столиком, и больше никого. Атмосфера — интимная, почти домашняя. Пахло рисовым вином, которое разливали у стойки, воском оплывших свечей и едва уловимым дымком благовоний. В отличие от шумного парада, здесь царила приглушённая, обволакивающая тишина.       Асагири проскользнул в зал и сразу направился к свободному столику в углу — в самом дальнем, скрытом от любопытных глаз закутке. Поставил лоточек с такояки на стол, опустился на подобие мягкого диванчика, свесил хвост с краю и подцепил коготками меню напитков. Их никто не видел: стойка осталась за спиной, тэнгу сидели слишком далеко, а масляная лампа на столике давала ровно столько света, чтобы выхватить из полумрака только их двоих.       Сенку не стал садиться напротив. Он опустился рядом, на тот же диван, бедром касаясь бедра Гена. Расстояние — формальность, от которой óни отказался ещё там, наверху. От кицунэ пахло уличной прохладой, такояки и всё тем же сладким соусом, и этот запах мешался с теплом нагретого дерева и пряностей. Рожки чуть напряглись от близости чужого тела.       — Собственник, значит, — произнёс он негромко и забрал меню из когтистых пальцев, откладывая в сторону, даже не заглянув. — Вообще-то я предпочитаю термин «увлечённый исследователь». Но да, делиться находками не люблю.       Он повернулся к кицунэ корпусом, положил локоть на спинку дивана, почти нависая. Алые глаза пробежались по лицу Гена: по сощуренным хитрым глазам, по чуть дёрнувшемуся белому ушку, по губам, на которых ещё оставался лёгкий блеск от соуса. В груди что-то сжалось — то ли от этой близости, то ли от того, как мягко мерцал свет лампы в голубых глазах напротив.       — Ты ведь специально это делаешь? — продолжил Сенку, и его голос опустился до полушепота. — Провоцируешь, дразнишь, тянешь из меня реакции. Уши, хвост, язык, все эти намёки… Ты хочешь посмотреть, когда я сорвусь.       Асагири полуобернулся к нему — не отодвинулся, а, наоборот, чуть подался навстречу, чтобы лучше слышать.       — Оу… — тихо произнёс он. Взгляд голубых глаз скользнул по лицу демона, изучая в ответ. В полумраке бара глаза кицунэ казались темнее, глубже, в них игриво плясали отблески масляной лампы. Ген явственно ощутил тепло, исходящее от рожек Сенку, лёгкое покалывание магии, пробежавшее по воздуху и коснувшееся его собственных ушек.       — Хочешь знать, когда, Ген? — óни поднял руку и на этот раз не ограничился лёгким касанием. Кончики пальцев прошлись по основанию чёрно-белого левого ушка, чуть надавили, массируя, проследили линию до самого кончика. Ушко отзывчиво задрожало, хвост у основания тоже дрогнул — незаметно для посторонних, но не для Ишигами, который сидел вплотную. — Прямо сейчас. Я срываюсь.       Он наклонился и поцеловал его — без предупреждения, без ещё одной шутки, без отступления. Твёрдо, требовательно, наконец-то стирая грань между их бесконечными словесными пикировками и тем, что зрело между ними уже очень, очень давно.       Асагири тихо выдохнул в поцелуй, прикрывая глаза и едва уловимо отвечая. Ладонью сжал чужое бедро, удерживая на месте, и не отстранился. Медленно провёл языком по губам óни, задерживаясь у уголка.       — Соус от такояки остался…       И, тихо усмехнувшись, взял из лоточка новый шарик прямо коготками, откусывая с невозмутимым видом.       Ишигами замер. С чужим вкусом на губах, с ощущением фантомного следа горячей ладони на бедре и с отчётливым ощущением, что его только что обвели вокруг пальца. Снова. Даже сейчас, даже после поцелуя, кицунэ умудрился оставить последнее слово за собой.       — Соус, значит, — повторил он сдавленно и коротко рассмеялся, качая головой. Кончики рожек кольнуло сдерживаемым напряжением — óни почти физически ощутил, как магия, не найдя выхода, прокатилась по нервным окончаниям и затихла где-то в висках. — Ты невозможен.       Он подозвал официанта и заказал саке, не сводя взгляда с Гена. Тот жевал такояки с таким видом, будто минуту назад не он проводил языком по чужим губам. Тихая музыка, долетавшая словно издалека, обволакивала их закуток мягким, приглушённым ритмом, масляная лампа чуть потрескивала, где-то наверху, за дверью, громыхал парад, но здесь, в их закутке, было тихо и жарко. Их никто не видел. Их никто не слышал. Только они двое.       — Выпить я тебе обещал, — признал Ишигами, когда перед ними поставили два керамических тёко и небольшой подогретый кувшин. Разлил саке, подвинул одну порцию к кицунэ. — Но знаешь… я передумал ждать, пока ты доешь.       Он снова наклонился ближе, на этот раз медленнее, давая Асагири возможность отследить каждое движение. Остановился в миллиметре от его губ, чувствуя тепло чужого дыхания. Аккуратно забрал из когтистых пальцев очередной такояки и отложил в лоточек, освобождая руки лиса.       — Ты ведь специально сказал про соус. Чтобы у меня был повод. Так вот, повод я и сам придумаю. Ты доволен?       — Конечно доволен, Сенку-чан… — Ген кивнул и улыбнулся. И поскольку целовать его снова не спешили, прежде чем потянуться к своей чашечке с саке, он невозмутимо облизал пальцы от соуса — наглядно, медленно слизывая его с подушечек и коготков.       Демон проследил за каждым движением его языка. В горле пересохло. Рожки налились теплом и тяжестью — магия внутри них отозвалась на увиденное раньше, чем он успел взять себя в руки. Впрочем, он и не пытался.       Кицунэ взял свой тёко и, не сводя с Сенку глаз, легонько цокнул им о его нетронутую чашечку — раздался тихий, чистый звон керамики. Довольно невинно улыбаясь, Ген сделал глоток:       — Для этого ты у меня такояки отобрал?       — Нет, — ответил тот низко, почти рычаще. — Не для этого.       Он положил правую ладонь на колено Гена, чуть сжал и придвинулся ещё ближе — без всякого перехода, одним текучим движением. Теперь их лица разделяли какие-то жалкие сантиметры. Воздух между ними стал горячим и плотным, пропитанным запахом саке и сладкого соуса, а тепло чужого тела ощущалось даже сквозь ткань хакама. Рожки слегка завибрировали от близости, напряжение отозвалось глухим, тянущим импульсом где-то в основании, словно предупреждая: ещё немного — и он перестанет сдерживаться.       Асагири скосил взгляд со своего тёко наверх, скользнув по лицу óни, залюбовавшись тёмными алыми глазами, наверх — к аккуратным небольшим рожкам. Он не был знатоком анатомии ёкаев, но рожки явно реагировали на него самого. И это безумно льстило, гладило что-то урчащее внутри кицунэ.       Свою чашечку пришлось отставить в сторону, к стене, чтобы не мешала. И повернуться к нему сильнее.       — Я отобрал у тебя такояки… — произнес Сенку, и его голос прозвучал ниже обычного, с хрипотцой, — чтобы ты перестал притворяться, будто еда — это то, зачем ты сюда спустился. Чтобы твои руки освободились. Чтобы твой рот был свободен для кое-чего другого.       Ишигами провёл большим пальцем левой руки по нижней губе лиса, чуть надавил, оттягивая её вниз — ровно настолько, чтобы приоткрыть рот.       — Ты облизываешь пальцы, смотришь на меня своими честными-бесчестными глазами и спрашиваешь, для чего я отобрал такояки? Ген. Я хочу попробовать тебя. Не соус. Не лосось. Тебя.       На один удар сердца повисла тишина — густая, звонкая, наполненная только их дыханием. Асагири моргнул, и что-то в его взгляде дрогнуло — будто последняя стена заколебалась и пошла трещинами.       — Какое компрометирующее заявление, мой дорогой óни… — Ген позволил оттягивать свою нижнюю губу пальцем, на мгновение опустив взгляд на его руку, а затем посмотрел наверх, щурясь с лёгкой хитринкой и откровенным голодом. Приподнял бровь в вопросительном жесте, одновременно улыбаясь и подаваясь ближе, положив ладонь на шею Ишигами сзади, не царапаясь, но и не давая пойти на попятную. — Пробуй…       Горячий выдох — прямо в чужие губы.       Сенку услышал это «пробуй» — и весь остальной мир перестал существовать. Бар, приглушённый свет, тихая музыка, другие посетители — всё схлопнулось до размеров этого дивана, этого дыхания на губах, этой ладони на его шее.       Он не бросился сразу. Не стал жадничать — пока. Вместо этого провёл носом вдоль скулы Гена, вдохнул его запах: сладкий соус, согретое саке, что-то неуловимо лисье, тёплое, с примесью ночной прохлады, оставшейся на мехе после уличного танца. Кончики рожек отозвались глухим, приятным покалыванием.       — Ты сам попросил, — пробормотал он ему в щеку, в уголок губ, в линию челюсти. — Не жалуйся потом, что я слишком увлёкся исследованием.       Он поцеловал его — медленно, совсем не так, как в первый раз. Никакой спешки, никакого внезапного наскока. Губы к губам, мягко, но с нажимом, пробуя на вкус, изучая. Ладонь с колена переместилась выше, на бедро, сжала сквозь ткань хакама — достаточно крепко, чтобы лис почувствовал, но недостаточно, чтобы оставить синяки.       Ген тихо, довольно промычал в поцелуй, не отстраняясь. Прикрыл глаза, пальцами зарылся в волосы на затылке Ишигами, слегка сжимая их, поглаживая кожу головы и неспешно отвечая на поцелуй, немного углубляя его и чуть поворачивая голову для удобства. Хвост, свисавший с края дивана, качнулся и замер — выжидательно, как у зверя, который пока позволяет себя гладить, но в любой момент готов перехватить инициативу.       Сенку отстранился ровно настолько, чтобы провести языком по собственной нижней губе, собирая остатки вкуса. Посмотрел на кицунэ из-под полуопущенных век. Алые глаза потемнели.       — Сладкий, — вынес он вердикт тихо и хрипло. — Ты сам.       Ген не открыл глаз сразу. Его ресницы дрогнули, дыхание сбилось — грудь вздымалась чаще, чем секунду назад, а на губах всё ещё блуждала та самая полуулыбка, теперь уже не хитрая, а словно разморённая, плывущая. Кончик хвоста едва заметно вильнул, задев щиколотку óни. Когда он наконец поднял веки, в голубых глазах плескалось что-то тёплое и предвкушающее одновременно.       — Ах вот как. Сладкий… — тихо, с усмешкой выдохнул Асагири, сглатывая и слегка щекоча кожу шеи коготками.       Демон придвинулся снова, на этот раз нависая сильнее, вынуждая его откинуться спиной на диванные подушки. Теперь Ген оказался в позиции полулежа — его левая нога, согнутая в колене для удобства, оказалась прижата к спинке дивана, правая осталась под столом. Левая рука Сенку легла на правое бедро Гена, чуть сжав его сквозь ткань, а правая уперлась в спинку дивана рядом с плечом кицунэ.       — У меня теперь научный вопрос, — прошептал он, наклоняясь к самому ушку, почти касаясь губами дрожащего меха. — Твоя лисья сущность… она насколько честная, когда ты не контролируешь ситуацию? Потому что я планирую это выяснить. Прямо сейчас.       Ушки затрепетали от горячего шёпота. Свисающий с дивана под стол хвост пару раз ударил по мягкой обшивке.       — И что же ты имеешь в виду? — кицунэ прижал ушки к голове, подальше от этого настойчивого горячего шёпота, а собственные потемневшие глаза смотрели с интересом и озорством. — Я и моя лисья сущность — это вообще-то две части одного целого, Сенку-чан…       — Я имею в виду, — прошептал тот, касаясь губами прижатого чёрно-белого ушка, — что ты можешь сколько угодно говорить мне про две части одного целого. Но я вижу, как твой хвост бьёт по дивану, хотя лицо остаётся спокойным. Я чувствую, как твои пальцы сжимаются в моих волосах, когда я делаю вот так…       Он провёл языком по краю уха — медленно, едва касаясь, от основания до самого кончика. И тут же отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Гена целиком.       Дыхание у кицунэ сбилось, когда его ушко, и так прижатое к голове, ещё и нагло облизали… Асагири крупно задрожал под этим прикосновением, приоткрывая рот и тяжело выдыхая, пальцы в чужих волосах и правда сжались, слегка сильнее, чем требовалось. Но он всё ещё не растерял хитрый прищур и полуулыбку.       — Вообще-то нечестно… Говорить такое кицунэ… — Ген тихо хихикнул. Шумно выдохнул, словно собираясь с мыслями, и только потом пальцы его мягко выпутались из светло-зелёных волос, чтобы коготком нежно провести по нижней губе Ишигами. Подушечкой пальца надавить и оттянуть, как это сделал сам Сенку ранее.       — Твоё тело честнее твоих слов, — продолжил óни, и его ладонь с бедра переместилась выше, на талию, пальцы скользнули под край хаори, касаясь шёлка кимоно под ним. — И я хочу узнать, где заканчивается твой контроль и начинаешься ты настоящий. Без масок. Без всего этого лисьего театра.       Ген сладко вздрогнул от прикосновения к талии, прикрывая глаза и прикусывая себе нижнюю губу.       — Сенку-чан… Если бы я хотел сказать «нет»… Я бы сейчас под тобой не лежал… Ты так не думаешь?       — Я думаю, — выдохнул Сенку прямо в полураскрытые губы, — что ты лежишь здесь именно потому, что хочешь сказать «да». Только твой язык слишком занят подколками, чтобы произнести это вслух.       Он накрыл губы кицунэ своими — наконец-то без сдержанности, без медленного изучения. Глубоко, жадно, прикусывая нижнюю губу, которую секунду назад тот сам закусил. Саке, сладкий соус и что-то ещё, неуловимо пряное — вкус, который Ишигами готов был пробовать бесконечно.       Оторвался только тогда, когда воздух в лёгких закончился. Тяжело дыша, посмотрел вниз — на раскрасневшегося, взъерошенного кицунэ, чьи ушки наконец-то перестали прижиматься к голове и теперь просто беспомощно подрагивали.       — Знаешь, что самое паршивое в твоей лисьей натуре? — прошептал Ишигами хрипло, проводя ладонью по боку Гена, по рёбрам, сминая шёлк. — Ты даже сейчас умудряешься выглядеть так, будто это ты меня соблазнил. Хотя я точно помню, кто кого зажал на этом диване.       Кончик хвоста едва заметно дёрнулся — словно лис хотел сказать: «Ну-ну, продолжай». Но вслух он ничего не произнёс, только усмехнулся уголком губ и чуть расслабился под чужой ладонью, позволяя демону считать эту маленькую победу его собственной.       Сенку усмехнулся и коротко поцеловал кончик носа Асагири.       — Твоя взяла. Признаю. Ты меня довёл. И если ты сейчас скажешь, что это был твой план с самого начала, я не удивлюсь. Но знай — я тебе это припомню. Позже.       Ишигами потянулся к кувшину, убрав левую руку с бока Гена — ту самую, что только что сминала шёлк на его рёбрах. Правой он по-прежнему опирался о спинку дивана, нависая сверху, загоняя кицунэ в подушки, но теперь у того стало чуть больше пространства для дыхания. В кувшине ещё плескалось саке — достаточно, чтобы наполнить не одну чашку. Он долил тёко и, наклонившись, поднёс к его губам напротив.       — Выпей со мной. А потом я продолжу выяснять, насколько честной бывает твоя лисья сущность без контроля. Идёт?       Асагири тихо рассмеялся, и смех этот вышел чуть сдавленным — не столько от веса óни, сколько от неудобства позы, в которой он оказался.       — Ох, Сенку-чан, мне самую малость… Не очень удобно, — он сдул с лица зелёную прядь волос óни. — Раздавишь ведь. Дай хотя бы сесть.       — Извини, увлёкся, — произнёс Ишигами без капли раскаяния. Тёко отставил, приподнялся, перенося вес с чужого тела, и протянул лису руку. — Давай, перебирайся. Посажу тебя нормально. Заодно и такояки твои остывшие спасём от окончательной гибели.       Стоило Гену вложить когтистые пальцы в его ладонь, как Сенку потянул его на себя — плавно, но уверенно. Вместо того чтобы просто помочь сесть, он развернул кицунэ и усадил спиной к своей груди, между собственных разведённых колен. Хвост оказался перекинут через его бедро, тяжёлый и тёплый, а спина лиса прижалась к груди демона.       — Так удобнее? — поинтересовался он низко, почти в самое ухо, и протянул руку к лоточку, подхватывая его с края стола и ставя поближе к Гену. — Держи. Твоя добыча. Ешь, пока я не придумал, чем ещё занять твой рот.       Сам Ишигами взял свою чашечку саке, наконец-то сделал первый глоток за весь вечер — саке обожгло горло приятным теплом, — и свободной рукой огладил плечо кицунэ.       — Нет, ну… Если тебе удобно, то мне тоже, — Асагири облокотился спиной о чужую грудь, а ладонью о стол, тихо выдыхая. Хвостом ради приличия пару раз недовольно хлопнул по чужому бедру. — О, я сам придумаю, чем свой рот занять, не переживай.       Он недвусмысленно и откровенно заёрзал у Ишигами между ног, прижимаясь лишь ближе и устраиваясь удобнее. Основание хвоста слабо подрагивало.       — Запрокинешь голову назад — напою с рук, — добавил он будничным тоном, но с явной, ничем не прикрытой двусмысленностью. — Ты же просил «что покрепче». Или саке уже недостаточно крепкое для такого самостоятельного кицунэ?       Ген на секунду замер, обдумывая предложение. Затем медленно запрокинул голову, затылком упираясь в чужое плечо, и тихо произнёс:       — Всё ещё. Если ты угощаешь…       Ушки касались чужого лица, подрагивая. Ген приоткрыл рот в ожидании саке и высунул кончик языка, поддразнивая.       Сенку почувствовал каждое движение. Каждое ёрзание, каждое прикосновение основания хвоста, каждую дрожь пушистых ушек у своего лица. Кицунэ явно вошёл во вкус — теперь уже не скрываясь, не прикрываясь шутками, просто брал то, что хотел.       — Тише, — пробормотал он с усмешкой, на мгновение прижимаясь губами к чёрно-белой макушке между лисьих ушек. — Ты так ёлозишь, что я рискую пролить саке мимо.       Он поднёс чашечку к губам, набрал в рот глоток и, отставив посуду, склонился над запрокинутым лицом Гена. Ладонь легла на подбородок, фиксируя. Алые глаза встретились с голубыми.       Демон наклонился и аккуратно, почти невесомо, коснулся своими губами приоткрытых губ. Саке потекло медленно, тёплой струйкой — ровно столько, чтобы кицунэ успел проглотить. Не напиток. Поцелуй с привкусом рисового вина.       Оторвавшись, он провёл языком по собственной нижней губе и усмехнулся, глядя, как капелька саке скатилась по подбородку Асагири вниз, на шею.       — Тебе идёт.       Стёр каплю большим пальцем и поднёс его к губам лиса.       — Оближешь? Ты же у нас специалист по соусам и всему, что остаётся на коже.       Асагири прикрыл глаза, высовывая горячий влажный язык, слизывая каплю вина с чужого пальца, целуя подушечку, слегка прикусывая. Обнимая губами и облизывая целую фалангу. Руку завёл назад, касаясь пальцами виска Ишигами, слегка прогибаясь в спине и притираясь.       Сенку смотрел, как губы Гена обхватывают его палец, как язык скользит по фаланге, как клыки слегка прикусывают подушечку — и внутри что-то окончательно перегорело. Так перегорает фитиль у последнего, самого большого фейерверка в ночном небе: ещё секунда — и уже не остановить, не отменить, не сделать вид, что ничего не было. Только вспышка.       Он шумно выдохнул, опуская свободную руку на горло кицунэ — не сжать, просто положить, чувствуя, как под ладонью бьётся частый-частый пульс.       — Знаешь что, — произнёс Сенку низко, чуть охрипшим голосом, — я, кажется, был не прав. Твой язык не занят подколками. Он занят мной. И это, Ген… это самое честное, что ты сделал за весь вечер.       Ладонь с горла переместилась выше, на челюсть, чуть надавила, заставляя лиса сильнее запрокинуть голову и встретиться взглядом с алыми глазами.       — Твоя лисья сущность явно хочет большего, чем саке с рук. И знаешь, что я тебе скажу, мой дорогой кицунэ? Я тоже.       Он провёл костяшками по скуле Гена, убрал упавшую белую прядь за ухо.       — Кажется, от моего самоконтроля ничего не осталось, — произнёс он низко, без усмешки. — Полностью.       Асагири чуть повернул голову, косясь на него голубым глазом. Уголок губ дрогнул.       — Я заметил. И?       Сенку перевёл взгляд на неприметную дверь в углу бара — служебный вход во внутренний дворик, заросший виноградом. Дверь была старой, деревянной, с коваными петлями, и масляный свет лампы мягко отсвечивал на её тёмные доски.       — Там. Наедине. Никаких чужих ушей, никаких подколок на публику. Только ты, я, и всё, что мы оба хотим сказать друг другу — но без слов. Ты идёшь со мной, или мне придётся нести тебя на руках? Потому что второй вариант я тоже рассматриваю.       Ген тихо рассмеялся и поднялся с дивана — одним текучим движением, выбираясь из кольца рук и колен Ишигами. Поправил сбитый на плечах хаори, одёрнул рукава, пальцами расчесал спутанные волосы. Привычным, почти церемонным движением заправил ладони в широкие рукава — так, словно не он только что ёрзал на коленях óни и дразнил его кончиком языка.       Он сделал несколько шагов к двери — неспешных, плавных. Дверь была слегка приоткрыта, и масляный свет лампы ещё играл на старых досках, но в узкую щель уже сочился лунный свет. Когда Асагири приблизился, этот свет лёг на его плечи, скользнул по белому шёлку хаори и мягко очертил белые прядки, кончики ушек и пушистый хвост. Сямисэн звучал всё так же тихо, но теперь его мелодия казалась лишь далёким, почти невесомым фоном.       — Там должно быть сейчас очень красиво, — сказал Асагири, и в его голосе мелькнула та же интонация, с какой он полчаса назад говорил «такояки не соблазняют». — Ночь только набирает обороты.       Он подмигнул — легко, почти незаметно, — и скользнул в приоткрытую дверь, не вынимая рук из рукавов хаори. Наружу, в лунный свет. Последним, что увидел Сенку, был кончик белого хвоста, мелькнувший в проёме и исчезнувший в темноте.       Ишигами проводил его взглядом. На столе остались недопитое саке и остывшие такояки. И целый ворох недосказанностей, которые он больше не собирался оставлять на потом. Поднялся, бросил на стол несколько монет — с лихвой, чтобы бармен не обиделся, — и двинулся следом за хвостом, мелькнувшим в дверном проёме.