Тени на воде

Желанье в людях хоть и расцветёт,

Но вечные дожди так цвет в них душат,

Что вместо груш червивый зреет плод.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Рай, песнь XXVII

      Устроившись на краю кровати, увлечённый своей работой лекарь с сосредоточенным и крайне серьёзным видом изучал рану паши и явно с некоторым недоумением подмечал про себя, что она постепенно заживает, хотя ещё пару дней назад не наблюдалось никаких изменений. Внимательно следящая за его малейшей реакцией Селин мысленно благодарила Ишарет за её находчивость: очевидно, что именно благодаря тому самому заговору, который молодая госпожа сотворила втайне ото всех, паше с каждым днём становилось всё лучше, а уродливая отметина у него на спине наконец перестала кровоточить и сочиться гноем. С неуёмным нетерпением Селин отчитывала мгновения до того заветного часа, когда Ибрагим придёт в себя и окончательно одолеет смерть в этой ожесточённой борьбе, ибо отныне не приходилось сомневаться в том, что Великий визирь вот-вот встанет на ноги. Самое страшное и непредсказуемое время осталось позади, и все обитатели дворца, в особенности члены семьи паши, заметно приободрились и избавились от мучившего их страха. Один только лекарь, как казалось Селин, не торопился разделять всеобщее ликование: даже своими глазами увидев явные улучшения в состоянии раны, он продолжал задумчиво хмурится, то сводя седые брови к переносице, то поднимая их в выражении немого изумления, и в его умных глазах Селин удалось распознать умело скрытую неуверенность. Безрадостный настрой врача не мог не насторожить русскую девушку, так что она, когда лекарь закончил с ежедневным осмотром раны и сменил повязку, а потом встал с кровати и подхватил свой чемодан, намереваясь удалиться, подступила ближе к нему, что заставило его помедлить.       – Паше стало лучше, не правда ли? – как бы невзначай заметила Селин, постаравшись придать своему голосу самое беспечное выражение. – Слава Аллаху! Скоро он окончательно поправится и снова вернётся к нам.       – Иншалла, – с неподдельным упованием отозвался лекарь и чуть покачал головой, словно не веря в происходящее. – Это настоящее чудо. Видимо, паша Хазретлери – любимый раб Аллаха.       – Простите мне моё любопытство, – тут же ухватилась за предоставленную ей возможность Селин и с невинным непониманием воззрилась на врача, – но почему Вы так говорите? Разве паша мог не выздороветь?       – Рана была серьёзной, – нашёлся тот со своей излюбленной отговоркой и на миг отвёл взгляд, что только убедило девушку в правильности её подозрений. – Но организм паши оказался сильным, он справился с этим. Не каждый на его месте смог бы выжить после такого.       – И всё же, – не отступала Селин, в упор меряя смешавшегося лекаря чуть ли не требовательным взглядом. – Быть может, Вы намеренно о чём-то молчите, эфенди?       Того, что разговор зайдёт в такое русло, врач явно не ожидал: растерянно нахмурившись, он в тихом смятении бегал глазами по комнате, точно слова служанки застали его врасплох. Именно этого она и добивалась – поставить лекаря перед фактом, чтобы ему уже было не отвертеться и признание оказалось неизбежным. Вот только врачеватель, несмотря на безуспешные попытки преодолеть выдающее его с головой замешательство, продолжал хранить нерешительное молчание, и это понемногу начинало раздражать Селин, усмотревшую в этом очевидное недоверие по отношению к ней. Сделав шаг ближе к лекарю, девушка привычным жестом сложила руки на груди, давая понять, что доведёт этот разговор до конца.       – Паша Хазретлери и госпожа всецело доверяют мне, – убеждённо обратилась она к охваченному смятением врачевателю и заговорщически понизила голос, невольно покосившись в сторону неподвижного Ибрагима. – Если Вы что-то знаете, но до сих пор скрывали это, лучше скажите мне прямо сейчас. Поймите, это может быть важно. Вы знаете, что преступника, который хотел убить нашего визиря, всё ещё ищут, а Ваши сведения могут помочь в его поисках.       – Мне действительно кое-что известно, юная хатун, – спустя несколько мгновений напряжённых раздумий тихо произнёс лекарь и затем устремил на Селин пристальный взгляд. – Рана, полученная пашой, хранит в себе страшную тайну: выпущенная в него стрела была отравлена.       – Отравлена?! – в ужасе воскликнула Селин, никак не ожидающая именно такого признания, и тут же испуганно обернулась на Ибрагима, опасаясь, что он мог услышать. Однако паша не пошевелился, скованный глубоким сном, и тогда она с облегчением посмотрела на лекаря, снова перейдя на шёпот. – Вы уверены в этом?       – К сожалению, это так, – медленно кивнул лекарь, ответив потрясённой девушке мрачным взором. – Я узнал об этом ещё в самый первый день, когда меня вызвали помочь паше. Однако я счёл правильным сохранить это в тайне, потому что не хотел напрасно волновать повелителя и госпожу. Как видишь, мои опасения оказались напрасными, и паша сумел победить этот яд. Теперь это уже не важно.       – Нет, Вы не правы! – горячо возразила Селин, лихорадочно соображая, и от волнения заломила руки. – Ведь это означает, что на пашу действительно совершили покушение! Теперь у нас есть неоспоримое доказательство вины того, кто всё это устроил! Напрасно Вы решили смолчать об этом, эфенди. Повелитель должен узнать!       – Будет лучше, если повелитель узнает об этом от меня, – с неожиданной твёрдостью заявил врачеватель, выразительно сверкнув глазами. – А ты не вмешивайся в это дело и держи рот на замке. Когда наступит подходящий момент, я сам поговорю с повелителем.       «Взялся указывать мне, предатель?! – мысленно негодовала Селин, провожая удаляющегося из комнаты лекаря испепеляющим взглядом. – Нет уж, я не стану играть по твоим правилам!»       Коридор до покоев Ишарет она преодолела за считанные мгновения, едва сдерживаясь, чтобы не перейти со стремительного шага на лёгкий бег, и без стука влетела внутрь, про себя уповая лишь на то, чтобы подруга оказалась там одна. К её огромному везению, в господской комнате, кроме её законной хозяйки, действительно больше никого не было: перед отходом ко сну Ишарет, уже облачённая в неброский ночной халат, как всегда, устроилась на своей кровати и читала какую-то книгу. Внезапное появление на пороге Селин отразилось на ней целым спектром различных эмоций: резко вскинув голову, госпожа нашла подругу непонимающим взглядом расширенных глаз, а потом на её прежде умиротворённом лице за мгновение сменились безмолвная растерянность, трепещущий страх и затаённая надежда. Плотно затворив за собой дверь, Селин прошла внутрь, провожаемая ошеломлённым взором подруги.       – Что случилось, Селин? – тщетно скрывая охватившее её беспокойство, осведомилась Ишарет и закрыла книгу, выжидающе уставившись на русскую девушку. – Что привело тебя сюда на ночь глядя?       – Я только что разговаривала с лекарем, – без долгих предисловий пустилась в объяснения Селин, опускаясь на край постели напротив неё. – Не волнуйся, твой отец в порядке и идёт на поправку, дело в другом. Лекарь сказал мне, что, оказывается, стрела, попавшая в пашу, была отравлена. А он скрыл это, подлец!       – Отравлена? – запинаясь, пролепетала Ишарет, ожидаемо округлив глаза, которые мгновенно подёрнулись влагой. – Но ведь ты сказала, что ему лучше!       – Да пойми же! – на грани непрошенного отчаяния воскликнула Селин и наклонилась ближе к подруге, со всей серьёзностью встретив её взгляд. – Теперь очевидно, что это было хорошо спланированное покушение. Если бы лекарь сказал всю правду сразу, мы бы не мучались пустыми догадками! Нужно как можно скорее доложить повелителю.       – Не могу поверить, что моего отца действительно хотели убить столь подлым образом, – сокрушённо покачала головой Ишарет, удручённо потупив глаза, и негромко вздохнула, словно собираясь с мыслями. – Ты права, повелителю следует узнать об этом. Завтра же я поеду во дворец и сама расскажу ему обо всём. Заодно загляну к Михримах, мы с ней давно не виделись.       – А что Хатидже Султан? – вдруг вспомнила о госпоже Селин, и её сердце сочувственно сжалось при мысли, какую боль причинит ранимой сестре султана это ужасное известие. – Стоит ли ей знать об этом?       – Нет, – решительно заявила подруга, и в её суетливых глазах русская девушка заметила отражение собственных сомнений. – Я не смогу причинить матери такую боль. Тем более отец скоро поправится, так что ни к чему напрасно пугать её.       Со справедливостью такого суждения трудно было поспорить, и удовлетворённая решением молодой госпожи Селин согласно кивнула, сразу почувствовав, что обременяющая тяжесть, давящая ей на плечи, почти совсем исчезла, снова позволив ей дышать полной грудью. Падишах уж точно распорядится этим знанием правильно, и, возможно, оно как-то ускорит поиски подосланного к паше убийцы или хотя бы поможет напасть на его след. Всецело озабоченная судьбой визиря, Селин даже не обратила внимания, как глубоко затянула её в себя вся эта запутанная история и как много она теперь готова сделать, чтобы отстоять неприкосновенную честь Ибрагима и его семьи. Согревающее чувство какой-то внутренней гордости подсказывало ей, что она поступила правильно, исполнила свой долг, как того и требовал от неё её статус, а о минувших вечерах, проведённых ею у постели лежащего без чувств паши, она предпочитала даже не вспоминать.

***

      Дорога до Топкапы не заняла много времени, но, выйдя из кареты в дворцовом парке, Ишарет почувствовала себя необыкновенно уставшей: после качки экипажа голова у неё немного кружилась, хотя никогда прежде столь короткий путь не приносил ей такие неудобства. Это странное недомогание госпожа списала на минувшую ночь, большую часть которой она провела без сна, беспокойно ворочаясь в постели и пытаясь до мелочей продумать грядущий разговор с повелителем. Услышав от Селин признание лекаря, она была потрясена и ещё больше напугана тем, что её самые страшные подозрения оказались правдой: кто-то действительно покушался на жизнь её отца, и теперь отрицать возможное убийство стало бессмысленно. И кем бы он ни был, Ишарет бы сама с радостью встретилась с ним, посмотрела ему в глаза и прямо спросила бы его, в самом ли деле его совесть способна вынести такой груз, как намеренное умерщвление ни в чём неповинного человека. Горькая досада в ней смешалась с отчаянным гневом, однако полноценных сил на то, чтобы испытывать жгучую ярость по отношению к неизвестному преступнику, у неё просто не осталось: многодневные переживания за жизнь отца, его внезапное, граничащее с умственным помешательством признание в связи с Нигяр, безуспешные поиски предателя – всё это вдруг разом обрушилось на неё, точно ледяной дождь, и связало её волю стальными цепями. Всё чаще в мыслях возникало давнее пророчество, произнесённое Якубом ещё в день их первой встречи – слова о некой тени, что бродит среди них, представляя опасность для кого-то, к кому Ишарет сильно привязана. Быть может, знамение предупреждало её именно об этом? О том, что есть какой-то тайный враг, жаждущий смерти Ибрагима? Или пророчество относится к Нигяр калфе, посмевшей встать между отцом и Хатидже и тем самым внести раздор в их семью? Как всегда, стоило ей вспомнить о Нигяр, Ишарет вздрогнула от знакомого озноба и поспешила изгнать из головы всё, что связано с её беспочвенными пока что догадками. Пусть госпожа особо не воспринимала всерьёз сказанные в полубреду слова Ибрагима, она всё равно считала своим долгом разобраться с этим и убедиться, что эта история, если она правдива, осталась в прошлом, а сейчас её занимало более важное дело.       Пересекая цветущий сад целеустремлённым шагом в сопровождении хлопотливых слуг, глубоко погружённая в себя Ишарет всячески настраивалась на будущую беседу с повелителем, однако, очутившись под сводами дворца, решила сначала навестить Михримах, а уже потом пожаловать с визитом к её отцу. Встретив сестру на пороге своих покоев, изящная дочь султана неподдельно обрадовалась и тотчас распорядилась подать шербет и сладости, хотя Ишарет горячо убеждала её, что не голодна. Всё же Михримах со всеми удобствами приняла её у себя, и вот подруги уже восседали на тахте рядом друг с другом за небольшим круглым столиком, неторопливо попивая терпкий напиток и закусывая ягодным лукумом и ореховой пахлавой. Как оказалось, такой непринуждённой обстановки Ишарет действительно не хватало: прохладный шербет подействовал на неё освежающе и успокаивающе, а любимые лакомства подняли ей настроение, на несколько мгновений заставив забыть обо всем тревогах и насущных проблемах. Вместе с Михримах они беспечно болтали обо всём на свете, душевно смеялись, обсуждали гаремные сплетни и новые украшения госпожи, которые ей на днях преподнёс в подарок сам повелитель. Слишком давно Ишарет не ощущала себя такой раскрепощённой, далёкой от мирской суеты, поэтому покидать покои сестры ей совсем не хотелось.       – Как Ибрагим паша? – внезапно поинтересовалась Михримах после небольшой паузы, элегантно отпивая из стакана.       – Ему намного лучше, – широко улыбнулась Ишарет, тронутая вниманием со стороны подруги, но её приподнятое настроение мгновенно омрачилось воспоминанием о том, какова была истинная цель её приезда. – Слава Аллаху, лекарь говорит, что бояться больше нечего. Скоро наш паша встанет на ноги.       – Какая чудесная новость! – искренне воодушевилась Михримах, скопировав улыбку молодой госпожи. – Отец очень обрадуется, когда узнает. Почему бы тебе не зайти к нему?       – Да, я как раз собиралась навестить его, – с вымученной безмятежностью кивнула Ишарет, всеми силами пытаясь не показывать одолевающее её волнение. – Ты не против, если я пойду прямо сейчас?       – Конечно, нет! – с долей удивления усмехнулась Михримах, поставив стакан на стол, и затем встала с тахты, побудив сестру сделать то же самое. – Спасибо, что заглянула. Я была рада провести с тобой время. Обязательно приезжай ещё!       – Непременно, Михримах, – проникновенно заглянув в сияющие глаза госпожи, пообещала Ишарет, и они сошлись в дружеских объятиях. – До встречи.       Дочь султана проводила её тёплой улыбкой, и у молодой госпожи тоскливо защемило сердце: так не хотелось расставаться с этой доверительной атмосферой, с понимающей и весёлой сестрой, с разговорами ни о чём, во время которых сознание освобождалось от тяжёлых мыслей. Покинув покои Михримах, Ишарет, твёрдо решив больше никуда не сворачивать, направилась по коридору гарема прямиком к апартаментам султана, однако, проходя мимо одной из мраморных колонн, вынужденно остановилась, заметив падающие на соседнюю стену серые тени. Там, за углом, в глубине пустого прохода, кто-то был, причём не один, и эти два безмолвных силуэта явно преследовали цель сохранить свою встречу в тайне. Вспыхнувшее мгновенно обжигающее предчувствие настойчиво толкнуло Ишарет в грудь откуда-то изнутри, и покорно нырнувшая под его влияние девушка затаив дыхание осторожно приблизилась к колонне, спрятавшись за нею и навострив слух. В любое другое время она никогда не стала бы опускаться до слежки за кем-либо, но сейчас обстоятельства требовали от неё проявлять особую бдительность, так что, упрямо сопротивляясь требовательным взываниям совести, Ишарет тесно прильнула напряжённой спиной к холодному мрамору, приготовившись ловить каждое слово. Мощный всплеск адреналина почти мешал ей сохранять тихое дыхание, и она судорожно сжала в пальцах края собственной юбки, чтобы хоть немного утихомирить саму себя.       – Ты же говорил, ему можно доверять! – донёсся до окаменевшей девушки слишком хорошо знакомый мелодичный голос, который ей прежде не доводилось слышать в мгновения такого негодования. – А этот шарлатан бессовестно обманул меня! Все мои планы пошли прахом из-за его беспечности!       – Уверяю Вас, госпожа, я и сам удивлён, – чуть тише прозвучал приправленный изумлением голос второго собеседника, о личности которого Ишарет тоже без труда догадалась. – Ваш замысел был просто безупречен!       До боли закусив губу, Ишарет еле заставила себя пошевелиться и с предельной осторожностью, на какую только была способна, медленно выглянула из-за края колонны. Её предположения ожидаемо оправдались, что не принесло ей никакого облегчения: в тенистом углу, подобно коварным заговорщикам, притаились Хюррем Султан и Гюль ага, её верный слуга, и оба, похоже, были чем-то не на шутку встревожены. Лишь кинув на них один беглый взгляд, потрясённая до глубины души таким открытием Ишарет сразу спряталась обратно за колонну и глубоко, бесшумно вздохнула, справляясь с замешательством.       – Подумать только, этот змей Ибрагим скоро встанет на ноги и снова начнёт отравлять мне жизнь своим ненавистным присутствием, – злостно процедила сквозь зубы Хюррем, продолжая горячиться. – Этот выстрел должен был убить его, а его не взял даже яд! Воистину, Шайтан во плоти!       – Если хотите, я могу обратиться к Якубу эфенди за более действенным ядом, – с готовностью обратился к госпоже Гюль ага.       – На этот раз я справлюсь сама! – резко осадила своего слугу распалившаяся госпожа, властно повысив голос. – Якуб эфенди упустил свой шанс, больше я не могу ему доверять. Я уверена, есть и другие способы зарыть моего врага в могилу, и я обязательно найду их!       Звук удаляющихся стремительных шагов подсказал, что Хюррем удалилась в сторону гарема, а спустя пару мгновений за ней увязался и евнух, так что вскоре коридор опустел. Опасно балансируя на грани обморока, Ишарет испустила такой долгий прерывистый вздох, что тот прокатился по мраморным стенам волнообразным эхом, и небрежно прильнула спиной к колонне, чувствуя слабость в ногах. Густой ком теснил её горло, препятствуя полноценному дыханию, а где-то в груди зарождались первые отчаянные вопли, которые никак не могли вырваться на свободу, обрываемые беззвучными всхлипами. Кажется, она была готова позорно разрыдаться прямо в этом коридоре, но из последних усилий сдерживала себя, игнорируя покалывание в глазах и дрожание онемевших губ. Невыносимая боль безотчётно кромсала её надорванное сердце, и эта же боль постепенно овладевала всем её существом, впитывалась в её кровь, проступала на языке уже знакомой горечью свершённого предательства. Разумеется, ни о каком визите к повелителю уже не могло быть и речи: не станет же Ишарет говорить ему в глаза, что той самой преступницей, покусившейся на жизнь его друга, являлась его любимая фаворитка, мать его шехзаде. Никогда в жизни она не заставит себя произнести вслух эту немыслимую фразу, тем более одних слов Сулейману будет недостаточно, чтобы поверить в виновность своей незабвенной госпожи. То, каким жестоким образом судьба разоблачила перед Ишарет истинное лицо беспощадной Хюррем Султан, меркло по сравнению с ранящим осознанием того, что она всё это время заблуждалась. Наивно и глубоко заблуждалась.

***

      – Это правда?       Резкий, но высказанный с какой-то усталой обречённостью вопрос повис в разряжённом воздухе подобно удушливому дыму, и эхо его несколько мгновений звенело в ушах Ишарет, раздражая её своей настойчивостью. После долгой дороги до дома прорицателя через весь Стамбул она утомилась ещё сильнее, и теперь бессонная ночь и многочисленные переживания напоминали о себе тупой болью в висках, тяжестью в ногах и крайне подавленным внутренним состоянием, от которого, казалось, ломило всё тело. И всё же это не мешало ей твёрдо и прямо стоять посреди знакомой сумрачной комнаты, буравя немигающим взглядом восседающего перед ней за столом провидца, чья непоколебимая невозмутимость придавала ему сходство с какой-то безжизненной тенью, лишённой способности испытывать какие-либо эмоции. Когда незваная гостья заявилась на пороге, без слова приветствия бросив ему в лицо одну-единственную короткую фразу, в его непроницаемых глазах на миг промелькнуло нечто, похожее на недоумение и даже замешательство, однако почти сразу он снова овладел собой и надел ту самую маску непробиваемого хладнокровия. Но и самообладание Ишарет, к её собственному тайному удивлению, пока не изменяло ей: её толкали нестерпимая боль и глубокое негодование, грозящее в любой момент перерасти в подлинную ярость.       – О чём именно ты спрашиваешь меня, маленькая госпожа? – самым будничным тоном поинтересовался Якуб, не пошевелившись, и чуть прищурился.       Действительно ли он не понимал, о чём шла речь, или просто умело притворялся, измученная постоянным лицемерием госпожа даже не пыталась понять. Она преследовала вполне ясную цель и точно знала, что не покинет этот дом, пока не доберётся до нужной ей истины. Резко сойдя с места, она в два шага оказалась прямо перед столом наставника и смерила его сверху вниз требовательным взглядом.       – Я всё знаю, Якуб, – дрожащим от напряжения голосом произнесла Ишарет, судорожно сжав ладони в кулаки, и рвано вздохнула, возвращая себе контроль над сбитым дыханием. – Я знаю, что Хюррем Султан хотела убить моего отца. И что это ты… Ты дал ей яд, который нанесли на стрелу. Скажи мне, это правда? Это сделал ты?       – Правда ли, что госпожа встречалась со мной, чтобы заказать у меня самый сильный яд, способный убить тихо и незаметно? – пугающе спокойно проговорил Якуб, не отводя глаз, и под его прямым взором девушка ощутила, как трещит по швам её напускная решительность. – Так и было, не отрицаю. Однако я не знал о намерениях госпожи и о том, кому предназначался этот яд. Я всего лишь выполнил её приказ.       – Даже если ты не знал, как ты мог пойти на такое?! – в ужасе воскликнула Ишарет, не подозревая, что столь непринуждённое признание прорицателя до такой степени потрясёт её. Об убийстве он говорил так же беспристрастно, как о совершенно обыденных вещах! – Как ты мог обречь на смерть невинного человека?! Ты утверждал, что помогаешь людям и готовишь только полезные снадобья, а теперь выходит, что всё это ложь? Ты обманывал меня всё это время!       – Я действительно помогаю, и тебе представился шанс в этом убедиться, – справедливо заметил Якуб, сохраняя поразительное равнодушие. – Это ведь я дал тебе лекарство от того яда. Я спас твоего отца. Просто в моём ремесле, как и во всём сущем мира сего, есть тёмная сторона, о которой мало кто знает. И то, что я не рассказал тебе об этом, отнюдь не предательство, а всего лишь мой выбор. Я посчитал нужным сохранить в тайне то, что не представляло для тебя никакой важности.       – Ты просто испугался, что я уйду от тебя, если узнаю! – дала волю накопившемуся внутри неё гневу Ишарет, больше не сдерживаясь от резкого крика. Осознание обманутости и жестокая обида душили её, терзая кровоточащее сердце. – А теперь по твоей милости мой отец едва не отдал Аллаху душу! Ты поступил, как малодушный трус! Вероятно, твоя совесть стерпела бы всё это, верно? Сколько невинных жизней ты вот так безжалостно уничтожил, и ради чего?! Ради чего эти жертвы, ответь мне!       Какое-то время Якуб не отвечал, при этом по-прежнему изучая вышедшую из себя госпожу отдалённо задумчивым взглядом, в котором, как ни странно, не таилось ни намёка на раскаяние или стыд. И эта каменная бесчувственность, которую раньше Ишарет принимала за редкостное самообладание и обычную природную суровость, впервые по-настоящему напугала её: она вдруг поняла, что не узнаёт Якуба, больше не видит в нём своего мудрого путеводителя и опору. Он стал ей чужим и словно нарочно обнажил перед ней все свои порочные помыслы, беспрепятственно позволяя ей лицезреть всё то, чем наполнялась сокровенная тьма его души.       – Пора тебе уже начать принимать этот мир таким, какой он есть, госпожа, – наконец негромко заговорил прорицатель, и его сумрачные глаза оживлённо заблестели, подёрнувшись холодной расчётливостью. – Есть вещи, которые всегда управляли и будут управлять людьми. Власть. Алчность. Ненасытность. И я всего лишь такой же человек, подверженный всем этим порокам. Поверь, ради материальной выгоды многие пойдут даже на то, что противоречит их совести. Что твоя нравственность по сравнению с щедрой горстью золота?       – Вот значит, в чём дело, – бесцветным голосом выдавила Ишарет, призывая на помощь всю свою стойкость, чтобы дослушать эти мерзкие слова до конца, и отвернулась, почувствовав где-то глубоко внутри всепоглощающую опустошённость. – Тебя прельстило золото, пожалованное тебе госпожой за твою грязную работу. В таком случае, нам с тобой больше не о чем разговаривать.       Она действительно собиралась уйти. Уже приблизилась к двери, торопясь поскорее оставить позади это пропитанное притворством и порочностью место и этого незнакомого ей человека, к которому отныне она питала лишь отвращение. Но в спину её догнал его неизменно ровный, бесстрастный голос, заставивший её против воли замереть у самого выхода, и те самые проницательные глаза, способные видеть намного больше, чем дано простым смертным, в этот миг взирали на неё с такой глубинной тоской, словно втайне умоляли её остаться.       – Как бы тяжело это ни было, ты должна смириться с этим. Один человек не может изменить весь мир.       – Но человек в силах изменить самого себя, – тихо возразила Ишарет, не обернувшись. – То, что он делает, определяется его выбором и его идеалами. Его поступки продиктованы его собственными желаниями, а не устройством мира вокруг него. Ведь мы и есть те, кто создаёт этот мир. И каким он будет, зависит только от нас.       Он ничего не ответил, а она ничего и не хотела услышать в ответ. Разъедающее душу разочарование и так давило ей на грудь невыносимым бременем, и постепенно на неё накатило невесомое ощущение того, что ещё немного – и она лишится чувств. С каким облегчением Ишарет нырнула бы с головой в эту слепую отрешённость, с каким невиданным упоением она бы забылась неосознанным сном, лишь бы больше не мучиться от этого душевного хаоса, от несмолкаемых рыданий её собственного безжалостно раздавленного сердца. Но, увы, желанное забвение всё не приходило, а между тем упругая пульсация в висках нарастала, и в груди до того щемило, что воздуха катастрофически не хватало. Вероятно, Ишарет почувствовала бы себя легче, если бы выпустила из себя распирающие её жалобные стоны, однако она не смела позволить себе такую слабость вплоть до того момента, пока не оказалась за пределами чужого дома, в одном из немноголюдных переулков вечернего Стамбула. И только очутившись среди снующих туда-сюда горожан, в обители суетливого шума и равнодушных обывателей, она наконец дала волю сжигающим её изнутри беспомощным слезам.