Затмение

Джордж пробуждается ото сна, когда бодрый голос капитана объявляет пассажирам рейса о прибытии в аэропорт Кальяри-Эльмас. За шторкой иллюминатора город утопает в пылающем жаре солнца, и, несмотря на спокойный перелёт, в голове вместе с пробуждённым организмом, вновь вспыхивает вопрос, так тщательно игнорируемый ранее. Зачем ты сюда прилетел? Голос звучит в такт ему, и Джордж, будто готовясь отвечать в самом деле, продумывает варианты отступления. Реальность же до безумия проста — он не знает, а каждая попытка достучаться до глубин собственного разума в поисках достойного ответа оборачивается неудачей. В их ситуации удобнее не знать, не думать и не задаваться вопросами, потому что исход всегда один — тупик. Телефон разрывается от уведомлений, но Джордж не стремится их просматривать, будто знает, чувствует, кто их отправитель. На контрасте с сухим средиземноморским воздухом, аэропорт встречает спасительной прохладой. Джордж шагает по коридору в зону прилёта, и его глаза, скрытые за линзами солнцезащитных очков, разглядывают людей вокруг. Интересно, встретит ли он его сам? Словно прочитав мысли, телефон приходит с ответом — звонок разрезает пространство. — Как добрался? — голос Тото звучит неестественно мягко, и Джордж запинается, не спеша отвечать. — Нормально. — Ты не отвечал. Вопрос «почему» не повисает в трубке, но Джордж знает, что Тото ждёт объяснений. Расселл оглядывается по сторонам, словно в поиске идеи, причины, которая объяснит, что он так тщательно избегал, добровольно согласившись на предложение Вольффа. Джордж останавливается, слова, пустая пародия на ответ, готовы вот-вот сорваться с языка, и среди снующих силуэтов людей, расстающихся и встречающихся, он наконец видит его. Тото, благодаря своему высокому росту, легко узнаваем. Издалека он напоминает фьорд, одетый в легкую голубую рубашку и светлые льняные шорты. Свободная рука поднимается в воздух, приветствуя Джорджа, и тот, застывший посреди толпы, не верит своим глазам — чёрт возьми, Торгер Вольфф встречает его в аэропорту собственной персоной. Глаза Тото скрыты за линзами очков, его губы растягиваются в улыбке, а до ушей постепенно приходящего в себя Расселла доносится смех из динамиков телефона: — Ты бы видел себя со стороны. Джордж сбрасывает звонок вместе с пеленой удивления, окончательно возвращаясь в реальность. Дыхание восстанавливается, он кашляет, чтобы придать своему голосу больше уверенности, прежде чем задать вопрос: — Что ты здесь делаешь? Я думал, ты просто отправишь водителя… — Да, но я подумал, что немного романтики тебе не навредит. Тото не позволяет им проявлять близость публично, но его рука, спрятавшая телефон в карман брюк, змеёй ползёт по запястью Джорджа, едва задерживаясь, чтобы огладить выпирающую кость, пока не забирает одну из спортивных сумок. Очки, скрывающие глаза, — барьер, мешающий Расселлу проверить, настоящий ли человек перед ним. Место, которого касался Тото, горит огнём, жжёт, отголосками распространяясь по всей руке. Джордж силится понять его, но в голове Вольффа очередной поворот рождает новый лабиринт, где каждая попытка выбраться — всего лишь попытка. — Ты заболел? Смех Тото растворяется в шуме улицы.

***

Большую часть пути от аэропорта до яхты Джордж просыпает, убаюканный низким голосом Тото, разговаривающим по телефону, и шумом местной волны радио. Солнце приятно согревает кожу, напряжение спадает и он позволяет себе расслабиться, решив отдаться воле случая. Изредка сквозь дремоту он слышит своё имя и чувствует лёгкие прикосновения к лицу и волосам, но они кажутся настолько эфемерными, что сравнимы лишь с лёгкими дуновениями ветра. Их странным и непонятным отношениям не чужда нежность, просто они оба, боясь показать наготу собственных душ, привыкли вгрызаться, рвать и терзать друг друга, словно гладиаторы Колизея. — Я бы отдохнул, — Джордж устало потирает затёкшую во время поездки шею, медленно поворачивая её из стороны в сторону, и чувствует приятное натяжение в мышцах. Тото переговаривает с персоналом, раздаёт поручения и дежурные улыбки. Он снимает очки и Джордж видит его глаза, впервые с момента встречи в аэропорту ощущая себя по-настоящему рядом с ним. Видеть — значит понимать. Значит знать, что у него всё ещё есть малейший шанс на то, чтобы разобраться в чертогах чужого разума. Иногда он размышляет над тем, что может уйти целая вечность, прежде чем холодный и прагматичный ум Вольффа будет разгадан. Интересно, как поживает Сьюзи? Собственные мысли вызывают усмешку, которая отражается на лице Тото в виде немого вопроса. Каюта, подготовленная специально для Рассела, светлая и просторная. Подходит больше для двоих, нежели одного, и Джордж силой воли заставляет себя не развивать дальше эту мысль, чувствуя, как тело предательски пробивает дрожь. Тото проводит ему быструю экскурсию, рассказывает про то, как приложил руку к дизайну интерьера, упоминает расположение кают и их вместимость, «чтобы хватило место и гостям, и детям», но по сравнению с реальной картинкой его слова кажутся мелочью. Яхта огромная настолько, что в ней можно заблудиться, и Джордж с непривычки думает о том, что не отказался бы от карты или указателей. Они расстаются в дверном проёме, договариваясь о времени ужина, и Расселл, наспех раздеваясь и закрывая глаза, утопает в белизне простыней. Сон приходит сразу, бережно окутывает своим мороком, стоит голове коснуться подушки, и перед глазами Джорджа расстилается бескрайнее синее море. Он заходит в воду, чувствуя, как пенные языки волн щекочут лодыжки, и смотрит вдаль горизонта. Голова пустая и кажется невесомой, виски не стискивает привычная боль. Джордж стоит в одиночестве, и впервые оно не пугает его, наоборот, дарит умиротворяющее чувство спокойствия и ощущение уверенности, словно он способен переплыть океан, преодолеть всё. Мышцы натягиваются как струны, со временем жжение усталости распространяется по телу, но силы есть, и руки продолжают грести. Ощущение собственной неуязвимости опьяняет, гонит вперёд, заставляет плыть дальше, и Джордж продолжает двигаться, набирая скорость, будто от заплыва, гонки, зависит его жизнь и карьера. Дождь первыми каплями обрушивается с неба и приносит с собой бурю. Волны, увеличиваясь в количестве и размерах, норовят отбросить его к скалистому берегу, и Джордж чувствует, как борьба со стихией выжимает весь кислород из лёгких. От кашля, разрывающего грудную клетку, он просыпается, ощущая, как холодный пот липким слоем оседает на теле. На то, чтобы прийти в себя, осознать, что сон — всего лишь сон, уходит несколько минут. Нестерпимо хочется в душ, и он поднимается в темноте, пошатываясь. До слуха доносится едва слышимая музыка, приглушённый ропот чужих голосов и звуки волн, бьющихся о стенки яхты. Море спокойно, оно — не враг, и Джордж с силой трёт глаза, всеми силами пытаясь выдавить из памяти картину сна.

***

Смех и голоса выводят Расселла к нижней палубе, где за столом и на светлых диванах его встречает компания мужчин и их спутниц — друзья и знакомые Вольффа. Он занимает свободное место рядом с Тото, и рука мужчины плавно перемещается к спинке его стула, а пальцы случайно, как бы ненароком, задевают заднюю часть загорелой шеи. — В порядке? В вопросе не чувствуется контроль, только искренний интерес. Джордж кивает, коротко окидывая взглядом лицо напротив. Мокрая чёлка лезет Тото в глаза, на дне двух карих бездн теплится живой огонь — несколько бокалов вина дают о себе знать, зрачки бегают от лица Расселла к собеседникам, а губы то и дело растягиваются в широкой улыбке — он выглядит счастливым и оттого моложе, вызывая у Джорджа, привыкшего видеть строгость и холодный расчёт, смешанные эмоции. Белый хлопок кофты с длинным рукавом обрамляет торс и плечи, кое-где мелькают мокрые пятна, и Расселл понимает, что тот недавно купался. — Что с тобой? Ты меня удивляешь, — голос понижен до шёпота, так, чтобы слышал только он. Тото не отвечает, но на его губах улыбка сфинкса. Джордж качает головой, чувствуя, как тяжёлая рука под столом накрывает его колено. Они остаются наедине лишь тогда, когда стрелки часов переваливают глубоко за полночь, а гости покидают палубу, разойдясь по собственным каютам. Персонал снуёт из стороны в сторону, тихо переговариваясь между собой, убирает остатки еды, посуду и бутылки. Джордж наблюдает за ними, ломая пальцы, и думает о неправильности ситуации: на его месте должна быть Сьюзи — раздавать поручения, обсуждать меню с поварами, встречать и провожать гостей вместе с мужем. Её здесь нет, но есть он, и непонимание ситуации порождает очередной лабиринт. — Что тебе снилось? — Тото появляется из темноты. — Я заходил к тебе, ты плохо спал. — Следишь за мной? — Конечно, я твой начальник. Джордж откидывает голову назад, макушкой упираясь в плотную кожу дивана. Упоминание их социальных ролей ударяет по эго, отдавая ноющей болью под рёбрами. Серьёзно? — Почему я здесь? Джордж сдаётся первым, поднимая над головой незримый белый флаг. Опять. — Ты провёл отличную половину сезона, тебе нужно… — Это не ответ. Джордж ощетинивается, слова срываются быстрее, чем мозг успевает обработать информацию — чистая реакция, и ответ выходит эмоциональным. Накопленная усталость даёт о себе знать, сворачивается в груди колючей проволокой, заставляя злость кипеть в крови, с шумом бежать по венам. Игры в «горячо-холодно» выматывают лучше любого заезда при экстремальной температуре, а Тото стабильно показывает мастерство в умении закручивать мозги туже любых гаек. Джордж готов кричать от бессилия, будучи неспособным придумать, как достучаться до чужого разума. Собственные мысли давят на него, он чувствует подвох, чувствует нелогичность, ведь, чёрт возьми, сам добровольно согласился на правила игры, зная наперёд, чем всё обернётся. Терпение плавится быстрее резины, гордость милостиво просит уйти, но Джордж ждёт, сжимая зубы, пока Тото занесёт меч над его головой. — Давай просто жить. И они живут. В их запасе четыре дня до возвращения к повседневным обязанностям и работе. Сардиния превращается в вакуум, отрезая обоих от всего мира, новостей, звонков и слухов. Яхта пустеет без ярких вечеров, полных гостей и разговоров, но они всё ещё есть, и четыре дня растягиваются в бесконечность. Они живут в едином ритме, успевая за отведённый промежуток времени выстроить общий быт и распорядок дня. Неспешный завтрак, быстрая тренировка или короткий заплыв, пару часов на рабочие созвоны, потому что Тото не будет собой, если не проведёт хотя бы минуту у телефона, переговариваясь с командой или очень-важным-человеком-Джордж, затем обед и вылазка в город, когда тени способны скрыть их от глаз посторонних. Без соперничества у них не выходит, и с каждым разом ставки растут, но приз всегда один: ленивые поцелуи — прелюдия, переходящая в секс. Джордж никогда не отличался излишней любовью к тактильности, позволяя себе лишь редкие прикосновения. В их отношениях с Тото он не был инициатором, но Сардиния пробуждает в нём звериный голод, заставляет хотеть большего. Город давит полуденным зноем, вечерами загоняет их в тени апельсиновых деревьев, где они останавливаются перевести дух в оседающем облаке цитрусовой влажности. Джордж чувствует липкую плёнку на теле и его руки, стремительно сокращая расстояние, тянутся к Тото — проверить, почувствовать, такая же ли у него горячая кожа, так же ли влажный хлопок обтягивает лопатки. Тото поддаётся и целует его, и каждые касания губ отличаются от предыдущих. Иногда — короткие, оставляющие после себя лёгкое тепло, как напоминание. Иногда — долгие, вязкие, сравнимые с итальянским зноем, от которых кружится голова. Джордж запоминает их все, и то, как они прикусывают губы друг друга в нетерпении, как отстраняются, соприкасаясь лбами и дыша так часто, что воздух между ними становится тягучим, как пелена, послевкусие поцелуев, медленно спадает, заставляя их неохотно возвращаться в трезвость сознания. Они не узнают друг друга, охваченные общим безумием. Джордж, так тщательно оберегающий собственные границы, ловит руку Тото каждый раз, когда проходит мимо. Он просит без слов — очерчивает ладонью широкие плечи, задерживает чужие пальцы на собственной пояснице, следит, как губы напротив растягиваются в улыбке, и остаётся лишь одно — почувствовать, как цепкий хват Вольффа притянет ближе к себе. Тото, погнавшийся за бросившим вызов мальчишкой, запоминает не форму — сопротивление. Как поддаётся крепкое плечо под его пальцами, стоит расстоянию между ними сократиться. Как напрягаются мышцы пресса, когда ладонь задевает живот сквозь ткань. Ему нужно не просто коснуться — вжаться, ощутить, как Джордж принимает его вес, как тело подстраивается под натиск и борется, пока не сдастся. Так и происходит: Расселл не отстраняется, лишь откидывает голову назад, послушно подставляя шею, и Тото, довольный собой, знает, что значит это движение — он никуда не денется.

***

Их беспечный отпуск обрывает приезд Сьюзи. Она не застаёт их вместе, но её присутствие ощущается как сюжет дешёвой мелодрамы, клише, продиктованный финал их истории. Тото в присутствии супруги обращается в снежный фьорд, и их близость, выстраиваемая по крупицам, рушится молниеносно, а на её место возвращаются привычные лабиринты и их непреодолимые стены. Джордж рад, правда. Так правильно, и заглушаемая совесть, раскрывая перед ним свои объятия, принимает его обратно. Он ныряет в воду после завтрака, провожаемый взглядами. Идиллия привычного распорядка дня нарушена, и в голову Джорджа лезет злой вопрос: была ли она вообще? Были ли они? Одна мысль порождает другую, и Расселл, силясь отвлечься, набирает скорость движения, пока не прекращает думать. Жжение в мышцах возвращает его в сон, но страхи и борьба со стихией растворяется в океане, остаются позади — там, на яхте. Он помнит: море — не враг, и в реальности гладкая поверхность воды не пытается отбросить к скалам. Джордж плывёт, и тело работает как отточенный механизм — сухо и слаженно, будто постоянная езда за рулём превратила его в болид. Мышцы откликаются на нагрузку, дыхание сохраняет ритм, и он продолжает грести. Тело, приученное тренировками, гонками, давлением, знает, как преодолевать дистанции, справляться с усталостью и не сбавлять темп. Море — не враг, и здесь, в воде, нет лабиринтов, нет стен, нет Тото. С каждым метром тело наливается свинцом, становясь тяжелее, но Джордж упрямо плывёт в неизвестность. Он не сбавляет скорость, когда мышцы плеч начинают гореть, а дыхание — сбиваться. Ощущения не важны, важно — не останавливаться, потому что остановка порождает мысли, мысли заставляют лабиринт смыкаться — и дальше по накатанной. Время летит вместе с Джорджем, он не знает, сколько прошло с момента, как он прыгнул, — секунды, минуты, часы сливаются в одно усилие: плыть. Не думать. Когда руки начинают отказывать, Джордж разворачивается в обратную сторону. Его поднимают на палубу — от бессилия он не может ухватиться за лестницу самостоятельно. Падение выходит грубым: колени соприкасаются с гладкой поверхностью стеклопластика и тупая боль ползёт по телу. Он дышит рвано, часто, жадно хватая ртом воздух. Вода стекает с волос на глаза, мышцы дрожат от напряжения, и сердце вперемешку с подходящей тошнотой ощущаются в районе гортани. Джордж стоит на четвереньках, руками упираясь в палубу, и пытается выровнять дыхание. Сквозь звон, раздающийся в ушах, он слышит взволнованный голос Сьюзи — она кричит персоналу принести полотенца. Джордж пытается подняться, но упрямое тело не слушается. Колени подгибаются, руки скользят по мокрому покрытию, разъезжаясь, и в общем хаосе движений и звуков он замечает его. Тото, мокрый с ног до головы, неотрывно смотрит на Джорджа. Вода стекает с волос, плеч и рук, светлая ткань одежды напоминает тёмное пятно. Он, как и Джордж, тяжело дышит, и в его глазах, не спрятанных за вуалью маски, Расселл может различить эмоцию, совершенно ему не присущую. Испуг. — Я потерялся, — Джордж хрипит на выдохе. Тото кивает и сглатывает, по его лицу пробегает тень попытки собраться, спрятать возникшее чувство за привычной маской. — Ничего, мы что-нибудь придумаем. Плечо Джорджа сжимает оковы пальцев Тото.