Волчонок станет волком

Дин Винчестер

      Я жму на газ так, будто если разогнаться ещё сильнее, можно догнать собственную ярость и свернуть ей шею. Импала рычит, асфальт Бейкон-Хиллс тянется под фарами серой кишкой, а у меня в голове только одно имя.              Ева. Моя дочь. Чёртова умница. Идиотка. Всё сразу.              И самое хреновое во всём этом даже не Бейкон-Хиллс. Не оборотни, не друиды и не город, который давно пора стереть с карты. Самое хреновое, что она ещё не готова. Она только-только узнала, что мир не ограничивается лекциями, кофе навынос и обычными кошмарами. Что монстры — не метафора. Что серебро, соль и железо — это не из учебника по химии.              И стреляет она, если честно, паршиво.              Я сам это видел. Рука дрожит, отдачи боится, целится слишком долго. Она старается, чёрт возьми, но старание не спасает, когда тебе рвут горло.              Импала рычит, асфальт летит под колёсами, а я прокручиваю в голове десяток сценариев, где всё идёт не так.              — Дин, — Сэм говорит спокойно, намеренно спокойно, — ты сейчас не думаешь, ты взрываешься.              — Потому что она не должна быть там! — рявкаю я, — не сейчас. Не одна. Она ещё даже не поняла, во что влезла.              Сэм молчит пару секунд, потом осторожно:              — Она узнала правду совсем недавно. И именно поэтому она не могла просто сидеть и делать вид, что ничего не происходит.              — Отличный аргумент. Особенно если хочешь объяснить это патологоанатому, — я криво усмехаюсь.       Он бросает на меня взгляд. Тяжёлый, но без осуждения.              — Ты не можешь запереть её дома навсегда.              — Ага, по твоей милости, — бросаю я, — у меня это прекрасно выходило. До того момента, как ты решил использовать мою дочь как рычаг.              Сэм напрягается. Вот теперь — по-настоящему. Я чувствую это кожей.              — Дин…              — Нет. Даже не начинай, — перебиваю, сильнее вжимая газ, — давай честно. Ты не «случайно» рассказал ей. Не из заботы. И не потому, что она «должна была знать».              Он молчит. И это молчание громче любого оправдания.              — Ты сделал это, потому что знал, — продолжаю я, голос становится ниже, холоднее, — знал, что если моя дочь окажется в этом дерьме, я рвану к ней. Не за твоей душой. Не за твоим спасением. А к ней.              Я резко бью ладонью по рулю.              — Ты выбрал самый грязный способ меня остановить!              Сэм наконец смотрит на меня. Не оправдывается. Не злится. Просто смотрит — и этого достаточно, чтобы я понял: да. Так и было.              — Ты использовал её, — говорю я глухо, — девчонку, которая ещё вчера думала, что монстры — это байки. Которая стреляет так, что мишень, блядь, сочувствует. Ты втянул её, потому что знал — я не рискну.              Он сжимает челюсть.              — Мне нужно было отвадить тебя от себя, — тихо говорит брат, — я уже объяснял свои мотивы и просил прощения. Могу еще раз.              — Поэтому ты поставил под удар моего ребёнка? Свою племянницу? — я почти рычу, — отличный план, Сэм. Просто охуенный.              Машину слегка ведёт, я ловлю руль, даже не замечая этого.              — Тут направо, — вдруг подаёт голос Сэм, — до конца улицы и налево. Пятый дом.              Я автоматически кручу руль и только потом до меня доходит, что именно он сказал. Бросаю на него взгляд, на секунду полностью растеряв злость. Слишком неожиданно. Слишком… чётко. Как будто он здесь уже был. Или, по крайней мере, давно держал это в голове.              — Ты откуда знаешь? — спрашиваю я, уже без рыка. Почти нормально.              Сэм поднимает телефон, экран светится в полутьме салона.              — Джо написала адрес, — отвечает он и пожимает плечом, будто это самая обычная вещь в мире. А потом, чуть тише, добавляет: — После твоего ора она не рискнула снова с тобой связываться.              Я хмыкаю и снова смотрю на дорогу. Вот тебе великий и ужасный Дин Винчестер. Людей пугаю не хуже любой твари из бестиария.              — Умная девочка, — бурчу я, — значит, хоть кто-то в этом городе соображает.              Мы едем дальше молча. Фары выхватывают из темноты аккуратные домики, чужие жизни, чужое спокойствие. И где-то среди этого всего — моя дочь. В городе, который слишком часто перемалывает тех, кто не знает правил.              Я сбрасываю скорость.              — Пятый дом, говоришь, — повторяю больше для себя.              Если Ева сейчас за этой дверью, целая и живая, я, возможно, даже не начну орать сразу. Возможно.              Я влетаю в дом так, будто всё ещё на охоте, и тут же почти врезаюсь в женщину в форме медсестры. Рефлекс срабатывает раньше головы и я успеваю затормозить, а взгляд сам цепляется за бейджик на груди: «Мелисса МакКолл».              И всё. Как будто кто-то щёлкнул тумблером.              В голове вспыхивает картинка — больничный коридор, стерильный свет, запах антисептика. Она тогда шла чуть впереди, говорила спокойным голосом, а я едва слышал слова, потому что всё внутри грохотало. «Ваша дочь в палате. Она в сознании». Именно она проводила меня к Еве. Именно она смотрела так, как смотрят люди, которые видели слишком много чужой боли, чтобы пугаться ещё одной.              Запал гаснет мгновенно. Не полностью, но достаточно, чтобы я просто… залип.              Я моргаю. Потом ещё раз.              Смотрю на неё, как идиот, которого выдернули из одного кошмара и сунули в другой, слишком знакомый.              А что тут вообще скажешь?              — …Вы, — наконец выдавливаю я, и это звучит тупо даже для меня.              Самая неожиданная встреча, чёрт возьми.       Город оборотней, друидов, моя дочь в эпицентре всего этого — и медсестра, которая уже однажды держала меня на ногах, когда я был в шаге от того, чтобы развалиться.              Мир определённо любит издеваться.              — Здравствуйте, мистер Винчестер, — устало улыбается она.              И эта улыбка сразу многое объясняет. Пока я гнал Импалу так, будто чёрт дышит в спину, она успела отработать смену. Больница, пациенты, кровь, чужие страхи — всё по расписанию. А теперь вот стоит здесь, в собственном доме, и держит щиты так, будто это продолжение рабочего дня.              Я машинально скольжу взглядом по комнате. Соль по периметру. Символы, аккуратно, без показухи. Чья работа? Евы, Джо или и сама Мелисса знает, что к чему?              Снова думаю о том, кто сейчас под этой крышей. Одна охотница, которая реально знает, во что лезет. И одна пигалица, которая только вчера узнала, что мир — это не лекции и дедлайны, а сегодня уже возомнила себя кем-то вроде Джо. Смелая. Упрямая. Совершенно не готовая.       Я сглатываю и перевожу взгляд обратно на Мелиссу.              — Где она? — спрашиваю уже тише. Без рыка и без давления.              Потому что если уж эта женщина впустила Еву в свой дом и подняла щиты, значит, всё действительно серьёзно. И орать тут — не вариант.              — В гостиной, — она кивает вправо.              Я уже собираюсь рвануть туда, когда её пальцы неожиданно смыкаются на рукаве моей куртки. Хватка не охотничья, не агрессивная — человеческая. Такая, какой хватают, когда очень не хотят, чтобы ты сделал глупость.              — Я понимаю вашу злость и переживания, — говорит МакКолл тихо, но жёстко. Уставшая улыбка исчезает, остаётся только правда. — Я прохожу это с сыном каждый день.              Она делает паузу, словно даёт мне шанс выдохнуть. А я не выдыхаю.              — Но он ещё не попадал в ситуацию, где его девушка лежит в реанимации и борется за жизнь, — продолжает женщина, — а Ева сейчас варится именно в таком дерьме.              Слова бьют точно. Без лишних эмоций. Почти по-врачебному.              — Прошу вас, — добавляет она уже совсем тихо, — подумайте об этом, прежде чем говорить с ней.              Я не отвечаю. Просто стою и смотрю в пол, пока её рука медленно разжимается и отпускает меня.              И в голове тут же всплывает образ этого парня. Тома… вроде так. Футболист, высокий, атлетичный. И рассказы Бобби — как Ева сбегает к нему регулярно, как у неё вдруг появляется этот дурацкий блеск в глазах.              Я не знаю, насколько она влюбчивая. Может вообще ветренная, как и я. Но она с ним вроде почти полгода, а для подростка это почти полжизни. И если сейчас этот парень между жизнью и смертью, если она каждую минуту ждёт новостей, сидя в доме, полном соли и чужих страхов… то ей и так хреново. Без моего крика. Без моего гнева. Без этой идиотской, недоученной, детской охоты, в которую она влезла, пытаясь быть сильнее, чем готова.              Я медленно выдыхаю. Впервые за весь путь. И понимаю, что сперва я должен быть отцом. Хотя бы раз в жизни. Впервые в жизни, если уж быть правдивым с самим собой.              Оказавшись в гостиной, я невольно торможу шаг.              Чудо-компашка во всей красе. Все как на подбор — подростки. Слишком молодые лица, слишком серьёзные глаза. Те самые, которые появляются, когда детство заканчивается резко и без предупреждения. Кто-то сидит, кто-то стоит, кто-то делает вид, что просто ждёт, а на деле прислушивается к каждому шороху, будто сейчас из стен полезет очередная тварь.              И среди них Джо Харвелл. Не девчонка. Не «пытаюсь казаться взрослой». Полноценная Джо. С выправкой, с этим цепким взглядом охотницы, которая уже слишком много раз видела, чем всё заканчивается. Она здесь выглядит как якорь реальности среди сборища тех, кому ещё рано тащить на себе такой груз.              Я скользну взглядом по всем сразу, автоматически считывая, кто где, кто как сидит, у кого руки напряжены, у кого — дрожат. Привычка, от которой не избавиться. И только потом замечаю Еву.              Живая. Целая. Но не нормальная. Слишком тихая. Слишком собранная для человека, у которого внутри всё должно быть в клочья.              Господи, что же вы тут все устроили…              — Ев, — раздаётся за моей спиной голос Сэма.              И она реагирует мгновенно. Вскидывает голову так резко, будто её дернули за невидимую нить, и прожигает взглядом нас обоих. Меня особенно. В этом взгляде всё вперемешку: вина, злость, страх и что-то ещё, более тёмное. Что у неё сейчас в голове — хрен его знает, но мне это совсем не нравится.              — Я облажалась, — тянет она глухо, уставившись куда угодно, только не на меня.              И даже Сэма обходит взглядом. Как будто если не смотреть, то и реальность можно отодвинуть. Как будто нас здесь нет.              А потом она закрывает лицо ладонями. Маленький, до боли знакомый жест. Детский. Совсем не охотничий.              — Всё плохо, — сдавленно говорит дочь, — очень плохо.              И вот тут у меня внутри что-то ломается окончательно.              Не потому что она «облажалась». А потому что она признала это. Не с вызовом. Не с упрямством. А так, как признаются, когда уже не вывозят.              Я делаю шаг вперёд. Медленно. Без резких движений, будто подхожу к напуганному зверьку.              — Эй, — говорю я тише, чем планировал, — посмотри на меня.              Она не смотрит. Плечи дрожат, дыхание сбивается.              — Ев, — повторяю, — ты жива. Ты здесь. Это уже не «всё плохо».              Я опускаюсь напротив неё, чтобы быть на одном уровне. Не сверху. Не как охотник. Как отец.              — Ты не одна, — продолжаю я, — и сейчас ты ничего не обязана объяснять. Ни мне. Ни Сэму. Ни кому-то ещё.              Она всё ещё закрывает лицо, но чуть кивает. Почти незаметно.              — Мы разберёмся, — добавляю уже твёрже, — сначала с тем, что сейчас. Потом со всем остальным.              Пауза тянется, тяжёлая, вязкая.              — Просто… — выдыхает Ева из-под ладоней, — я правда думала, что смогу помочь.              Вот оно. Вот откуда всё это. Я сжимаю челюсть и киваю.              — Знаю, — говорю честно, — и это нормально. Я в твоем возрасте тоже хотел помогать всем и всегда, не оглядываясь на свои силы. Всегда думал, что их больше, чем мне кажется. Но это не так работает. Я тоже лажал. Причем постоянно. А отец меня вытаскивал. Я набивал шишки и учился таким образом. Так что считай, что идешь по стопам семьи.              И впервые за весь вечер мне кажется, что она чуть-чуть, совсем чуть-чуть, начинает дышать ровнее.       

Ева Винчестер

      После слов отца о его косяках мне действительно полегчало. Как будто грудь наконец отпустило, и я снова смогла дышать нормально, не через сжатые зубы. И в этот момент до меня дошло: моя фамилия, пусть и проклятая высшими силами, но до смешного человечная.              Кто-то из старших представителей семейства берёт на себя ответственность, пусть с опозданием, пусть через боль и признание собственных ошибок. И, возможно, именно это — самое неожиданное и самое ценное наследство из всех.              — Дин, — вдруг окликнула моего отца Джо, и тот, пусть и нехотя, но всё-таки обернулся к ней, — нам бы переговорить.              Он кивнул, ещё раз окинул меня тревожным, почти болезненным взглядом, поднялся и последовал за Харвелл. Освободившееся место тут же занял Сэм. Он наклонился ближе, заглядывая мне в глаза с таким тихим, аккуратным пониманием, будто действительно знал, как это — когда внутри всё ломается и ты остаёшься с этим один.              И в этот момент в голове вспыхнуло воспоминание. Страница из книги об их жизни, которую я когда-то прочитала слишком внимательно.              Джессика.              Он ведь правда думает, что я сейчас там же. В том же месте, где был он сам после её смерти. Собранная снаружи. Пустая внутри. И отчаянно старающаяся не рассыпаться прямо на глазах у других.              Только вот его любовь к ней была всеобъемлющей, настоящей, такой, какой у меня никогда не было. А я Тома не любила. Ни тогда, ни сейчас.              Если быть совсем честной — я вообще никогда не испытывала к противоположному полу ничего похожего на это чувство. Мой максимум — странная, местами нездоровая симпатия, привычка, привязанность к Айзеку. И то… уже в прошлом. Выжжено, выдохлось, осталось где-то за спиной вместе со всем, чем я больше не хочу быть.              Даже та недавняя ревность — глупая, резкая, неожиданная давно похоронена. Завалена тяжёлым, липким чувством вины за Тома. За то, что он пострадал из-за меня. За то, что оказался не в том месте и не с тем человеком.              И это чувство куда сильнее любой любви. Потому что от него не отмахнёшься и не спрячешься. Оно не красиво. Оно просто давит.              — Есть виски? — внезапно спрашивает Сэм и обводит всех по очереди внимательным взглядом.              Мелисса, стоявшая дальше всех, просто кивает, даже не задавая вопросов.              — Можете принести полный стакан? — добавляет он после короткой паузы и, будто передумав на полуслове, уточняет: — А лучше бутылку.              Я смотрю на дядю ошеломлённо. Он что… серьёзно решил воспользоваться методами успокоения, которые мой отец довёл до сомнительного совершенства? Или это виски для него самого?              Сэм перехватывает мой взгляд и чуть заметно качает головой. Не резко. Спокойно. Почти успокаивающе. Так, как делают люди, которые уже бывали в этом аду и знают, что иногда слова — не лучший выход.              Миссис МакКолл ставит на кофейный столик в своей гостиной уже начатую бутылку виски и два стакана. Сэм тут же берёт бутылку, наливает первый — до краёв — и молча протягивает мне.              А нет. Всё ясно. Реально перенял замашки брата в вопросах воспитания. Прекрасно, блять. Меня спаивают собственные родственники, лишь бы я не расклеилась окончательно. Семейная терапия по-винчестеровски, версия «алкоголь и молчаливое присутствие».              Хотя… в прошлый раз это действительно помогло. Не вылечило — но дало возможность просто прийти в себя. Перевести дыхание. Перестать дрожать.              Может, он думает, что и сейчас сработает?              Я почти залпом опрокидываю стакан под взволнованный взгляд дяди и с грохотом ставлю его на стеклянную поверхность стола. Сэм без комментариев наполняет уже оба. До того же уровня. Без вопросов.              Мы выпиваем одновременно.              Жжёт горло, в голове на секунду становится пусто — не хорошо, не плохо, просто… тише. Я машинально выдыхаю.              Мой взгляд цепляется за лицо Скотта — понимающее и сожалеющее. Такое, каким смотрят, когда не лезут с советами, потому что знают, что сейчас не время.              Потом в кадр попадает Кира. Совершенно охреневшая от винчестеровских способов «успокоения». Она смотрит то на бутылку, то на нас, будто пытается решить, это реальность или какой-то очень странный сон.              И где-то между вторым глотком и чужими взглядами я понимаю: да, это ненормально. Но, чёрт возьми, именно так эта семья и держится на плаву.              — Ещё? Или готова говорить? — спрашивает дядя, покачивая бутылку в руке так, будто предлагает не алкоголь, а выбор между правдой и временной тишиной.              — Ещё, — тяну я и даже не пытаюсь сделать вид, что сомневаюсь.              И мысленно благодарю свой организм за быстрое опьянение. За то, что границы внутри размываются быстрее, чем обычно. За то, что слова перестают царапать изнутри и становятся просто словами, а не минным полем.              Сэм коротко кивает, словно именно этого и ждал, и снова наливает.              Очередная порция виски оседает в желудке, и голова наконец становится пустой и странно лёгкой. Мысли больше не носятся стаей, не сталкиваются лбами, не требуют немедленных ответов.              Тревога, которая всё это время сжимала сердце, потихоньку отпускает. Не исчезает полностью — просто ослабляет хватку, позволяя вдохнуть глубже, чем раньше.              Я поднимаю взгляд на Сэма и едва заметно киваю. Он понимает сразу же. Без слов, без уточнений, без своего фирменного «ты уверена?».              Да. Теперь — да. Я готова к диалогу.              — Я могу попросить вас оставить нас наедине? — дядя медленно обводит взглядом всех присутствующих.              И они кивают. Один за другим. Без споров, без лишних вопросов. Все, кроме Эллисон.              Она смотрит на нас с прищуром, и в этом взгляде слишком много недоверия, чтобы его можно было списать на обычную настороженность. Я её понимаю. Слишком хорошо понимаю. Учитывая то, что она нашла. И то, что уже предлагала, как выход.              — Арджент остаётся, — говорю я.              Эллисон не тратит ни секунды на раздумья. Тут же подскакивает к нам и с грохотом опускает книгу на кофейный столик. Настолько резко, что бутылка и наши стаканы даже вздрагивают, будто тоже не в восторге от происходящего.              Сэм лишь косится на книгу и всё-таки берёт её в руки. Сосредоточенно пробегает глазами по строчкам, хмурится всё сильнее, а потом с откровенным неверием смотрит сначала на Эллисон, потом на меня. Он даже рот открывает — явно собирается высказать всё, что думает о прочитанном, — когда я на долю секунды замечаю движение у него за спиной. Айзек.              Я не успеваю ни вдохнуть, ни предупредить.              Лейхи хватает моего дядю за ворот куртки и с силой дёргает назад. Сэм падает на спину, ударяется о пол, а Айзек уже в следующее мгновение оказывается на одном колене над ним и заносит кулак. Первый удар. Второй. Третий.              Хруст. Мокрый звук. Бровь у Сэма расползается, нос ломается почти без сопротивления, кровь тут же заливает лицо. А Айзек не останавливается. В нём нет слов, нет колебаний — только чистая, ослепляющая ярость.              Меня накрывает оцепенение. Полное. Глухое. Потому что картинка слишком знакомая. Потому что когда-то я сама так же била дядю. С той же ненавистью, тем же отчаянием, когда он пытался привести меня в чувство и показать, что больше не опасен для меня.              — Скотт! — кричит Эллисон, но к взбесившемуся оборотню она не подходит.              В комнату вместе со Скоттом влетает и Дин. Отец действует мгновенно — выхватывает пистолет из-за пояса, и я безошибочно узнаю в нём Кольт.              Мы с МакКоллом кидаемся одновременно, даже не переглянувшись. Я встаю лицом к отцу, Скотт — спиной к моей спине. Где-то за нами раздаётся хруст, ломается мебель, что-то тяжёлое летит на пол, но я не отвлекаюсь. Всё внимание на оружие и на руки Дина.              — Айзек! — рык Скотта пробирает до дрожи.              Такой голос невозможно игнорировать. От него напрягается всё тело, будто воздух в комнате стал плотнее. Так вот что имела в виду Эллисон? Истинный альфа? Охренеть… если да — теперь я это понимаю.              Дин вдруг теряет всю свою суровость. Чуть наклоняется в сторону и выглядывает из-за моего плеча. И тут же удивлённо вскидывает брови.              Я резко оборачиваюсь. Айзек сидит на полу, среди рассыпанных книг и обломков полок. Глаза всё ещё мечут молнии, ярость никуда не делась, но он не встаёт. Не решается.              А Скотт стоит над ним. Спокойный. Собранный. Уверенный. Смотрит несколько секунд, будто проверяя что-то только ему понятное, и, удостоверившись, протягивает Айзеку руку.              Сэм кое-как принимает сидячее положение и теперь опирается спиной о диван. Вытирает кровь рукавом куртки — грубо, без церемоний, будто это вообще не его лицо сейчас выглядит так, словно по нему проехались. Через пару секунд рядом с ним на колени опускается Мелисса и уже открывает аптечку, быстро, привычно, без лишних эмоций.              — Какого хрена?! — взрываюсь я в этой донельзя тихой гостиной и делаю шаг в сторону тяжело дышащего Лейхи. Впиваюсь в него требовательным взглядом, не моргая.              — Ты после поездки с ним попала в больницу с огнестрелом! — рявкает он в ответ и резко машет рукой в сторону Сэма, — он пытался тебя убить в том подвале!              Слова ударяют не хуже кулака. Похороненные воспоминания пробиваются на свет. Я глупо хлопаю ресницами, силясь осознать услышанное. Не вторую часть — первую. Откуда? Откуда он знает?              В комнате повисает плотная, липкая тишина. Я чувствую её кожей. У всех явно вопросов хоть отбавляй, но никто не торопится их озвучивать. Будто каждый боится, что если заговорит, тоже отхватит порцию агрессии от оборотня.              И именно в этот момент раздаётся шокированный голос Джо:              — Что, прости?              — Что слышала! — не унимается Айзек и резко переводит взгляд на Харвелл. В жёлтых глазах вспыхивает злость, сырая и неконтролируемая. — Ты думала, что я монстр? Так погляди на настоящего!              Он делает шаг вперёд, и я кожей чувствую, как воздух снова натягивается, как струна.              — Что должно произойти с человеком, — продолжает он, почти рыча, — чтобы он напал на близкого?! А?!              Айзек резко вскидывает руку, указывая куда-то между Сэмом и всеми нами сразу.              — Ты же знаешь Винчестеров, — бросает он девушке, уже не скрывая ярости, — так давай. Объясни это! Объясни, почему они считают нормальным стрелять в тех, кто беззащитный!              В комнате повисает тяжёлая, опасная тишина. Та самая, после которой либо говорят правду, либо снова начинается бойня.              Джо сжимает челюсть. Я вижу — она не отступает, но и не бросается в ответ. Скотт напрягается за спиной Лейхи, готовый вмешаться в любую секунду. Дин молчит, слишком молчит. А Сэм, сидя у дивана, наконец поднимает взгляд.              Уставший. Побитый. Чёртовски серьёзный.              — Я не пытался её убить, — хрипло говорит Сэм, и этот голос режет тишину хуже крика, — в первый раз. Но… я действительно выстрелил.              Все взгляды мгновенно устремляются к нему. Он смотрит прямо на Айзека.              — Я понимаю, почему ты взбесился. Правда. Но если ты ещё раз поднимешь руку из-за того, что ты не знаешь всей картины — мы уже не договоримся.              И в этот момент я наконец нахожу голос.              — Хватит, — говорю я тихо, но так, что меня слышат все, — все.              Я делаю шаг вперёд, вставая между ними.              — Он не мой палач. А ты не его судья. Если мы сейчас начнём мериться тем, кто из нас больший монстр — эта комната просто не выдержит.              Лейхи окидывает меня каким-то нечитаемым взглядом и под конвоем в лице МакКолла покидает комнату. Я облегчённо выдыхаю — хотя бы это закончилось относительно благополучно.              Мелисса продолжает обрабатывать раны моему дяде. Делает всё правильно, но будто нарочно где-то давит сильнее, где-то цепляет свежую, особенно болезненную ссадину. Вид у неё такой, словно она с радостью бы бросила это занятие, если бы не проклятая врачебная привычка — не оставлять человека в беде, даже если он сам эту беду на себя накликал.              Дин неотрывно смотрит на меня. Застыл, как перед выстрелом. Чего он там уже себе навыдумывал хрен его знает, но в этом взгляде слишком много ожидания и слишком мало слов. Эллисон спокойно опускается в кресло. Спина прямая, лицо собранное, только зрительного контакта она избегает вообще со всеми. Кира и вовсе вжалась в стену и старается не отсвечивать — будто если стать тенью, всё это исчезнет само собой.              А вот Джо…              Она сначала долго, тяжело буравит взглядом Сэма, а потом делает шаг вперёд и отвешивает ему такой подзатыльник, что у того дёргается голова.              — Ещё раз на прямой вопрос «что у вас происходит» вы мне соврёте, — её голос звенит от обиды и злости, — я каждого из вас сдам Бобби и посоветую запереть вас в бункере.              В комнате снова становится тихо. Но это уже другая тишина — не взрывоопасная, а уставшая.              И я вдруг понимаю: Джо что-то знала. Просто её бортанули, когда она хотела помочь.              — А теперь, когда все хоть как-то успокоились, давайте поговорим о насущной проблеме, — предлагаю я и присаживаюсь на подлокотник кресла, которое заняла Арджент., — Ногицунэ. — Произношу я чётко, намеренно спокойно, — вы что-нибудь слышали о таком?              Сэм медленно поднимает на меня взгляд — внимательный, тяжёлый, охотничий. Такой, каким он смотрит, когда слово проблема означает «будет больно и долго».              — Лиса-дух, — наконец говорит он — Яяпонская мифология. Паразит. Питается хаосом, болью, человеческими решениями, которые потом невозможно откатить.              Дин хмурится.              — Типа демона?              — Не в привычном понимании демон, — тяну я. Пусть я и не видела ни одного представителя ада вживую, но в теории за это время поднаторела достаточно, чтобы понимать разницу.              — Моя мама говорила… — раздаётся тихий голос Киры.              И этого хватает, чтобы все мгновенно переключились на неё.              Кира заметно ёжится под взглядами, но всё же отталкивается от стены и делает пару шагов вперёд. Говорит неуверенно, будто боится перепутать слова, но в её голосе нет истерики — только память, переданная по наследству.              — Ногицунэ — это тёмный дух-лиса, — начинает она, подбирая формулировки, — они появляются после… больших трагедий. Войны, катастрофы, массовые смерти. Там, где много боли и злобы сразу.              Она делает паузу, сглатывает.              — Он не охотится напрямую. Ему неинтересно просто убивать. Он питается страданием, которое люди причиняют друг другу. Манипулирует. Подталкивает. Заставляет выбирать между плохим и ещё худшим.              Сэм медленно кивает, словно каждая фраза ложится на уже знакомую схему.              — Моя мама говорила, что ногицунэ особенно любят игры, — продолжает Кира тише, — загадки, условия. Они могут годами не проявляться напрямую, просто дергать за ниточки.              — Джо пересказала в двух словах отчего нельзя просто завалить пацана, — хмыкает отец, — я не в восторге, конечно, но раз уж начали играть в миссию спасения, то давайте, накидывайте варианты.              — Вообще-то можно, — подаёт голос дядя, и в комнате сразу становится на пару градусов холоднее, — контролируемая остановка сердца. Дух выпрыгнет из него моментально, а новый сосуд мы ему предоставим. Ну, не знаю… какого-нибудь чувака из камеры смертников.              Кира ошарашенно смотрит на Сэма, будто он только что предложил принести в жертву котёнка.              — То есть… вы предлагаете всё же убить человека?              — Так мужик и так труп, — пожимает плечами отец с той самой интонацией, от которой хочется либо смеяться, либо вмазать ему, — какая разница, как он сдохнет? На электрическом стуле или от нашей руки?              В комнате повисает пауза. Тяжёлая. Неприятная. Та самая, где никто не спешит соглашаться, но и возразить сразу не выходит.              — Разница есть, — тихо говорю я, прежде чем кто-то ещё успевает открыть рот, — потому что в одном случае это план, каким бы кривым он ни был. А в другом — мы решаем, кто пойдёт под нож.              Я смотрю сначала на Дина, потом на Сэма.              — И если мы один раз скажем себе, что «он всё равно труп», — продолжаю я, — то дальше вопрос будет только в формулировках. «Он плохой». «Он опасный». «Он мешает».              Сэм поджимает губы. Видно, что он не в восторге, но и отмахнуться не может.              — Это рабочий вариант, — упрямо говорит он, — жёсткий, но рабочий. Ваш друг выживает. Дух остаётся без тела.              — На несколько секунд, — вмешивается Эллисон, не поднимая взгляда, — а потом у нас на руках будет ногицунэ в новом сосуде. И если он сбежит…              Она не договаривает. И не нужно.              — И ещё, — добавляет Скотт, вернувшийся со второго этажа, — вы не знаете, как он выйдет. И что он утащит с собой из Стайлза. Это не демон. Это паразит. Он может оставить после себя пустоту.              Снова тишина.              — Значит так, — наконец подытоживаю я, — этот вариант крайний. Самый последний. Когда других уже не останется.              Я смотрю на всех по очереди.              — До этого момента мы ищем способ вытащить дух, не убивая никого. Ни Стайлза. Ни кого-то ещё.              — А если втянуть его в свою игру? — голос Айзека теперь звучит неожиданно ровно, рассудительно. Я тут же смотрю на него. Парень стоит на ступеньках и крепко сжимает перила. — В заведомо проигрышную для ногицунэ игру.              — Например? — Джо подхватывает сразу, и в её голосе уже не настороженность, а настоящий интерес.              — Ну мы же волки, а он лиса, — напоминает Лейхи, — все хищники. Та же охота.              — Без обид, пацан, — фыркает отец, — но я тебя пока даже близко к социуму не подпущу. Ты какой-то… дикий.              — Я просто!.. — Айзек вспыхивает, делает шаг вперёд, но тут же осекается. Закрывает глаза, словно пересобирая себя заново. Когда снова смотрит на нас, голос уже тише: — Ничего.              Я вздыхаю и вклиниваюсь раньше, чем это скатится в очередной конфликт.              — Подожди. Он не про «броситься и рвать», — говорю я, глядя на Дина, — он про механику.              Перевожу взгляд на Айзека.              — Ты имеешь в виду охоту с правилами, да?              Лейхи кивает. Один раз. Коротко.              — Ногицунэ не может сопротивляться игре, — продолжает он, осторожнее подбирая слова, — ему нужно чувствовать, что он ведёт. Что он умнее. Быстрее. Что он загоняет добычу.              — А на самом деле… — подхватывает Сэм, начиная понимать, — он сам идёт в ловушку.              — Ложные следы, — добавляю я, — приманки. Выбор без выбора.              — И финальная точка, — тихо говорит Скотт, — где он уверен, что победил.              В комнате снова повисает пауза, но уже другая. Рабочая.              — То есть, — медленно тянет Дин, — мы даём ему поиграть в хитрую лису…              — …а сами делаем то, что всегда делали хищники, — заканчиваю я, — загоняем.              Айзек поднимает на меня взгляд. В нём ещё есть напряжение, злость никуда не делась окончательно, но теперь поверх неё — фокус.       Джо медленно кивает.              — Ладно, — выдыхает она, — это уже похоже на план.              Отец смотрит на Айзека ещё пару секунд, потом хмыкает.              — Всё ещё дикий, — бурчит он, — но, блять… мыслит как охотник.              — Поздно, — тихо говорит Эллисон.              И в этом голосе столько сломанного, что у меня внутри что-то неприятно ёкает. Я резко оборачиваюсь к ней и сразу вижу — дело не в словах. В её взгляде. Потерянном, стеклянном. Она не отводит глаз от экрана телефона, будто тот сейчас единственное, что удерживает её в реальности.              Скотт реагирует быстрее меня. Почти рывком выхватывает мобильный из её рук. Пробегается взглядом по экрану — одна секунда, вторая.              И вся его только что собранная решимость осыпается. Плечи чуть опускаются. Челюсть сжимается.              — Лидия у Стайлза, — глухо говорит он.