До конца строки

Гора гудела под ветром, и мир вокруг казался обнажённым до костей — серый снег, рваные облака и едва различимые внизу рельсы, по которым мчался поезд и где находился ученый Арним Зола, тот самый, что стрелял в девушку. — Помнишь, я затащил вас кататься на «Русские горки»? — нервно улыбался Баки, смотря на Стива. — Да, я чуть не помер… — выдавил из себя смешок Роджерс. — Ты решил мне так отомстить?  — С чего бы мне это делать? — Стив похлопал по плечу Барнса. Они спустились по канатке, качнувшись над бездной, как тени, и в каждом движении чувствовалось: один неверный рывок — и всё. Веревка скрипела, воздух резал лицо, и сердце у Брук билось так громко, будто его слышали все вокруг. Когда их ботинки коснулись крыши вагона и они спустились в сам поезд, началась атака — резкая, жестокая: люди Красного Черепа на ходу отстреливались, искры срывали краску с металла, и поезд, словно животное, дергался под ударами. Баки двигался как один из них: быстрый, напористый. Он бросался вперёд, расчищая путь для Ходжез, отталкивая врагов прикладом и кулаками. Стив — как всегда — был тот самый щит: расчётливый, высокий, его движения были отточены и он прикрывал фланги, выручая товарищей. Они сражались втроём, как отлаженный отряд, но у Гидры была заготовка. Из начала вагона вышел человек в экипировке и с оружием, которого они раньше не видели. Он направил его на всех троих и в следующую секунду энергетический выстрел разорвал борт вагона. Барнса отбросило взрывной волной наружу и он повис на краю, цепляясь за металлическую конструкцию. Баки висел над бездной, лицо побледнело, а дыхание у всех замерло. Роджерс кинул щит в солдата Гидры, тот отключился и они бросились к Барнсу.  Секунда растянулась до вечности. Брук услышала сначала не крик, а почти молчание в своей груди: там, где раньше были только мысли и маски, вдруг возникла только одна простая фраза — «Не отпусти». Она бросилась к нему, руки пытались дотянуться до парня, но сила тяжести и скорость поезда были сильнее. «Джеймс!» — вырвалось у неё. Его глаза были полны испуга, потом — извинения, которое он не успел произнести: «Я — виноват… я…» На мгновение казалось, что земля проглотит его, мир стал звенеть, и всё, что он отчаянно слушал — её голос, щемящее воспоминание о поцелуе, обещание, что он не оставит её.  Стив не думал — он действовал. Он кинулся из вагона к Барнсу, держась за край. Их ладони почти сцепились, но в следующую секунду металлическая конструкция, за которую держался Баки, обломилась, и он сорвался в пропасть. Прощальный крик эхом разорвал воздух, он исчез в темной пасти между скал и снегом. Брук не помнила, как оказалась на коленях. Снег вдыхался в лёгкие как ножи, она кричала, но звук выкручивался из неё уже не как страх, а как молитва, как обвинение. Перед глазами много раз промелькнули минуты, где он был жив и обнимал её, тот поцелуй, которого они оба боялись: «Почему я не сказала ему все? Почему притворялась? Почему допустила?» — слова рвались и обжигали, не находя выхода. Роджерс стоял, склоненный над краем, руки опустились — кровь под ногтями, лицо белое как мел. В его взгляде была пустота, которую нельзя было ничем залить. Он сжимал зубы, тонула вся его сила в немом крике. Они бросились искать, заглядывали в расщелины, звали имя, стучали, бросали все, что могли, в черноту — но пустота отвечала лишь своим холодом. Они поймали Золу прямо в кабине машиниста. Вскрики, лязг металла, искры от отскочивших пуль — и вдруг тишина, будто кто‑то нажал паузу. Стив бросил щитом, прижал Арнима к холодному железу. Ходжез помогла связать руки учёного, её пальцы дрожали, но движения были хладнокровны: ремни, узлы, кляп. Он был пойман — белое лицо под маской, глаза, в которых плескались вычисления, но бессилие уже было очевидно. Когда Роджерс сказал по рации остальной команде собираться в начале поезда, мир вокруг будто свернулся в тугой сверточек: запах масла, кровь на перчатках, дрожь от холода. Брук смотрела на связанного учёного и внезапно ощутила, как в груди кто‑то дернул нитку — и память взорвалась. Детство. Баки лез по сломанной лестнице, чтобы достать для неё какую‑то глупую игрушку: застежку для волос или кусочек стекла, который она собирала. Он поскользнулся, и она увидела, как его лицо побледнело — но он не упал. Он схватился и, смеясь, сказал: — Не бойся, я удержусь. Она ухватила его запястье и запомнила тот твёрдый, теплый захват, как обещание. Подростковые годы. Они крадутся втроем в тёмные переулки после прогулки, прижимаясь друг к другу. Барнс сорвал с дерева веточки и подарил их Брук и Стиву — смешно и нелепо, но её сердце тогда колотилось как сумасшедшее. Перед отъездом. Они стояли у кинотеатра, и Баки громко обещал незабываемый вечер. Роджерс стоял рядом, тихий, как тень, и подмигнул ей, как будто давая благословение.  Вспышки памяти мелькали, как кадры фильма. И каждая из них была наполнена тем, что сейчас не давало ей покоя: — он был не просто бойцом, он был частью её мира. Он был тем, ради кого она готова была рваться в огонь. И теперь он… потерян. Она оглянулась в реальность: Зола лежал, связан, но в сердце у неё не было никакой радости. Только странная злость, оборотистая и холодная. Сердце требовало ответа на один простой вопрос: почему он оказался там, на краю мира, где можно было упасть. Ходжез не выдержала. Она отряхнулась от снега, подошла к Роджерсу так, что её голос был острым, как лезвие: — Почему он вообще оказался там, Стив? — её слова были и губительной болью, и упрёком. — Почему ты позволил ему идти с той стороны? Почему ты не… Роджерс оторвался от Золы, его лицо сжалось, и в его глазах — усталость и вина, как от старой раны. — Мы действовали по ситуации, — сказал он тихо, но напряжение в голосе выдавало, что слова даются нелегко. — Баки вломился вперёд, потому что нужно было закрыть фланг. Я был рядом. Я защищал вас обоих. Мы не знали, что произойдёт. Брук не приняла оправданий. Её пальцы сжались в кулаки, в висках билось: — Ты был рядом, — сказала она, так что Стив услышал каждую букву, — ты был рядом и обещал, что не допустишь этого. Он доверял тебе. Он всегда доверял тебе. Ты сказал, что защитишь. И всё равно — он сорвался. Роджерс не мог отнять у неё её правды. Его собственный голос с треском прорвался: — Я не мог предвидеть, что у Гидры есть настолько мощное оружие. Я делал всё, что мог. Я пытался — ты видела, как я тянул. Ходжез почувствовала, как её обвинение катится обратно, не в силах переступить через собственную боль. Часть её хотела выдохнуть и ударить Стива — обвинить в том, что он, как идеал, не выполнил обещание. Другая часть — знала, что без него она не выжила бы здесь вообще. Её пальцы закрыли губы, и она позволила слезе пробиться наружу — не потому, что её вина исчезла, а потому что слова, как ножи, резали и её тоже. — Я не знаю, что делать с этим, — прошептала она, почти себе. — Я не хочу, чтобы ты взял на себя это один. Не хочу, чтобы это был только твой крест. Роджерс поднял голову, и в его взгляде вдруг застыла не только вина, но и твёрдая решимость: — Мы это сделаем вместе, — ответил он, — как всегда. Если он жив — мы найдем. Если его уже нет — мы отомстим. Я всегда буду с тобой. — Пожалуйста, не говори так. — Как? — Не давай мне таких обещаний. Они вернулись к лагерю как те, кто потерял часть себя, шли с отрешёнными лицами, слово «мертв» с треском опустилось в воздух, как плита. Брук обвивала руками пустоту вокруг груди, и в каждом её жесте было горькое «я должна была». Стив сел рядом и не мог найти слов — вместо них были решимость и ледяной огонь. Девушка вцепилась в его руку, её пальцы дрожали. Слезы лились бесконтрольно: то от безысходности, то от ярости, то от того, что она не успела. Они похоронили надежду там, на горе: не нашли тела, не нашли доказательств — только следы в снегу и ломаные клятвы. Для всех вокруг Баки был мёртв. Для Брук же он остался живым в каждом воспоминании: в его смехе, в поцелуе, в том, как он однажды посмотрел на неё с собственнической нежностью. Она знала: хоть официально он считался погибшим, часть её верила иначе — и это верование будет жить, разжигаться и тянуть её вместе со Стивом к тому дню, когда правда сможет вернуть имя из тьмы.