Мне не хватает времени

Пётр родился там, где земля не оттаивает никогда. Дома из тёмного дерева, окна маленькие, чтоб тепло не выдувало. Мать звали Елена. Высокая. Руки в трещинах от трав, от кореньев, от воды ледяной. Соседи приходили лечится. Она шептала над больными, поила отварами, вытягивала лихорадку. Плату не брала, только хлебом, молоком, иногда просто за спасибо. Когда вдруг умерло половина скота, люди испугались. Двенадцать коров за одну ночь. Туши серые, языки распухшие. Ветеринар сказал, что отрава. Кто-то шепнул "– Ведьма. " Староста Тихон был в легком замешательстве, глазки бегали. Он повёл толпу вечером, на закате. Факелы, вилы, палки. Мать не убежала. Сидела на пороге, гладила Петра по голове. –Не бойся, — Сказала она— Я буду там, где тепло. А ты живи. Будь счастлив... Озеро замёрзшее. Столб вкопанный. Старый. В прошлый раз здесь коня обрабатывали умершего коня, хозяин прощался с любимым жеребцом. Теперь женщина. Солома, дрова сырые, долго разгорались. Петр стоял в толпе. Руки сжаты. Зубы стучат не от холода. Мужчины держат его за плечи. –Не гляди– Говорил кто-то за спиной, но не слышал. Не хотел. Он глядел. Глядел, как огонь лижет подол, как дым застилает лицо, как мать открывает рот для крика, но не кричит, улыбается. Парень запоминал всех. Кто стоял в первом ряду. Кто подкладывал дрова. Кто кричил оскорбления в сторону ведьмы. Старосту запомнил особенно. Тихон стоял с крестом в руках. Читал молитву. Губы двигаются, а глаза пустые. Петю отпустили, когда мать рухнула в золу. Он подошёл. Обугленные кости, череп расколотый. Запах горелого мяса Гуменник запомнит это навсегда. Десять лет он это нюхал. Во сне. Наяву. В каждой таверне, где жарят мясо, его выворачивало. Он стал худой, злой, молчаливый. Работал на мельницах, в портах, в бандитских притонах. Научился убивать. Первый раз ножом. Мужик в грязной рубахе хотел отобрать кошелёк. Пётр ударил снизу, под рёбра. Кровь тёплая, липкая. Гуменник вытер нож о штаны убитого и ушёл. Не оглянулся. Через десять лет он вернулся на родину. Ночью. Спустился в колодец на верёвке. Мешок белого порошка яда который купил у старухи на болотах, сыпанул. Потом во второй колодец, потом в третий. Через три дня начался мор. Люди корчились, блевали, умирали по двое. Пётя снял комнату на окраине. Смотрел в окно и ничего не чувствовал. Когда умерла старуха, которая поила его молоком ничего. Когда слёг кузнец, который учил держать молот ничего. Тихона взял последним, тот уже лежал. Гуменник выволок его на улицу за шиворот, по лестнице, по снегу. Привязал к тому же столбу. На том же озере. Лёд тонкий, трещит но держит. Тихон очнулся от холода. Когда увидел Петра заплакал. — Я не хотел. Люди требовали. Если не я, то кто? Пётр молчал, потом начал пытать. Не быстро, не жестоко. Методично. Каждую кость отдельно, каждый зуб, каждый ноготь. Тихон орал, молился, звал маму, а под утро умер. Петя сидел рядом, смотрел на огонь, потом встал и ушёл. Дом спалил на прощание.

***

Илья родился там, где война была далёким словом. Дома из белого камня, улицы чистые, река с мостками для купания. Отец был хорошим кузнецом. Руки огромные, голос громкий, смех разливался на всю деревню. Мать умерла рано, Малинин её почти не помнил. Он рос тихим мальчиком никогда не дрался. А даже если били, то терпел. Однажды одноклассники пнули его щенка. Илья полез в драку, первый раз в жизни и разбил нос обидчику, сам заплакал от боли в кулаке. –Ты добрый. Это хорошо.–Сказал тогда отец– Но мир не любят добрых Когда пришёл приказ лорда Вереса о мобилизации, все мужчины от семнадцати до сорока шли. Отец тогда впервые заплакал. Слезы по щекам, борода мокрая, обнимал своего сына. –Беги, сын. Беги, пока можешь. Я старый, меня не возьмут. А ты сгинешь!– Илья не побежал, ведь стыдно было за отца, за деревню, за щенка того которого уже нет. В лагере он сразу понял, что он не такой. Вокруг парни смеются, когда режут кур, играют в кости на отрубленные пальцы. Спят вповалку, не моются, не моют одежду. Малинин мыл руки перед едой. Дразнили, но опять терпел. Лучшим другом стал Миша. Среднего телосложения, медленный, с лицом, которое не умело врать, сын рыбака. Михаил защищал Илью. Никто не лез к нему потому что боялись. Онделился пайком, учил не выть, когда чистили раны. — Ты не трус, — сказал Шайдоров перед первым боем. — Ты нежный, это разные вещи. Просто нежные умирают первыми. Держись за меня. Илья держался. Первый бой, земля дрожала, воздух был чуть ли не железным. Миша впереди, Илья сзади. Топот сотен ног и крики. Малини не понимает, кто свои, кто чужие. Просто бежит за спиной друга. Потом резкий удар, меч пролетает над головой. Потом ещё, потом Миша отталкивает его в сторону и принимает удар на себя. Меч вошёл в лицо, от лба до подбородка. Шайдоров упал. Даже не закричал, глаза открыты, кровь течёт в землю, в грязь. Илья смотрит, не может оторваться. Стрелы свистят. –В атаку, суки!– Раздается сзади. А Илья стоит. Глядит на товарища. Потом вдруг бежит. Не на врага, не к своим. Просто бежит в лес ,без щита, без шлема, копьё куда-то бросил. –Стоять! Стрелять буду!–Было где-то за спиной. Он бежит. Ветки бьют по лицу, спотыкается, падает, встаёт, бежит дальше. Через три часа он упал в ручей, лёд хрустит, лицо в воде. Он смотрит на своё отражение и не узнаёт себя. Три месяца он плыл на юг. Менял лошадей, имена, лица. Работал за еду. Спал в стогах. Боялся каждого всадника. Каждого, кто нёс меч. Внутри него жил стыд. Тяжёлый, как камень. Каждое утро он просыпался после кошмара и вспоминал Мишу, лицо, кровь. И своё бегство. Он поклялся. Больше ни к кому не привязываться, никого не защищать, не любить. Потому что любовь на войне убивает.

***

Гуменник сидел у дальней стены. Кружка пустая. Он держал её уже час. Палец продавил трещину в глине. Вошёл Илья. Оглянулся на дверь три раза, потом на окна, потом снова на дверь. Рука тянется к поясу, там нож. Короткий. Лезвие зазубренное, точил очень плохо. Малинин сел. Заказал хлеб. Пальцы стучат по столу. Тук-тук-тук. Вошли трое парней. Тяжёлые. От них пахнет луком и старой кровью. Один с рваным ухом, у двоих пальцы в кольцах медных, потёртых. Они сели к Илье за стол. Без спроса. Парень побледнел. Рука под столом, и на ноже. Не вытащил. Незнакомец что-то сказал тихо. Илья сжался как пёс, которого бьют. — Слышь. Мужик навис над Петром. Пахнет гнилью. Рука легла на плечо. Грязная. Тяжёлая. — Кошель давай. Погреемся. Он не пошевелился. Смотрел на пальцы. Они сжались сильнее. Потом ударил. Быстро. Горло, ребром ладони. Незнакомец хрипит, валится. Другой тянет нож но не успевает. Петя ломает ему запястье о край стола. Хруст и визг. Третий бросается на Петра и падает неожиданно. Табуретка разлетается о его голову, щепки летят. Пётр обернулся. Илья стоит с ножкой в руке, дышит часто. Глаза злые. — Ты зачем влез? — спросил Гуменник. — Он бы тебя зарубил сзади. — Я бы увернулся. — А если нет? Пётр смотрит долго. Лицо Ильи испуганное, злое, ещё детское. На губе кровь не его. Пётр сплюнул. — Садись. Водку заказали. Пётр пил медленно, маленькими глотками. Илья залпом, потом закашлялся. — От кого бежишь? — спросил Пётр, не глядя. Илья долго молчал. Пальцы стучат по столу. — С войны. Дезертир. — Трус? — Да. Слово повисло. Пётр кивнул. Не уважение, лишь констатация. — Я колодец отравил. В своей деревне. Двадцать человек, может больше. Старосту пытал два дня. Потом сжёг. На том же столбе, где мать. Илья посмотрел прямо. Не отвёл взгляд. — За что? — Сказали ведьма. Заживо. Больше не говорили. Пили молча. Стул скрипит, когда кто-то встаёт кто не платит. Свечи догорают. Официант с косичкой собирает кружки. — Меня Илья зовут. — Пётр. — Можно с тобой завтра? Хотя бы до города. Пётр хотел сказать нет. Один быстрее. Один незаметнее. Один не предаст, потому что некого. Посмотрел на руки Ильи. Тонкие. Дрожат. Вспомнил свои. Тринадцать лет. У столба. — До города. И всё.

***

Утром шли молча. Дорога пустая. Трава жёлтая, жёсткая. Ветер гоняет пыль. Пётр впереди, широкий шаг, руки по швам. Илья сзади семенит, задыхается. Не отстаёт. Через час Пётр остановился. Оглянулся. — Зачем тебе это? Зачем ты прёшься за мной? Илья вытер пот со лба. Рукав мокрый под носом. — Я больше не бегу. — Бежишь. Ты всегда бежишь. Трус и есть. Илья покраснел. Сжал кулаки. — А ты? Ты от своих не бежал? Ты их отравил. Тоже убежал. Только не ногами а ядом!–Сказал он тихо. Зло. Петя усмехается. Илья смотрит. Ветер воет. — Пошли. Первый привал у ручья. Вода мутная, с запахом железа. Пётр напился, умылся. Илья снял сапоги а ноги стёрты в кровь. Носки прилипли к ранам. Пётр достал иглу. У нижней рубахи оторвал полосу а после кивнул. — Снимай портки. Илья побледнел. — Чего? — Ноги зашивать. Или сам умеешь? Илья закусил губу. Стянул штаны. Ноги худые, бледные. Раны глубокие. Кожа слезла клочьями. Пётр сел рядом. Воткнул иглу. Илья зашипел, сжал зубы. — Терпи. Первый стежок. Кровь тёплая, жидкая. Илья дышит носом. Глаза мокрые, но не плачет. Третий стежок. Илья лбом упирается в колено. Всхлипывает тихо. Пётр работает быстро. Руки не дрожат. Он много раз зашивал себя но чужого впервые. — Твой друг, который умер. Как звали? — Михаил — Михаил –Повторил он, словно пробуя на вкус– зря умер. Илья поднял голову. Глаза красные. — Чего зря? — За тебя. Ты живой, а он нет. Нечестно. — Я каждую ночь это вижу. Как он падает. — Не надо видеть. Надо жить. Пётр затянул последний узел. Откусил нитку. Встал. — Обувайся. Через час темнеет.

***

Ночь. Сарай заброшенный, стены трухлявые, крыша дырявая. Сено гнилое, от него пахнет мочой. Костра не разводили, заметно. Сидели в темноте. Пётр у двери, нож на коленях. Илья в углу, сжался в комок. — Петь, ты спишь? — Нет. –Сонно буркнул он — Почему ты не убил меня? В таверне? Мог. — Незачем. — Я предатель. Пётр долго молчал. За стеной ветер. Где-то вдалеке волки. — Моя мать тоже верила людям. Они её сожгли. Если верить только тем, кто заслужил легче жить. Ты ещё не заслужил. — А что надо сделать? — Не убежать в следующий раз. Илья замолчал. Пётр не спал до утра. Слушал дыхание. Ровное. Засыпает. Даже во сне вздрагивает. Привык бояться. Пётр сжал нож крепче. И думал про мать. Как улыбнулась перед тем, как загорелась.

***

Месяц. Два. Три. Они шли на север. Работали усердно, охраняли купцов, выбивали долги. Иногда дрались. Илья учился быстро. Первые схватки, это была сплошная страх, суета. Пётр прикрывал. Потом Илья перестал закрывать глаза при ударе. Начал бить сам. Однажды их окружили пятеро. В лесу. Разбойники с ржавыми мечами, но злые. — Беги. Я задержу. Илья не побежал. Встал спиной к спине. — Зачем? — спросил Гуменник — Ты говорил, не убегать. Вот я и не бегу. Дрались долго. Пётр убил двоих топором, быстро. Илья одного, ножом в шею. Остальные сбежали. После боя Пётр посмотрел на Илью. На руки в крови. На лицо — спокойное, не дрожит. — Теперь ты убийца. — Да. — Не жалко? — Мишу жалко. Их нет. Пётр кивнул, уголками губ улыбнулся. Потом достал флягу. Протянул. — Пей. Илья пил. Водка обжигала горло. Он кашлянул. Улыбнулся. — Мы теперь друзья? Как думаешь? Пётр отвернулся. Сплюнул. — Не называй так. Но сердце стучало громче, чем надо.

***

Ночь у костра. Дрова трещат. Искры в небо. Пётр сидит, смотрит в огонь. Глаза белые в отсветах. — Расскажи про мать — Зачем? — Хочу знать. Ты мой… друг. Слово повисло. Тяжёлое. Пётр долго молчит. — Она пела. На родном языке. Я не понимал слов. Но спать хотелось. И тепло было. –Вспоминая это, парень улыбнулся грустно. — Я мать не помню. Она умерла, когда я был маленький. — Это хорошо. — Чего хорошо? — Не помнить, меньше болит. Илья замолчал. — А ты веришь, что после смерти что-то есть? — спросил тихо. — Нет. Пустота. — А если ты ошибаешься? И она там? Пётр поднял голову. Посмотрел в небо. Звёзды бледные, через дым не видно. — Тогда я её не увижу. Слишком много крови на мне. Он встал, отошёл в темноту закрывая рукой глаза. Вернулся через минуту. Глаза сухие. — Спи. Завтра рано вставать.

***

Они зашли в новый город на севере, но не там, где родился Пётр. Чуть южнее. Дома из серого камня, крыши острые и снег не задерживается. Люди в шубах, лица узкие, глаза светлые. Говорят быстро, глотают окончания. Они шли по главной улице. Пётр в капюшоне, Илья тоже. Руки в карманах. Мечи под плащами. Илья остановился первый. — Смотри, Петь Дощатый щит. Раньше здесь вешали указы о налогах, о призыве, о казнях. Теперь весь щит заклеен листами. «РОЗЫСК». И ниже рисунки. Пётр Гуменник и Илья Малинин. Под каждым рисунком цена. — Ого, — сказал Илья тихо. — До сюда добрались. Пётр читал. Губы двигаются без звука. «ПЁТР, ОТРАВИЛ КОЛОДЦЫ В ДЕРЕВНЕ КРЕМНЕВО. УБИЛ СТАРОСТУ ТИХОНА. ОСОБО ОПАСЕН. НАГРАДА ТРИСТА ЗОЛОТЫХ». «ИЛЬЯ, ДЕЗЕРТИР ИЗ ОТРЯДА ЛОРДА ВЕРЕСА. БРОСИЛ ТОВАРИЩЕЙ. ПРЕДАТЕЛЬ. НАГРАДА ДВЕСТИ ЗОЛОТЫХ». Илья читал через плечо. Дышал часто. — Дальше, — сказал Пётр. Ниже это слова для толпы. «Эта парочка злобные, мерзкие и кровожадные зверьи. Оба заслуживают смерти. Оба бешеные псы». Пётр усмехнулся. — Зверьи. С ошибкой. Илья не улыбался. Смотрел на своё лицо. Надпись «предатель» крупнее, чем имя. — На севере, — пропевал эти строчки Петр, при этом улыбаясь— нас с тобой кличут злобными, мерзкими и кровожадными зверьями. — Что думаешь? А, Петь? Пётр долго молчал. Потом продолжил пропеватья, будто ничего не слышал. — Придется незримая тонкая нить, но мне суждено нас с тобой погубить. — Чего? — Нить. Судьба. Или карма. Я её не рву.–Уточнил он — Тебе это я прощаю. Парень долго смотрел ему в глаза. Постепенно утопая в них. — Пошли.

***

Через месяц западный город. Тёплый ветер. Дома из брёвен, улицы широкие. Рынок шумит, продают мёд, воск, кожу. Они зашли с южной стороны. Голодные. Денег почти нет. Илья ткнул пальцем. — О смотри, Петь! Столб у фонтана. Весь в бумажках. Те же рисунки. Та же цена. Бумага жёлтая, тонкая. Чернила свежие. — Вау! Ну какие быстрые! — сказал Илья. Подошли. Текст другой. «ОСТОРОЖНО! ДВОЕ ПРЕСТУПНИКОВ. ПЕТР УБИЙЦА ДЕТЕЙ. ИЛЬЯ ПРЕДАТЕЛЬ, БРОСИЛ ДРУГА УМИРАТЬ. ОБА КОШМАРНЫЕ ЗЛЫЕ ЧУДОВИЩА». — А на западных поприщах, — Снова пропевал Гуменник — знают все дети, что мы с тобой оба кошмарные злые чудовища. Илья усмехнулся. Отклеил лист. Сунул за пазуху. Рядом с северным. — Не злит? — спросил Пётр. Малинин долго молчал. Смотрел на столб. На лица свои на бумаге. Потом повернулся к Петру. Глаза усталые. — Мне не хватает ярости. — Должна быть. — Должна. А нет. Пусто. Как в том колодце, который ты отравил. Только там вода была чёрная. А здесь ничего. Пётр смотрел на него. Долго. — Пустота это плохо? — Не знаю. Но злиться хочется. А не получается. Он убрал руки в карманы. Пожал плечами. — Пошли.

***

Они работали в новом городе. Охраняли лавку торговца пряностями. Лёгкая работа, платят медью. Однажды в лавку зашёл старый солдат. Шрам через всю щеку, глаз мутный. Увидел Илью. Остановился. — Ты же дезертир. Из отряда лорда Вереса. Илья побледнел. — Ты ошибся. — Нет. Я тебя помню. Ты бежал в лесу. Я кричал тебе «Стоять!» Помнишь? Пётр встал между ними. Рука на топоре. — Отойди, дед. — Твой друг крыса. Предал своих. У меня сын там остался. Может, жив, может, нет. Илья молчал. Смотрел в пол. Старый солдат сплюнул на пол и ушёл. — Это правда? — спросил Пётр. — Да. — Ты мне не говорил. — Ты не спрашивал. Пётр долго смотрел. Потом кивнул. — Ладно. — Прости. — Не за что просить прощения. Ты живой. Твой друг мёртвый. Нечестно. Но ты тут.

***

Вечером того же дня в таверну вошли другие. Четверо. Северные. Говор громкий, одежда тёмная. У одного на поясе герб Севера. Еловый лист. Пётр узнал. Медленно положил кружку. — На выход, — тихо сказал Илье. — Что? — Выход. Быстро. Илья посмотрел на северян. Потом на Петра. Понял. Они вышли через чёрный ход, когда северяне только садились за стол. Пётр бежал первый. Илья за ним. — Кто это? — спросил Илья, когда отбежали на полквартала. — Выжившие. Из моей родины. Братья тех, кого я отравил. — Откуда они знают, как ты выглядишь? — Рисунок. Кто-то нарисовал. Я видел такие на рынке. Награда сто золотых. Илья свистнул. — Много. — Да. За лично мою голову. Они ушли в горы той же ночью.

***

Три дня погони. Пётр не спал. Илья тоже. Они шли по ущельям, переходили реки вброд. Ледяная вода. Пётр получил стрелу в плечо на перевале. Вытащил сам. Ни иглы, ни нитки, замотал тряпкой. Кровь не останавливалась до утра. Илья нёс его мешок. Потом нёс его самого, полкилометра по камням, пока Пётр не очухался. — Бросай меня, — хрипел парень. — Они тебя не тронут. Ты им не нужен. — Заткнись, — ответил Илья. И потащил дальше. К утру третьего дня они вышли в ущелье. Тупик. Стены высокие, гладкие. Выход один был, да и там уже стояли люди. Двадцать человек. Северяне и солдаты лорда Вереса. Вместе. Командир вышел вперёд. Старый вояка с лицом в шрамах. — Выдайте дезертира, северный. Вы получите свободу и десять золотых. Илья нам нужен для трибунала. Ты нам не интересен. Пётр посмотрел на Илью. Малинин стоял бледный. Плечи опущены. Глаза мокрые, но не плачет. — Иди, — сказал Илья. — Правда. Я сам виноват. Меня судить будут. Тебя нет. Иди. — Помнишь, что я тебе сказал в первый день? — спросил Пётр. — Не убегать? — Не убегать. Петя достал топор. Илья достал меч. Встали спиной к спине. Командир вздохнул. — Ну и дураки. Рубите их. Они дрались долго. Пётр убил троих топором, легко. Четвёртого зарубил, но получил копьём в бок. Глубоко. Кровь хлынула. Илья прикрыл его, отбил два удара, потом третий и не успел. Меч вошёл в живот. Илья охнул. Упал на колено. Пётр добил того, кто ударил. Потом ещё одного. Потом упал сам. Они лежали рядом. Руки нашли друг друга. Пальцы сплелись. — Больно, — сказал Илья. Шепотом. По-детски. — Знаю. — Петруша, я боюсь. — Не бойся. Я здесь. Илюша Пётр сжал руку сильнее. Посмотрел на небо. Серое. Низкое. — Мама говорила, на севере небо ниже. Ближе. — Достань мне кусочек, — прошептал Илья. Пётр улыбнулся. Кровь на губах. –Я люблю тебя, давно хотел сказать.–Продолжил Малинин –И я тебя.. Илья закрыл глаза. Рука обмякла. Пётр ещё смотрел на небо. Ждал. Не дождался. Закрыл глаза сам. Они лежали до утра. Руки сплетены. Кровь запеклась. Вороны сели на край скалы, смотрели. Никто не пришёл их хоронить. Только ветер гулял по ущелью. Сдувал чёрную пыль с их лиц, с их рук, с их сплетённых пальцев. Карма не зло. Карма это правда. А правда в том, что даже предатель и мститель могут стать друг другу роднее. Но платят они всё равно по счёту. Вместе. Держась за руки