Тени на воде

Но если б к миру высшему любовь

Всегда горе влекла желанье ваше,

Вам этот страх не мог бы портить кровь.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Чистилище, песнь XV

      Дверь в чужие покои осталась приоткрытой, словно заведомо предупреждая возможного посетителя о том, что их хозяин расположен к приёму гостей, но всё равно так и не дошедшая до заветного порога Лена помедлила на полпути, в который раз скованная непреодолимыми сомнениями насчёт своего замысла. О том, что она намеревалась осуществить и для чего ей непременно нужна была посторонняя помощь, она размышляла довольно долго и кропотливо, ревностно взвешивая все преимущества и недостатки этого рокового решения, однако не признавалась в своём скрытом намерении даже Ишарет, хотя искренне дорожила установившимся между ними обоюдным доверием. В последнее время дочь Великого визиря словно стала сама не своя: на лице у неё застыла непробиваемая маска извечной задумчивости, будто какие-то навязчивые мысли беспрестанно одолевали её, а редко когда Лене удавалось вытянуть из неё что-то большее, чем односложный ответ, высказанный без доли какой-либо заинтересованности в общении. Странное поведение госпожи с каждым днём всё больше настораживало русскую девушку, но ей и в голову не приходило обижаться на подругу за это непреднамеренное равнодушие: она прекрасно понимала, что ещё с момента отъезда матери в жизни Ишарет наступил непростой период, кроме того, между ней и её отцом уже давно зрели личные недопонимания, поэтому Лена считала должным держаться в стороне от семейных разборок, дабы не преступить черту дозволенного. Пусть Ишарет никогда не относилась к ней, как к рабыне, всё-таки бывшая пленница пребывала во дворце на правах служанки и не смела вмешиваться в дела своих господ. Зато, дольше обычного оставаясь в одиночестве, ибо молодая госпожа уж слишком часто, несмотря на все предостережения, отлучалась из дворца на встречи со своим обожаемым Камьяром, Лена начала задумываться о своём будущем в стенах османской крепости, о том, какая жизнь ожидает её под покровительством благородной династии, и вскоре она пришла к выводу, что теперь, по прошествии нескольких месяцев, настало то самое время, когда нужно было шагнуть навстречу неизбежным переменам. Когда-то она добровольно отказалась от единственного шанса вернуться домой, а значит, отныне её судьба связана лишь с этим местом и с этими людьми, что совсем недавно были ей чужими, а ныне стали чуть ли не семьёй. И всё же какая-то её незатронутая часть продолжала удерживать Лену в прошлом, преданно хранила последнюю память о прежней жизни и о потерянной родине, но приходилось признать, что эти воспоминания не несли в себе ничего, кроме боли, отчаяния и страха. Хотелось освободиться, сбросить с себя стальные оковы, мешающие расправить во всю ширь окрепшие крылья, хотелось с головой нырнуть в мятежные воды грядущего, не оглядываясь на то, что случилось много лет назад. И именно поэтому Лена, улучив подходящий момент, решилась начистоту поговорить с тем единственным, кто мог в полной мере понять её, разделить её желание и направить на верный путь. С тем единственным, кому она могла без опасений изложить свою просьбу.       Отчего-то непослушное сердце в груди колотилось с удвоенной силой, чем порядком раздражало одержимую неизгонимым волнением Лену, и крадучись, будто собираясь проникнуть в чужой дом под покровом ночи, она подобралась к чужой комнате, попутно прислушиваясь, не донесётся ли из неё хоть какого-нибудь звука, способного указать на постороннее присутствие. Её терпение вознаградилось сполна: через пару мгновений внутри раздался лёгкий шелест, с каким обычно переворачивают страницу книги, и тогда затаившая дыхание девушка, бесшумно выдохнув и на всякий случай поправив и без того безукоснительно сидящее на ней простое платье, с готовностью выпрямилась и смело перешагнула порог. Цепкий взгляд сначала мельком скользнул по занавешенному окну, заправленной двуспальной кровати и, наконец, отыскал обладателя по-скромному изящных апартаментов, что в эти мгновения, расположившись к ней спиной, неподвижно восседал за деревянным столом, наверняка склонившись над какими-то записями. Неброский кафтан тёмных оттенков придавал ему сходство с неприметной тенью, а его всегда безупречно выверенная осанка, выдающая в нём человека военной закалки и носителя высокого статуса, впервые предстала перед Леной чуть искажённой, словно вдали от рутинных обязанностей он позволил себе по-настоящему расслабиться. Невольно сглотнув, застывшая на пороге девушка поймала себя на досадной мысли, что принялась с беспардонным вниманием рассматривать своего господина, и поспешно присела в почтительном поклоне, на автомате задержавшись в заученной позе.       — Паша Хазретлери, — негромко, но отчётливо обратилась она к замершей фигуре, не поднимая склонённой головы. — Прошу прощения за беспокойство.       — Подожди, — бросил ей бесстрастный голос, лишённый, однако, какой-либо резкости, и она послушно прикусила язык, терпеливо дожидаясь, пока визирь завершит свои дела.       Черканув что-то пером в своих записях, тот вскоре поднялся с места, отодвинув стул, и развернулся навстречу служанке, по привычке спрятав руки за спиной. Тотчас его покатые плечи, ещё миг назад немного сгорбленные, горделиво расправились, а точёный подбородок требовательно вздёрнулся, одним только этим выдавая его готовность слушать. Моментально Лену обследовал с головы до ног его пробирающий, но в то же время непринуждённый взгляд, таящий в своих томных глубинах некий невысказанный вопрос, и ей пришлось призвать на помощь всю свою стальную выдержку, чтобы найти в себе смелость напрямую встретиться с этими излишне внимательными глазами.       — Лена хатун, — поприветствовал служанку лёгким кивком Ибрагим, и та, как обычно, ощутила странный трепет в груди, услышав это новое для себя обращение. — Всё в порядке, Иншалла? Я знаю, ты бы не стала приходить просто так. Что-то с Ишарет?       — С госпожой всё хорошо, паша, — торопливо успокоила визиря Лена. — Сегодня утром она уехала в Топкапы навестить Михримах Султан. Я пришла по личному вопросу. Надеюсь, Вы согласитесь уделить мне время.       — Что ж, я слушаю тебя, — благосклонно кивнул Ибрагим, чуть сощурив отливающие бронзой глаза, и в его немигающем взгляде действительно затеплилось нечто, похожее на интерес.       — Я живу в Вашем дворце уже достаточно давно, — решив начать немного издалека, пустилась в размеренные объяснения Лена, и снова её сердце пустилось в неудержимый скач, а во рту пересохло. — И этого мне хватило, чтобы понять, что я не ошиблась в своём выборе. Мне у вас нравится, правда. Однако… Я не чувствую себя полноценной частью вашего мира. Здесь всё по-другому, не так, как было у меня на родине. Другие правила, традиции, другая культура. Я очень хочу познать это всё до конца, позволить всему этому войти в мою жизнь. Проще говоря…       — Ты хочешь принять нашу веру.       — Я хочу принять вашу веру.       Одна и та же фраза одновременно слетела с их губ, точно по какой-то скрытой договорённости, и осознавшая это Лена ошеломлённо раскрыла рот, уставившись на пашу недоумевающим взглядом и напрочь забыв о дворцовых манерах. Как ему удалось понять, к чему она вела? Перехватив её неподдельно смятенный взор, оставшийся невозмутимым Ибрагим никак не изменился в лице, лишь его живые глаза выразительно заблестели, погребённые под щедрым слоем некоего непонятного чувства.       — В своё время, когда я оказался оторван от родного дома, мне не оставили этого выбора, — задумчиво проронил Ибрагим спустя пару мгновений укоренившегося между ними молчания. — Тебе повезло: ты всё ещё можешь выбирать. Но уверена ли ты, что действительно хочешь этого? Что готова расстаться с прежней верой, с родным именем, с последним, что связывает тебя с прошлой жизнью? Ведь пути назад не будет.       — Когда-то Вы сказали мне, что для того, чтобы выжить в чужом мире, нужно измениться, — заметила Лена, чувствуя, что не может заставить себя отвернуться. — Я сильно изменилась за минувшее время, паша. И я точно уверена в том, чего хочу. Такой, как прежде, моя жизнь уже никогда не станет. Так какой смысл цепляться за прошлое?       — Раз это твоё подлинное желание, я сделаю всё необходимое, — немного помолчав, изрёк Ибрагим и затем приблизился к кровати, чтобы взять пару бархатных подушек, украшенных позолоченной вышивкой. — Иди сюда.       Это прозвучало скорее как просьба, нежели приказ, но всё равно Лена по привычке безоговорочно подчинилась и подошла к визирю, который разложил подушки прямо на полу рядом друг с другом, после чего призывно указал ей рукой на одну из них. Тщетно пытаясь подавить непрошенное волнение, русская девушка безмолвно опустилась на подушку, скрестив ноги перед собой, а Ибрагим вскоре устроился на другой аккурат напротив неё, согнув одну ногу в колене, и в руках у него уже оказалась какая-то полупрозрачная шаль нежного персикового оттенка. Почти забывая, как дышать, Лена с нарочитым терпением наблюдала за неторопливыми действиями паши, отслеживая каждое его взвешенное движение, и не сумела справиться с невольной дрожью, когда он, расправив лёгкую ткань, набросил её ей на голову, скрывая её укороченные волосы и позволяя свободным краям лечь на её плечи. Каждой клеточкой вытянутого в струнку тела Лена ощущала непостижимое таинство этого сокровенного ритуала, и внутри у неё всё трепыхало в опасливом предвкушении, но стоило ей сойтись в нерушимом зрительном контакте с сидящим напротив Ибрагимом, как нарастающее возбуждение странным образом немного спало.       — Я буду говорить, а ты повторяй за мной, — чуть понизив рокочущий голос, велел ей паша, ненавязчиво поправив края покрывающей её голову шали. Дождавшись сдержанного кивка девушки, он заговорил, ни на миг не сводя с её лица проникновенного взгляда: — Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха. И свидетельствую, что Мухаммед — раб и пророк его.       — Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, — степенно произнесла Лена, чётко выговаривая каждое слово. — И свидетельствую, что Мухаммед — раб и пророк его.       Удовлетворённо прикрыв глаза, Ибрагим внезапно прижал обе ладони к плечам девушки, сделав это удивительно осторожно и бережно, и затем подался к ней, легко коснувшись губами её лба. Даже священные слова древнего обряда не возбудили в груди Лены столько благоговейного жара, как этот невесомый поцелуй его сухих губ, ощущение греющей теплоты от его сильных ладоней, скользящая струйка его шумного дыхания, которым он случайно приласкал чувствительную кожу между бровей. Он отстранился довольно быстро, почти в тот же миг, но неожиданно разомлевшее тело девушки блаженно расслабилось, а вокруг устоялось подлинное чувство безопасности. Слишком давно Лена не замечала за собой подобных эмоций, а потому затруднялась объяснить самой себе, с чем связано их внезапное пробуждение, да ей и не особо хотелось об этом думать: здесь и сейчас она находилась на пороге своей новой жизни и безмерно доверяла тому, кто волей-неволей стал её провожатым.       — В греческой мифологии есть одна богиня, — искусно вплёлся в благословенную тишину мелодичный голос Ибрагима, который так и не убрал ладоней с плеч бывшей пленницы. — Богиня Луны, стражница ночи, та, что освещает путь своим внутренним сиянием. Её зовут Селена, по-древнегречески «луна». В честь неё я нарекаю тебя именем Селин. Отныне ты Селин.       — Это имя прекрасно, паша, — ничуть не лукавя, восхищённо пролепетала девушка и безмятежно улыбнулась. — Спасибо.       «За что? — читалось в его бездонных глазах. — За что ты благодаришь меня?»

***

      Поздняя осень наложила неизгладимый отпечаток на восхитительный дворцовый сад, в летнюю пору отличающийся своей незабвенной красотой, но по-прежнему это поистине уединённое место вселяло трепетное благоговение даже в давно искушённое его райским великолепием сердце, вынуждая раз за разом искать желанного умиротворения под густой сенью раскидистых деревьев и в окружении сладостной смеси самых разных цветочных ароматов. И хотя большая часть этих чудесных цветов уже увяла, уничтоженная окрепшими холодами и частыми дождями, а насыщенные свежей зеленью кроны пожелтели, окрасившись в ядрёные оттенки багрового и рыжего, незабываемая красота этого парка ничуть не утратила своё чудодейственное влияние и всё так же служила лучшим средством успокоения мятежной души и упорядочения разрозненных мыслей. Одно удовольствие было степенно прогуливаться по пустынному саду в самый разгар пасмурной погоды, когда погребённое под плотным слоем серых туч солнце излишне не припекало, прислушиваться к вкрадчивому шуршанию сухой опавшей листвы под ногами, с наслаждением вдыхать особый терпкий воздух, отдающий приятной сыростью, и без всякого зазрения совести давать полное расслабление телу, привыкшему всегда находиться в тонусе. Все насущные проблемы и нерешённые вопросы волшебным образом испарялись, теряя свою значимость, и возрастал соблазн не думать вообще ни о чём, просто позволить себе пребывать в настоящем, в отрезе от сомнительного прошлого и волнительного будущего. Тем более, если столь безмятежный променад совершался не в одиночестве, а в сопровождении близкого человека, точно так же блуждающего в поиске навеянного мечтами покоя и умеющего одним лишь своим непринуждённым молчанием поведать больше, чем любые слова.       Шипастые розы уже отцвели, сбросив с крупных бутонов последние потускневшие лепестки, но почему-то проходящий мимо их сиротливо пустующей клумбы Ибрагим по привычке улыбнулся, вспомнив ту красочную прелесть и те нежные оттенки, что совсем недавно радовали его глаз. Пахнущий скорым дождём ветер овеял его лицо студёной прохладой, добравшись даже до не закрытой воротом утеплённого кафтана шеи, и он в приливе неподдельного упоения прикрыл глаза, не почувствовав ни малейшего неудобства. Пусть сам повелитель в этот день позволил своему визирю не приезжать в Топкапы и немного отдохнуть от государственных дел, после полудня Ибрагим всё равно решил наведаться в резиденцию султана, заодно чтобы пересечься с Ишарет, и задержался в саду, по счастливой случайности встретив на его просторах падишаха. Конечно, при виде друга Сулейман не мог не обрадоваться и тотчас предложил ему разделить с ним его мирную прогулку, на что Ибрагим с не меньшим предвкушением согласился: давно они с повелителем не оставались наедине, чтобы свободно и беспечно пообщаться за пределами политики и важных деловых вопросов. По большей части они оба хранили невозмутимое молчание, просто наслаждаясь бесценными мгновениями настоящего отдыха, но всё же Ибрагим испытывал ни с чем не сравнимое удовольствие от этого совместного времяпрепровождения и от греющего душу осознания того, что впервые за столь долгое время повелитель снова увидел в нём своего близкого друга и верного соратника, каким он всегда являлся для него в пору беззаботной юности.       — Слышал, ты на днях встречался с австрийским послом, — спустя какое-то время обоюдного молчания проговорил Сулейман, шедший чуть впереди своего паши и задержавшийся рядом с опустошённой клумбой. — Как успехи?       — Они хотят мира, повелитель, — снисходительно улыбнулся Ибрагим, ощутив мимолётный укол досады от того, что падишах вдруг пожелал переключиться на государственные темы. — Но я, разумеется, доходчиво объяснил, при каких условиях возможен этот мир. Уверен, больше они не позволят себе подобной дерзости.       — И каким же образом ты убедил их? — всё тем же бесстрастным тоном поинтересовался Сулейман, развернувшись к визирю, и внезапно чуть улыбнулся, посмотрев ему прямо в глаза. Ибрагиму не нужно было особо приглядываться к его вмиг посерьезневшему лицу, чтобы понять, что из этой улыбки сочился лишь холод. — Присвоив себе мою власть и мои полномочия?       Вопреки своему хвалёному самообладанию, Ибрагим не сумел вовремя обуздать собственные чувства и при таком неожиданном заявлении со стороны султана ошеломлённо округлил глаза, слишком поздно осознав, что этим подтвердил все имеющиеся у него подозрения. Неприкрытое замешательство тотчас завладело загнанным в угол существом Великого визиря, и внутренне он уже успел раскаяться в своей несдержанности, ибо при первой же его бесконтрольной реакции пронзительный взгляд Сулеймана посуровел, хотя пугающе спокойная улыбка всё ещё не сходила с его тонких губ. Лишь он один умел так искусно играть с эмоциями своих подчинённых, без труда видя их насквозь, и лишь в его присутствии, особенно когда его непостижимые глаза становились излишне цепкими, пылающими затаённым гневом, пленённый растерянностью Ибрагим не мог противостоять собственному глубинному страху, который на самом деле повсюду преследовал его, вынуждая совершать с оглядкой каждый свой новый шаг. Но в тот раз, когда глухие стены зала Совета соблазнительно пустовали, когда будоражащее ощущение всей полноты вверенной ему власти вскружило ему голову, он не оглянулся, не остановился, не подумал, не придал значения последствиям, которые рано или поздно могли настигнуть его. Сомнений не оставалось — Сулейман читал записи с последней встречи с послом, а значит, ему было известно каждое сказанное тогда слово, в том числе те, которым было бы лучше навсегда остаться в тайне.       — Я изучил записи с этих переговоров, — продолжил повелитель, с каким-то неуловимым удовлетворением наблюдая за неподдельным смятением визиря. — И то, что я там прочитал, меня удивило. Но ещё больше меня удивила твоя смелость, паша.       — Повелитель, я могу всё объяснить, — вернув себе дар речи, поспешил выпалить Ибрагим, и, к его немалому облегчению, Сулейман не стал препятствовать ему и выжидающе прищурил острые глаза. — Да, каждое слово там принадлежит мне. Однако, поверьте, я не преследовал никаких корыстных целей. Я всего лишь хотел добиться желаемого результата, напомнить врагам о Вашем величии. Я сделал это, исходя из тех высоких полномочий, которые мне пожаловали Вы.       — Я действительно наделил тебя такой властью, — медленно кивнул падишах, не сводя с оторопевшего паши испепеляющего взгляда. — Но не забывай, что то, что я тебе дал, я также могу у тебя и забрать. Такие вызывающие речи таят в себе опасность, Ибрагим, даже если они сказаны в дипломатических целях.       — Простите, что огорчил Вас этим, повелитель, — виновато потупил глаза Ибрагим, чуть опустив голову, и действительно почувствовал болезненный укол совести где-то в груди. — Вы правы, я не должен был позволять себе подобную вольность. Впредь такого не повторится, обещаю.       — Всегда помни своё место, Ибрагим, — холодно произнёс Сулейман, и от его слов сердце визиря почему-то подавленно сжалось. — Ведь рано или поздно мне всё становится известно.       В последний раз наградив своего подчинённого строгим взглядом, падишах резко отвернулся и первым направился в глубь парка по широкой аллее целеустремлённым шагом, больше не обернувшись. Оставшийся на месте Ибрагим проводил его заторможенным поклоном, всё ещё пытаясь окончательно осмыслить произошедшее и найти в нём какие-то предпосылки, которые, возможно, проскочили мимо него незамеченными по вине его собственной недальновидности. Будучи уверенным, что Сулейман ничего не узнает, Ибрагим, бесспорно, позволил себе лишнее, и теперь, когда вся пагубность шаткого положения, в которое он невольно загнал себя сам, предстала перед ним в первозданном виде, ничем не смягчённая, он искренне пожалел о том, что в тот раз так легко увлёкся, забыв о всяких границах. Что теперь станет думать о нём повелитель? Продолжит ли также беззаветно доверять ему? Удручающее отчаяние мучило Ибрагима своей обречённостью, закрадываясь в потревоженную душу убийственными сомнениями и безответными вопросами, но ещё больше его донимала другая, не менее возбуждающая мысль, что постепенно закручивалась в его голове подобно сокрушительному смерчу. Подозревать в такой подлости писаря было бы огромным просчётом со стороны главного визиря, ибо тот всегда проявлял себя как добропорядочный слуга и неизменно получал за свою работу солидное вознаграждение, поэтому становилось очевидным, что к прочтению тех злополучных записей Сулеймана подтолкнул кто-то посторонний, а может, даже самолично принёс ему эти бумаги, после того как выкрал их из архива. И в процессе всех этих лихорадочных размышлений на ум Ибрагиму приходило только одно ненавистное ему имя — имя человека, который больше всех стремился всячески опорочить пашу в глазах государя, вынудить его совершить ошибку, подставить тогда, когда он меньше всего этого ожидает.       «Бехрам паша».

***

      Напоённый леденящей свежестью ветер беспрепятственно бил в лицо, растрёпывая скрытые под широким капюшоном распущенные волосы, и в очередной раз Ишарет убрала с глаз золотистые пряди, мешающие ей в полной мере любоваться открывающимся ей удивительным пейзажем. С высоты мраморного балкона, на краю которого она застыла, будучи не в силах покинуть столь укромное место, виднелся край покатой крыши Топкапы, и вокруг неё, точно драгоценный венец, обвивались свинцовые тучи, придавая величественному дворцу сходство с неким небесным замком, а вдалеке, позади плотной стены многочисленных деревьев, наверняка находился её родной дворец, но его она уже не видела. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались пёстрые редкие кроны, причудливо смешивающие между собой тусклое золото, огненный багрянец и яркий янтарь, так что создавалось потрясающее впечатление, будто над землёй распростёрся плотный разноцветный ковёр, с рокотливым шелестом вздрагивающий то тут тот там при малейшем колыхании тяжёлого воздуха. Расслабленно привалившись плечом к одной из толстых белоснежных колонн, Ишарет с подлинным восхищением взирала на представшее перед ней естественное великолепие, и понемногу некое ущемляющее чувство, больше похожее на какое-то тайное предупреждение, начинало отпускать её зажатую в стальные тиски грудь, снова позволяя свободно дышать. Всеми силами молодая госпожа, порядком измученная бессонными ночами и бесконечными раздумьями, старалась не показывать своих истинных чувств Камьяру, с которым она в очередной раз встретилась в Мраморном павильоне, и в лицо ему всё так же безмятежно улыбалась, безззаботно смеялась вместе с ним и с лёгкостью поддерживала непринуждённую беседу. Юный бей даже не догадывался, насколько тяжело его подруге давалось это вынужденное притворство, но меньше всего Ишарет хотелось напрасно беспокоить его собственными проблемами, тем более он всё равно ничем не смог бы помочь ей, при всём его благородном стремлении в любой ситуации подставить ей своё плечо. Сейчас, стоя подле неё и уже привычным движением обнимая её за талию, ни о чём не подозревающий Камьяр наравне с девушкой любовался неповторимыми красотами осенней природы, а она украдкой косилась в его сторону, невзначай пробегаясь влюблёнными глазами по его мужественному профилю, по статно развёрнутым плечам, и в глубине учащённо бьющегося сердца возобновлялся уже знакомый трепет, за прошедшее время так и не ставший ей привычным. Неизменно подле Камьяра Ишарет ощущала себя в безопасности, его преданное присутствие вселяло желанное спокойствие, хотя в этот день даже рядом с ним что-то неуловимое продолжало угнетать госпожу, всячески побуждая её то настороженно оглядываться, то испуганно вздрагивать при внезапно раздавшемся из тихой чащи пронзительном крике лесной птицы.       — Всё в порядке, Ишарет? — наконец участливо поинтересовался Камьяр, чуть крепче обхватив рукой её талию, и в вопросительном жесте наклонил голову к плечу, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ты какая-то задумчивая сегодня. Что-то случилось?       — Нет, Камьяр, не волнуйся, — нехотя улыбнулась Ишарет, расслабленно прильнув к его подтянутому боку, и устроила голову у него на плече. — Я просто немного устала. Всё хорошо.       — Если тебя что-то тревожит, ты всегда можешь рассказать об этом мне, — негромко бросил бей ей на ухо, приласкав её открытую шею тёплым дыханием.       Вместо ответа Ишарет задержала на друге признательный взгляд, искренне тронутая его участием, и тихо вздохнула, снова с огорчением подумав о том, что о настоящей причине своего подавленного состояния она вряд ли поведает хоть кому-то из своих близких. Однако всё же существовал куда более насущный вопрос, связанный непосредственно с ней и Камьяром и уже давно требующий какого-то решения, и на самом деле Ишарет собиралась поднять его уже достаточно давно, с тех самых пор, как окончательно уверилась в своих чувствах по отношению к молодому бею. Пусть морально она ощущала себя готовой начать этот серьёзный разговор, неугомонное сердце раз за разом опровергало её стойкую уверенность, заливаясь безудержной трелью, а нужные слова как нарочно застревали где-то в горле вместе со сбитым дыханием. Превозмогая растущее внутреннее возбуждение, Ишарет медленно отстранилась от Камьяра, развернувшись к нему, и нежно взяла его сильные руки в своих хрупкие ладони, соприкасаясь холодными пальцами с горячей кожей. Окутанные лёгким непониманием тёмно-янтарные глаза выжидающе воззрились на неё свысока, но молодой бей вежливо хранил терпеливое молчание, несмотря на то что госпожа всё никак не могла заставить себя заговорить первой.       — Камьяр, — приглушённо выдавила из себя Ишарет, с трудом выдерживая на себе его честный взгляд. — Я… Я люблю тебя. Я уже давно поняла это. Ты мне важен, рядом с тобой я чувствую что-то особенное, то, чего никогда прежде не ощущала. Я безумно хочу быть с тобой. Хочу дать волю своим чувствам и ни от кого не прятаться, словно преступница. Если я не могу разделить эту жизнь с тобой, то… Мне не нужна такая жизнь.       — Я тоже люблю тебя, Ишарет, — с придыханием изрёк Камьяр, растроганно моргнув, и медленно склонился к девушке, мягко соприкоснувшись с ней лбами. Она не отстранилась. — Ты дорога мне, ты моё самое ценное сокровище. Каждый день я молю Аллаха о том, чтобы когда-нибудь он позволил нам воссоединиться. Но ведь… Ты сама говорила, что это невозможно. Мы не можем быть вместе, Ишарет.       — Мне плевать на глупые правила! — горячо возразила госпожа, резко вскинув голову, чтобы посмотреть своему избраннику в глаза. — Когда-то я действительно считала, что наша любовь обречена. Однако с недавних пор я поняла, что всё в наших руках. Мы должны рассказать обо всём повелителю, он точно поймёт нас. Он никогда не был врагом любви. Знай, даже если весь мир будет против нас, я останусь с тобой.       — Но проблема не только в согласии повелителя, — заторможенно качнул головой Камьяр, и впервые в его всегда смелых глазах вспыхнула обречённость. — Наши родители никогда не одобрят такого союза. Наши отцы враждуют, Ишарет, тебе наверняка об этом известно. И эта вражда длится не один год. Ни Ибрагим паша, ни мой отец ни за что не дадут своего согласия на наш брак.       — А мне всё равно! — упрямо воскликнула Ишарет, тщетно сопротивляясь подкатившему к горлу отчаянию, и внезапно бросилась на плечи молодому бею, тесно прильнув своим телом к его поджарому стану. — Ты не враг мне, и этим всё сказано! Либо мой отец примет мой выбор, либо потеряет меня.       Чуть слышно охнув от неожиданности, Камьяр бережно прижал к себе девушку, обнимая её, и тотчас на неё накатило истинное блаженство, которого ей так не хватало. Все недавние страхи и сомнения, давящие её к земле, неуловимо померкли, вытесненные прочь утешающей надеждой, и почему-то именно сейчас Ишарет показалось, что она как никогда близка к своему счастью. Не отстраняясь от Камьяра, она без прежней робости потянулась губами к его губам, и он безмолвно подался ей навстречу, так что мгновением позже они уже сошлись в жарком, упоительном поцелуе, скрадывая рваные потоки чужого страстного дыхания. Первый в жизни поцелуй запомнился Ишарет своей сладостью и юношеской неуклюжестью, незрелой скромностью и излишней осторожностью, и голова у неё закружилась, когда она вкусила часть другого человека, с которым жаждала стать единым целым. Крепче стиснув её в согревающих объятиях, Камьяр вскоре взял инициативу на себя и с большей смелостью впился ей в губы, при этом продолжая взвешивать каждое своё движение, и невольный поверхностный вздох вырвался из опалённой жаром груди Ишарет, не ожидающей такого напора. Однако ей нравилось: Камьяр, столь же неопытный в этом деле, как и она, словно следовал по пути своих мужских инстинктов, принимая на себя ведущую роль, и пленённая его властью девушка безропотно позволила ему возвыситься над ней и вести её за собой. Наконец, когда воздуха в лёгких стало мучительно не хватать, они одновременно отпрянули друг от друга, разорвав столь продолжительное соитие, и окутанная приятным дурманом Ишарет неаккуратно уткнулась носом в мощную грудь Камьяра, ненасытно втягивая в себя вместе с осенней свежестью его пряный аромат. Ей не хотелось останавливаться, не хотелось обрывать эту встречу: она боялась, что если сейчас они разойдутся, то больше никогда не увидятся вновь.