До конца строки

Мартин не унимался ещё долгое время после того, как грузовик затих. Костёр потрескивал, разбрасывая желтые искры, и его лицо то и дело отбрасывало тёплые тени на грубые черты. Он, смеясь, встал, подошёл ближе и, в шутливом порыве, обнял Брук за плечи так, будто они были старыми приятелями, которым нечего скрывать. Это было простое, дружеское прикосновение, но в нём была та граница, которую Баки не мог принять ни в каком варианте. Он стоял в полумраке и наблюдал. Изнутри всё било тревожным барабаном. Казалось, что в его груди кто‑то разжёг огонь: тепло поднималось к горлу, дикая горечь разливалась, как горячий свинец. Он вспомнил их поцелуй — короткий, болезненно красивый. И как они оба потом отступили от этого, притворившись, что ничего не случилось. И помнил, как они оба начали избегать взгляда друг друга, как будто обугленный лист, лежащий на дороге, можно было просто переступить и ничего не заметить. Но воспоминание прирастало к нему, словно корни: оно мешало смотреть на неё в чужих руках. Мысли в нём шли быстрым потоком, почти не оставляя пауз: Я не хочу разрушать с ней дружбу. Я не хочу быть тем, кто ломает все за минутный порыв. Я боюсь потерять её вовсе, а не просто влюбиться в неё. Я не хочу делать сцен. Я хочу, чтобы она могла смеяться свободно, и чтобы никто не перепутал это с приглашением. Я хочу, чтобы она знала: если кто‑то переступит черту — я буду рядом. Но я сделаю это мягко. Чтобы после этого она ещё могла назвать меня другом. Он не осознавал, как подошёл. Вроде бы всего пара шагов, но расстояние, которое Барнс прошёл, сжалось как пластинка. Мартин заметил движение и отстранился, с ухмылкой, но в его глазах — вызов. Баки ничего не сказал ему, он просто коснулся плеча Брук и, тихо произнёс: — Пойдём. Она взяла Баки за руку — и в этом касании было столько слов, сколько никто не сказал вслух. Они шли молча, но в этом молчании звучало всё. В голове Баки снова вертелась мысль, которую он боялся проговорить в голос: Я хочу быть первым, кто касается её по настоящему. Не ради права, а ради того, чтобы она чувствовала себя в безопасности рядом со мной. Если я не сделаю шаг сейчас, кто‑то другой может стоять тут завтра. В лесу было темно и тихо, из-за каждого шуршания казалось, что их слушает вся команда. Баки прижал Брук к себе, так, чтобы между ними почти не осталось воздуха. Он наклонился, их носы коснулись, и в этот миг все игры закончились. — Брук, — сказал он тихо, близко к её губам. Его голос был низким и густым. — Я не буду убегать и тебе не позволю. Я не знаю, что произошло тогда, что заставило нас сделать тот шаг, но он необратим и нужно это принять. Скажи, ты чувствуешь ко мне что-то? Она слушала, дыхание его касалось её лица, и ответить было сложно: в ней боролись долг и желание. — Мне дорого, что у нас есть. — прошептала она. — Но… — её пальцы от напряжения забарабанили по его бицепсу, и это был не упрёк, а признание — но я не могу притворяться, что не думаю о том, что между нами было. Он почувствовал, как в ней растёт готовность. И не удержался: накрыл её губы своим поцелуем — сначала острым, как выдох, потом жёстче, требовательнее. Он не крушил её мягкость, он берег её, но одновременно претендовал — не словом, а действием. Поцелуй был глубже, чем шутка, чем прикосновение друга, в нём был жар и в нём было обещание, что он не уйдёт и не разрушит границу, если она не попросит. Она отвечала — сначала нерешительно, потом всё смелее. Рука его скользнула вокруг её талии, притянула плотнее. Их губы двигались в согласии и ничего вокруг не было. Когда они оторвались, дыхание было тяжёлым, глаза горели. Она смотрела на него и в её взгляде смешались страх и облегчение: — Мы не должны так продолжать, — сказала она шёпотом. — Да, — ответил он, в его слове была твердость и нежность вместе. Она кивнула, прижалась к нему лбом, и в этом простом жесте было больше согласия, чем в каких‑то невозможных обещаниях. Они стояли в темноте, притихшие, и оба понимали, огонь, который разгорелся, нельзя было просто так задуть. Можно было научиться беречь его — или дать ему сжечь всё, что мешало. Они ещё не давали названия их отношениям, но ночь уже знала, что-то новое, горячее и опасное, начало между ними расползаться, и никто из них не хотел больше притворяться, что этого не было.