Тени на воде

Ты прав; в сей жизни, малый и большой,

Все зрим мы в зеркале, где прежде даже,

Чем ты помыслишь, виден помысел твой.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Рай, песнь XV

      Хотя безмолвные улицы окутанного глухой ночью Стамбула сиротливо пустовали и вокруг не виднелось ни души, что казалось немного странным даже для такого позднего часа, затаённая тревога ни на миг не покидала взвинченное существо Ибрагима, не позволяя ему утратить обострившуюся донельзя бдительность. Его верные люди, готовые в любой непредвиденной ситуации защищать своего господина и до самой смерти хранить непоколебимое молчание, словно столетние могилы, неизменно находились подле Великого визиря, всегда настороже и во всеоружии, но всё равно устойчивое ощущение какой-то скрытой угрозы навязчиво преследовало гордого пашу, вынуждая его впервые за последние несколько лет чувствовать себя чуть ли не беспомощной жертвой. Обманчивое впечатление, будто отовсюду на него неотрывно уставились чужие бесцеремонные взгляды, без труда отслеживающие каждый его выверенный шаг, понемногу сводило Ибрагима с ума, и постепенно затянувшиеся мгновения совсем недолгого ожидания кромсали на мелкие куски его хвалёное терпение, так что он беспрестанно оглядывал изучающим взором оставшиеся позади тёмные переулки спящего города, чтобы лишний раз убедиться, что за ним никто не наблюдает. Однотонная неприметная одежда и бдительный надзор стражи служили визирю безупречной маскировкой, поэтому издалека его едва ли можно было узнать, однако никто не мог исключать роковую случайность, способную подвергнуть нешуточной опасности не только его, но и ничего не подозревающую обитательницу изысканного двухэтажного дома, которая в эту ночь уж точно не ждала никаких гостей. И всё же Ибрагим сдержал данное самому себе слово: отправился прямиком к своей новой избраннице, чтобы проведать её, посмотреть, хорошо ли она устроилась на новом месте, и заодно объяснить ей подлинный характер сложившейся ситуации. Желаемый ответ затянулся, что не могло не насторожить внутренне терзаемого нервной подозрительностью воина, и спустя около минуты напрягающей тишины он вновь несколько раз постучал в запертую деревянную дверь, более требовательно и громко, чтобы хозяйка точно заприметила его приход. Второй попытки оказалось достаточно, чтобы внутри дома произошло оживлённое шевеление, и вскоре раздался долгожданный щелчок дверного замка, вслед за которым дверь бесшумно отворилась и на пороге возникла та, кого Ибрагим более всего сейчас жаждал увидеть. Лёгкий атласный халат тёмно-бордового цвета, с небрежным изяществом наброшенный на тонкие плечи поверх простой ночной сорочки, ревностно скрывал выдающиеся подробности её утончённой фигуры, вниз по чёрным витиеватым волосам спускался полупрозрачный красный платок, подчёркивающий пленительную глубину её робких глаз. Пусть обстановка пока не вполне располагала к этому, очарованный этой неброской красотой Ибрагим позволил себе втайне залюбоваться её милым обликом и сам не заметил, что растянул губы в тёплой улыбке.       — П-паша?.. — заикаясь, пролепетала решительно обескураженная Нигяр, неторопливо скользнув по представшему перед ней визирю непонимающим взглядом, и затем, словно опомнившись, заторможенно поклонилась. — Что Вы здесь делаете?..       — Ты что же, не рада мне? — с безобидной насмешкой хмыкнул Ибрагим, позабавленный её неподдельным замешательством, и с умилением проследил за тем, как застигнутая врасплох калфа смущённо потупила взор. — Даже не пустишь меня в свой дом?       — Ну что Вы, как я смею отказать Вам, — поспешно возразила Нигяр, окончательно смешавшись, и чуть отступила в сторону, пропуская визиря в прихожую. — Проходите, паша.       Коротким кивком отдав единственный необходимый приказ стражникам, Ибрагим без всякого промедления вошёл в дом, миновав застывшую у порога Нигяр, и сразу проследовал внутрь, очутившись в первой небольшой комнате, застеленной узорчатым персидским ковром и обставленной низким диваном и высоким шкафом. В дальнем углу ещё стоял не до конца разобранный сундук с вещами калфы, но в остальном зал выглядел уютным и обжитым, обустроенным с любовью и каким-то особенным вкусом. Мягкий воздух вокруг щедро пропитался терпким ароматом пряной корицы и подтаявшего воска, и к этому головокружительному благовонию отдалённо примешивался сладостный запах толчёного миндаля, отозвавшийся в умиротворённом сердце Ибрагима приятной истомой. Безмятежная атмосфера в этом доме дышала семейным комфортом и нерушимым блаженством, так что в считанные мгновения прежде собранное тело визиря обмякло под влиянием утешающего расслабления. Здесь он чувствовал себя в безопасности, своим, принятым со всей доброжелательностью и приветливостью, хотя совсем недавно самым жестоким образом выгнал Нигяр из дворца ни за что, а она, точно уже забыла об этом, ни капли не изменила своему врождённому гостеприимству и по-прежнему стремилась обустроить столь почётного посетителя наилучшим образом. За спиной замершего посреди комнаты Ибрагима послышались приглушённые ворсом ковра шаги: это бывшая служанка вошла в зал вслед за ним, после того как заперла входную дверь.       — Может, Вы чего-то желаете, паша? — невозмутимо осведомилась Нигяр, уже немного оправившись после испытанной растерянности. Её выжидающий взгляд терпеливо прощупывал вытянутую спину визиря в области лопаток. — Я только что сварила похлёбку из миндаля, могу угостить Вас. Или принести Вам шербет.       — Ничего не надо, спасибо, — с некоторым промедлением отозвался Ибрагим, хотя при упоминании свежеприготовленной похлёбки у него вожделённо скрутило желудок, и развернулся к калфе, окинув её потаённо мягким взглядом. — Я зашёл узнать, как ты здесь устроилась. Если тебе что-то нужно, не стесняйся, скажи. Я обеспечу тебя всем необходимым.       — Благодарю, паша, — застенчиво улыбнулась Нигяр, открыто встретив его невозмутимый взор ясными глазами. — Вы и так дали мне всё необходимое, даже больше. Вот только… Не сочтите за дерзость моё любопытство, но зачем Вам понадобилось выгонять меня из дворца? Это… Из-за того, что произошло между нами той ночью, верно? Если так, то я признаю, что заслужила наказание. Простите меня за мою беспечность. Я дала волю своим чувствам и теперь расплачиваюсь за это.       — Причина в той ночи, ты права, — негромко изрёк Ибрагим, сойдя с места, и размеренно приблизился к калфе, почти полностью уничтожив оставшееся между ними узкое расстояние. — Но ты напрасно считаешь, будто я наказал тебя. Ты здесь потому, что стала важна для меня, Нигяр. Ты здесь, потому что я… Хочу быть с тобой.       — Ч-что?.. — ошеломлённо выдохнула растерянная служанка, явно не ожидающая подобного признания со стороны Великого визиря, чьей супругой являлась сама сестра султана. Во власти сильнейшего недоумения она собралась было попятиться, однако Ибрагим оказался быстрее: цепко, но безболезненно он схватил её за запястье женственной руки и настойчиво притянул к себе, так что её трепещущий стан прильнул к его подтянутому телу.       — А ты, Нигяр? — томно зашептал на ухо оцепеневшей девушке визирь, уже чувствуя, как внизу живота растекается знакомое обжигающее тепло. — Ты хочешь быть со мной?       — Всегда хотела, паша, — не контролируя прерывистое дыхание, прошелестела в ответ Нигяр и, точно осмелев, теснее прижалась к сильному торсу визиря, ненавязчиво скользнув ладонями по его плечам. — В ту ночь Вы подарили мне истинный Рай. И если всё это всего лишь сказочный сон… то я больше никогда не хочу просыпаться.       Приятно тронутый её искренними словами, Ибрагим тихо засмеялся — тепло и по-настоящему, окончательно освобождаясь от непрошенного стеснения и мучительных противоречий, безжалостно подавляя надоедливый внутренний голос, пытающийся убедить его остановиться, сделать шаг назад. Увы, для него уже было поздно: здесь и сейчас он принял решение, сделал свой собственный выбор независимо от чужой воли, и подлинная власть над своей судьбой до того упоительно вскружила ему голову, что он мгновенно отгородился от всего на свете, обратившись всеми своими ощущениями к предстоящему уединению. Сладкий мускусный аромат, осевший на распущенных волосах Нигяр и её открытой шее, пробуждал в страждущем существе Ибрагима неугомонное желание, требующее немедленного удовлетворения, и, отбросив прочь ненужные прелюдии, он по-хозяйски обхватил одной рукой поясницу девушки, властным давлением прижимая её к себе. Привстав на цыпочки, податливо изогнувшаяся под его ладонью Нигяр безоговорочно потянулась губами к его пылающим губам, и в следующее мгновение они уже столкнулись в ненасытном поцелуе, столь же жарком и упоительном, как и в ту первую ночь. После первых же импульсивных движений алый платок сполз с головы Нигяр, открывая Ибрагиму беспрепятственный доступ к нежным локонам, а вслед за этим с плеч её упал домашних халат, оставшись лежать на полу где-то у них под ногами. Опомнившись после непродолжительного начального поцелуя, визирь обнаружил себя уже без верхнего кафтана, в нижней белой рубашке, а Нигяр предстала перед ним в соблазнительно откровенном виде: теперь от жадного взгляда паши её безупречное тело скрывала только лёгкая ночная сорочка. Предвкушающе сверкнув одержимыми глазами, Ибрагим порывисто склонился над правым плечом калфы, стыдливо обнажённым сползшей с него тонкой лямкой одежды, и с прерывистым вздохом прильнул губами к беззащитной коже, невероятно мягкой и ароматной. Тихий вздох наслаждения, сорвавшийся с уст вздрогнувшей в его объятиях девушки, послужил для него бесценной наградой, и теперь он понял, что может не сдерживать себя: дальше его безостановочные, изучающие, смакующие поцелуи уже переместились на открытую область женской груди, на выступающие ключицы и изогнутую шею, а параллельно с этим его горячие руки обследовали каждый участок её прямой спины и стройных боков, забираясь под подол укороченного платья. Вошедшая в раж Нигяр не скупалась на ответные ласки: при каждом удобном случае она скрадывала с губ опьянённого Ибрагима очередной поцелуй, томно тёрлась низом живота о его пах, тем самым задирая края свободной рубашки, с удивительной ловкостью пробегала маленькими пальцами по застёгнутым пуговицам, торопясь избавить своего партнёра от ненужной одежды. Кажется, к моменту, когда каждый из них сбросил с другого последние элементы одеяния, оба они очутились прямо на полу, плотно прижимаясь друг к другу, и никого из них не смущал тот факт, что их единственным пристанищем стал пёстрый ковёр, а поблизости не находилось даже какого-нибудь одеяла, чтобы в случае чего прикрыть бесстыдную наготу. Настоящее любовное помешательство с удвоенной силой ударило в блуждающее сознание Ибрагима, напрочь лишая его каких-либо разумных мыслей, и единственным, что на всю предстоящую ночь представляло для него значимость, были нежные прикосновения Нигяр, её вкусные губы и её воркующий голос, пылко нашёптывающий ему на ухо его имя.

***

      «О Аллах, что же я делаю? Это же безумие… Неужели я действительно пойду на это?»       Минуло около месяца с той памятной встречи в Мраморном павильоне, когда Ишарет познакомилась с таинственным прорицателем Якубом эфенди, и лишь к этому времени вконец измученная бесконечными метаниями девушка по-настоящему убедилась, что в самом деле нуждается в посторонней помощи знающего человека, для которого её странности и проблемы — вовсе не пустой звук. Никто более в окружении юной госпожи не смог бы так хорошо её понять и со всей серьёзностью отнестись к тому, что с ней происходит, да она и не рискнула бы кому-либо открыться в своём “даре”: реакцию отца и уж тем более Лены было предугадать чертовски сложно, и от каждого из них Ишарет за прошедший период немного отстранилась, чтобы уделить внимание самой себе и тщательно всё обдумать. Она действительно скрупулёзно размышляла над предложением Якуба чуть ли не сутками, постоянно погружаясь в подозрительную для окружающих задумчивость, раз за разом прокручивала в голове возможные последствия своего выбора и даже украдкой прикидывала, какую правдоподобную причину своего отсутствия сочинить для домочадцев на случай, если ей всё же захочется увидеться с Якубом. Вскоре подходящий момент представился, и именно тогда Ишарет поняла, что больше нельзя медлить. В этот поистине осенний день, напоённый нежной прохладой и терпкой свежестью, Ибрагим, как обычно, с раннего утра отправился в Топкапы, а вместе с ним изъявили желание поехать и Хуриджихан с Османом, сославшись на то, что дома им ужасно скучно. От предложения присоединиться к этому семейному визиту и провести день во дворце султана Ишарет отказалась, мотивируя это тем, что ей нездоровится, и немало обеспокоенный её заявлением отец отдал особые приказания служанкам и Лене, дабы они со всей внимательностью отнеслись к состоянию его дочери и как следует позаботились о ней. Избавиться от надзора хлопотливых девушек для Ишарет не составило никакого труда, Лене же она сообщила, что собирается в очередной раз встретиться с Камьяром, и та больше не задала ей ни единого вопроса. Как бы ни было тяжело молодой госпоже вот так бесстыдно обманывать свою единственную подругу, она всё-таки посмела пренебречь её безоговорочным доверием ради жизненно важной для неё встречи, правду о которой она, увы, не могла поведать даже самым близким людям.       Ориентироваться в переполненном суетящимися жителями Стамбуле Ишарет по-прежнему умела с огромным трудом, и пару раз она оказывалась на грани того, чтобы просто безвозвратно потеряться в лабиринте причудливо переплетённых между собой улиц, где было не протолкнуться из-за обилия занятых своими повседневными делами людей. Гораздо больший страх ей внушало осознание того, что впервые она рискнула отправиться в огромный город одна, без сопровождения, проводника и даже защиты, однако внутренне молодая госпожа уповала на то, что неброская одежда и непринуждённое поведение не привлекут к её высокопоставленной персоне ненужное внимание. Всеми силами Ишарет старалась вести себя, как самый обычный горожанин, у которого на уме только работа и сплетни, но при этом она не упускала шанса тщательно обшаривать зоркими глазами каждый неприметный дом в надежде, что какой-нибудь из них по счастливой случайности окажется обителью прорицателя Якуба. Конечно, с собой она прихватила ту самую записку с нужным адресом, однако столицу девушка совсем не знала, поэтому даже не представляла себе, как именно она собирается вести поиски этого человека в таком обширном месте, в беспорядочной толпе снующих туда-сюда зевак, без малейшего понятия, с чего начать и куда двигаться дальше. Единственное, что ей оставалось в такой безвыходной ситуации, — это спросить у кого-нибудь дорогу, но что-то неуступчивое подсказывало подозрительной Ишарет, что лучше не упоминать имени Якуба в кругу обычных граждан: наверняка среди простого народа у него имелось немало недругов.       Миновав очередной узкий переулок, порядком запыхавшаяся Ишарет ненадолго остановилась на углу между двумя сближенными друг с другом зданиями, чтобы перевести дух и поразмыслить о своём следующем шаге. Счёт времени она потеряла уже давно, стоило ей влиться в лихорадочную атмосферу бесконечно гудящего Стамбула, поэтому близкой к нешуточному отчаянию девушке уже казалось, будто она бесцельно плутает в этом хитросплетении больше самой вечности, а между тем удача и не думала ей улыбаться. Мимо с пугающей быстротой проносились незнакомые лица и пёстрые одежды, так что вскоре у госпожи зарябило в глазах, и, чуть глубже забившись в узкий проём между домами, она прильнула плечом к прохладной каменной стене, упрямо сопротивляясь растущему внутри неё смятению. Всё вокруг чудилось ей чужим, неприветливым, необъяснимым, от несмолкаемого шума множества перемешанных друг с другом голосов начинала болеть голова, и беспомощное одиночество как никогда мучило её, отчего она опасно балансировала на тонкой грани между постыдной паникой и жалобным огорчением. Выходить из этого временного укрытия совсем не хотелось, однако драгоценное время с немыслимой скоростью утекало сквозь пальцы, и нужно было что-то предпринять, чтобы не вернуться домой ни с чем. Внезапно чьё-то цепкое прикосновение бесцеремонно сдавило её плечо, так что она испуганно подскочила и наверняка закричала бы, если бы чужая крепкая ладонь с силой не зажала ей рот, не причинив при этом, однако, никакой боли. Кто-то, воспользовавшись задумчивостью девушки, внаглую подкрался к ней со спины, но напрягшаяся всем телом Ишарет не стала вырываться, мгновенно почувствовав всем своим нутром, что тот, кого она всё это время безуспешно искала, теперь сам нашёл её, а значит, её поиски подошли к концу. Совершенно не ощущая какого-либо присутствия угрозы, молодая госпожа податливо расслабилась в настойчивой хватке незримого для неё человека и почти сразу после мимолётного испуга успокоилась: от его руки, которая по-прежнему закрывала ей рот, касаясь шершавыми пальцами губ, исходил упоительный аромат свежего дерева, чистой воды и подтаявшего воска.       — Ш-шшш, — вкрадчиво прошелестел над ухом Ишарет знакомый хрипловатый голос, и вдоль позвоночника у неё заскользил будоражащий озноб. — Идём со мной.       Наконец удивительно сильные руки выпустили госпожу на свободу, так же неожиданно и резко, как и обездвижили её, и, когда она тотчас обернулась, чтобы лишний раз подтвердить свои догадки, растерянный взгляд её вознился лишь в удаляющийся от неё силуэт в чёрном плаще. Не удосужившись подождать свою гостью, прорицатель уже углублялся в сумрачный переулок стремительным шагом, паря над тенистым тротуаром легко и бесшумно, словно летучая мышь, и Ишарет оставалось только из последних усилий поспевать за ним, чтобы не упустить его из виду и снова не потеряться. За считанные минуты дыхание её сбилось, с шумом вырываясь из опалённой огнём груди, так что она, вопреки неутолимому желанию забросать своего провожатого кучей вопросов, за всю дорогу до его дома не произнесла ни слова и лишь бегло оглядывалась по сторонам, пытаясь запомнить маршрут. Ни на миг не сбавляя темп и ни на что не отвлекаясь, Якуб уверенно вёл её неприметными глухими переулками, порой настолько узкими, что в них едва ли могли поместиться два идущих навстречу друг другу человека, ловко петлял от одного плавного поворота к другому, словно и вовсе не задумывался о том, куда идёт, и замедлился лишь тогда, когда очередная маленькая улочка вывела их прямиком в тесный, выложенный каменной плиткой двор, где плотно друг к другу выстроились ветхие одноэтажные дома, отличающиеся особой древностью. Невольно Ишарет застыла на месте, зворожённо осматривая представшее перед ней старинное великолепие, и очнулась только тогда, когда услышала характерный звук отмыкаемого дверного замка. Отточенным движением отворив дверь, Якуб первым скрылся в своём непримечательном жилище, и молодая госпожа, несколько помедлив, последовала за ним, робко переступив порог.       Маленькая прихожая, сплошь заставленная плетёнными корзинами и глиняной посудой разных размеров, сразу упиралась в резные двери, выполненные из рыжего дерева, которые Якуб уже успел распахнуть, чтобы войти в скрытую за ними главную комнату. Поскольку в помещении царил непроглядный мрак, ибо не горело ни единой свечи, потерявшая ориентацию Ишарет случайно налетела на какой-то высокий горшок, едва не опрокинув его, и поспешно юркнула в некое подобие апартаментов вслед за хозяином, виновато поморщившись от того, что в первые же секунды умудрилась наделать столько шума. Следующая комната оказалась уже гораздо светлее, за счёт двух небольших квадратных окон, занавешенных прозрачными ажурными шторками, что без труда пропускали внутрь белёсое дневное сияние, которое хоть немного разгоняло слепящую тьму. Невольно сощурившись от неожиданной яркости, Ишарет замерла на пороге, по-настоящему поражённая необычным убранством комнаты, сочетавшим в себе беспечную небрежность и строго определённый порядок. Не приходилось сомневаться, что абсолютно каждая вещь в этом доме занимала отведённое ей место, хотя на первый взгляд легко могло показаться, что это обыкновенная неряшливость. Длинный низкий стол, за которым, видимо, обычно работал провидец, был заставлен различными глиняными мисками, стеклянными колбачками и сосудами, заполненными разноцветными жидкостями: зеленоватыми мутными отварами, оранжевыми прозрачными настойками, золотистыми вязкими зельями, в которых плавали пузырьки воздуха. Похожий арсенал располагался и на двух деревянных полках, прибитых к стене над столом, и на каждом углу этого своеобразного рабочего места стояла маленькая свеча, кое-где уже порядком растаявшая, а где-то совсем новая, с нетронутым фитилем. Приятно изумлённая представшим перед ней интерьером, Ишарет даже не заметила, что стоит посреди комнаты с раскрытым ртом, а до сих пор не удостоивший её хоть какого-то внимания Якуб тем временем невозмутимо прошёл в глубь своего жилища и одним движением стянул с плеч потрёпанный плащ, наконец явив себя своей гостье без какой-либо маски.       Свободный серый кафтан облегал худощавый силуэт прорицателя поверх однотонной рубашки нежного песочного цвета, талию стягивал широкий пёстрый пояс, завязанные концы которого спускались ему на бедро. На голове красовалась красная шапка с узорчатыми полами, скрывающая спутанные каштановые волосы, что со строгим изяществом спускались до решительно расправленных плеч, сохраняющих, как ни странно, безукоснительно выверенную гордую осанку. Хотя Ишарет уже приходилось видеть его зрелое, изборождённое глубокими морщинами лицо, она всё равно невольно заострила внимание на его точёных суровых чертах, на бездонных серых глазах, застывших в задумчивом прищуре, на укороченной бороде, придающей ему сходство с каким-нибудь таинственным волшебником. Теперь, увидев его таким, без всякого притворства и излишней скрытности, девушка окончательно перестала его бояться: перед ней был всего лишь человек, такой же, как она. Из плоти и крови, со своим взглядом и характером, со своими мыслями, известными только ему. Такой же смертный — с той лишь разницей, что наделён редкостным могуществом, дающим ему преимущество перед теми, кому не позволено приоткрывать завесу грядущего.       — Значит, ты живёшь здесь? — непринуждённо осведомилась Ишарет, ещё раз окинув небольшую комнату заинтересованным взглядом. — Здесь очень мило.       — Я поселился в этом доме с тех пор, как двадцать лет назад меня изгнал из Топкапы твой отец, — спокойно пояснил Якуб таким будничным тоном, словно речь шла о чём-то повседневном. В пальцах у него появилась длинная спичка, которой он ловко чиркнул по древесине стола, с характерной вспышкой зажигая огонь.       — Что? — потрясённо округлила глаза госпожа, ошеломлённая такой новостью. — Так ты жил при дворе самого султана? Но почему тебя изгнали?       — Потому что я говорил правду, — не глядя на неё, проронил прорицатель и принялся методично зажигать одну за другой расставленные на столе свечи, порождая в тенистой комнате новые проблески желтоватого света. — Как-то фаворитка султана Сулеймана Махидевран Султан спросила у меня, подарит ли ей когда-нибудь Аллах ещё одного сына. Тогда тени поведали мне, что больше у неё не будет детей, более того, её последняя беременность принесёт ей одни лишь слёзы и страдания. Именно это я и рассказал госпоже, и она, разумеется, пришла в ужас от моих слов. Об этом узнал Ибрагим паша и сразу же выгнал меня вон, заклеймив лжецом и безумцем. Впрочем, я не жалуюсь на свою судьбу. Аллах всегда знает, что для нас лучше всего.       «А ведь это предсказание сбылось, — промелькнуло в голове у проникшейся этой историей Ишарет, когда она вспомнила, что пришлось пережить Махидевран Султан после утраты любви и расположения повелителя. — Госпожа носила под сердцем ребёнка повелителя, но потеряла его. И с тех пор Аллах так и не одарил её своей милостью».       — Выходит, ты ещё и лекарь? — с неподдельным удивлением спросила Ишарет, приблизившись к столу и более детально разглядев различные отвары в прозрачных сосудах.       — Не совсем, — коротко отозвался Якуб, закончив зажигать свечи и потушив спичку резким взмахом руки. В воздухе рассеялась тонкая струя ароматного дыма. — Я готовлю снадобья и заговоры, но они не заменят настоящих лекарств. Они могут помочь человеку, только если он верит в их силу. Жители Стамбула часто обращаются ко мне с просьбой сварить какое-нибудь чудодейственное зелье, и я никогда не отказываю. Конечно, если оно варится на благо.       Теперь в комнате стало значительно светлее, а пылающее пламя нескольких свечей вскоре согрело закоченевшее от осеннего холода тело Ишарет, так что она сняла с себя дорожную накидку простого кроя, оставшись в неприметном охристом платье, подобранном аккурат под одеяние самой обычной городской женщины. Обойдя свой стол, Якуб устроился на полу, скрестив ноги перед собой, и лёгким жестом указал девушке на место напротив, явно приглашая её присоединиться к нему. Без лишних слов Ишарет опустилась на колени, очутившись прямо перед провидцем, так что теперь их разделял только узкий стол, и против воли прерывисто вздохнула, выдавая одолевающее её неуёмное волнение. Позолоченные огненные блики трепетно дрожали на сосредоточенном лице Якуба, оттеняя его и без того явные морщины, и отовсюду доносился равномерный убаюкивающий треск живого пламени, разбавляя стеклянную тишину.       — Я знаю, зачем ты пришла, маленькая госпожа, — всё тем же негромким голосом изрёк прорицатель, ставя перед собой на стол одну из маленьких мисок. — Твой дар набирает силу, и тебе хочется взять его под контроль. Ты пришла просить у меня помощи.       — Ты говорил, что не откажешь мне, — едва заметно кивнула Ишарет, внутренне немного расслабившись от того, что ей не пришлось ничего объяснять. — Ты единственный, кому я могу довериться в этом деле.       Вместо ответа Якуб только внимательно посмотрел на неё своими проницательными глазами и затем пододвинул к ней ту самую миску, после чего потянулся за жестяным кувшином и выплеснул в неё воду, так что она заполнила круглый сосуд до краёв. Пугающие воспоминания о первой встрече с провидцем, когда ей тоже пришлось постигать глубины водной глади, всё ещё отзывались в замершем сердце девушки панической дробью, и неосознанно она отклонилась от миски, стараясь не смотреть в воду. Точно заметив её настороженность, Якуб подался к молодой госпоже и перехватил её смятенный взор, проникновенно уставившись ей в глаза.       — Ты не должна закрываться от будущего, — утробным голосом пророкотал он. — Умей слушать и видеть, замечать и чувствовать. Сейчас твоя сила беспорядочно рвётся наружу, настигая тебя тогда, когда ты этого не ждёшь, но в твоей власти подчинить её себе. Не твои видения управляют тобой, а ты управляешь ими. Тени должны молчать, когда ты не желаешь их слышать, и говорить, когда ты приказываешь им.       — Но как мне приструнить их? — непонимающе нахмурилась Ишарет, с намёком на отчаяние заглядывая в лицо прорицателя. — Порой видения посещают меня даже тогда, когда я сплю.       — Так будет до тех пор, пока ты не научишься управлять ими, — выразительно сверкнул глазами Якуб и протянул руку к миске с водой, запуская кончик пальца в прозрачную жидкость и начерчивая на её поверхности воображаемый круг. — Я вижу видения только тогда, когда сам хочу этого. И ты со временем сможешь их обуздать. Но для этого ты должна перестать убегать от них и от самой себя. Сделай шаг навстречу своему страху. Позволь ему стать частью тебя.       Глубоко вздохнув, Ишарет медленно склонилась к миске, опуская обе ладони на стол, и, стоило ей коснуться взглядом неподвижной воды, как какая-то внутренняя сила тотчас затянула её в самую бездну, навстречу знакомой тьме и знакомому ощущению невесомости, точно внутри неё не осталось ни плоти, ни костей — одна только призрачная тень. Неестественно чёрная тьма заполонила собой всё ограниченное пространство вокруг оцепеневшей девушки, странные рваные силуэты неуловимо мелькали у неё перед глазами, создавая беспросветную муть, и в какой-то момент ей стало до того тошно и невыносимо наблюдать за этим неразборчивым наваждением, что она натуженно застонала, сжав ладони в кулаки. Она хотела вырваться из этого плена, хотела вернуться в реальность, снова ощутить под ногами твёрдую почву, а вокруг — осязаемые стены, но всё то же надоедливое внутреннее сопротивление упрямо не отпускало её, раз за разом безжалостно уничтожая пробивающиеся наружу ростки подавленной воли.       — Ты должна побороть их сейчас, — прозвучал будто из тумана твёрдый голос Якуба, и в следующий миг напряжённые кулаки Ишарет накрыли тёплые ладони, сжимая их бережно и настойчиво. — Не позволяй им управлять тобой. Приструни тьму внутри себя.       Мучительно зажмурившись, Ишарет напрягла свой мозг до последней извилины, стараясь не поддаваться угрожающим видениям, готовым разорвать в пух и прах её последнее самообладание, и от прикосновений Якуба, от одного лишь звука его ровного голоса ей сразу стало немного спокойнее, а в мятежной душе зародилась уверенность. Медленно, но верно скопившаяся вокруг неё тьма начала отдаляться от неё, её мощное влияние постепенно сходило на нет, но слишком увлечённая процессом непростой борьбы девушка не могла с точностью определить, являлась ли тому причиной она или просто дело случая. Какие-то яркие проблески забрезжили перед внутренним взором Ишарет, прежде неуправляемый, сокрушительный сонм теней превратился в неподвижную мутную завесу без единой прорехи, и снова на поверхности показалась чистейшая водная гладь, тронутая лёгкой рябью. Кажется, затянувшейся буре настал конец, однако госпожа так и не узнала, что же последует за этим усмирением, поскольку новое прикосновение, на этот раз к горячей коже её лба, резко выдернуло её прочь из недр сознания, возвращая в действительность. Судорожно втянув в себя воздух, как если бы она только что вынырнула на поверхность из-под толщи воды, Ишарет уронила голову, захлёбываясь загнанным дыханием, от частоты и импульсивности которого немилосердно трещали рёбра, и несколько мгновений не двигалась, приходя в себя после увиденного и испытанного. Золотистые пряди распущенных волос упали ей на лицо, по вискам и шее струилась испарина, сжатые в кулаки ладони вспотели, как и всё её приведённое в тонус тело, стиснутое тканью платья. Создавалось впечатление, будто она пробежала без остановки от Топкапы до своего дворца, настолько стремительно и громко колотилось в груди её сердце, готовое разорваться от переизбытка адреналина. Ещё долго замыленные глаза привыкали к интерьеру чужого дома, к мягкому свету свечей и серым теням, затаившимся среди углов, ещё долго Ишарет искала в себе силы, чтобы только поднять голову и встретиться измождённым взглядом с внимательным взором Якуба, даже сейчас умудрившегося не изменить своему хладнокровию. Его мозолистые пальцы всё ещё лежали на стиснутых ладонях госпожи, и весь он излучал непоколебимую собранность и завидную невозмутимость.       — Это будет непросто, — наконец произнёс он, когда убедился, что Ишарет достаточно оклемалась, чтобы услышать его слова. — Тебе придётся практиковаться, если хочешь владеть своими мыслями. Но сегодня ты молодец, маленькая госпожа. Ты нырнула в самую бездну и впервые заглянула внутрь себя.       — Ты хочешь сказать… — с трудом ворочая языком, выдавила из себя Ишарет, чувствуя, как на смену распирающему возбуждению приходит сильнейшая усталость. — Что то, что я видела… Это я?..       — Я не знаю, что ты видела, — качнул головой Якуб, чуть сощурившись. — Но могу предположить, что это — отражение твоих страхов, твоих сомнений и предубеждений, скопление твоих тайн и твоих пороков, как явных, так и сокрытых глубоко внутри тебя. И это есть в абсолютно каждом человеке. Сейчас твоя задача — научиться видеть это в себе. Со временем ты научишься видеть это в других. Именно тогда тебе откроются замыслы судьбы. Тогда ты поймёшь, что значит быть пророком.       «Сколько тьмы… Неужели такова моя истинная сущность? О Аллах, не обдели меня своей милостью! Дай мне силы, чтобы противостоять этой тьме!»

***

      Близился поздний вечер, и на улице ощутимо похолодало, когда Ишарет, измотанная и раздавленная, вернулась из Стамбула в родной дворец и наконец переступила порог главного зала. К её удаче, служанок поблизости не оказалось, поскольку они явно никого больше не ждали в столь поздний час, поэтому госпожа самостоятельно сняла с себя тёплую накидку, после чего, еле переставляя ноги и беспрестанно молясь, чтобы никто не заметил её странной слабости, прошла в пустующий холл, где, к её изумлению, до сих пор не накрыли стол к ужину. Неторопливо осмотрев просторную комнату выискивающим взглядом, Ишарет заприметила одного-единственного посетителя притихшего зала, который при звуке чужих шагов порывисто обернулся, словно всё это время ждал чего-то: то была Лена, застывшая около зашторенного окна со сложенными на груди руками — в своей излюбленной позе, выражающей беспокойство и задумчивость. При виде молодой госпожи её затуманенные неясными раздумьями глаза оживлённо заблестели, а во взгляде промелькнуло облегчение, и затем она сорвалась с места и стремительным шагом пересекла помещение, пока не оказалась прямо перед девушкой.       — Где ты была так долго? — без предисловий выпалила она резким голосом, так что, не зная её, Ишарет могла бы расценить этот вопрос как упрёк. — Я чуть с ума не сошла, пока ждала тебя! Неужели ваше свидание настолько затянулось?       К счастью, ничего не осознавшая сперва Ишарет вовремя прикусила язык, дабы не выдать себя одной лишь неосторожной фразой, после которой у Лены точно появились бы подозрения. Она уже успела забыть, что выскользнула из дворца под предлогом того, что собирается встретиться с Камьяром: прошедшее времяпрепровождение с Якубом подчинило себе все её мысли, лишив её возможности рассуждать здраво. Все чувства внутри неё точно притупились, сделав её пугающе равнодушной и не причастной к окружающему миру, а сил едва ли хватало на то, чтобы совершать каждый новый шаг, настолько её измотал и ослабил преподанный прорицателем урок. Однако приходилось держаться ради сбережения тайны, поэтому Ишарет заставила себя беспечно улыбнуться подруге, как бы демонстрируя тем самым неописуемый восторг и мечтательное забвение.       — Мы действительно увлеклись, — наконец нашлась с ответом молодая госпожа, с притворной застенчивостью потупив взгляд. — Спасибо, что прикрыла меня. Надеюсь, слуги ничего не заподозрили?       — Я до последнего убеждала их, что тебе настолько плохо, что ты никого не желаешь видеть, — с намёком на раздражение фыркнула Лена и подалась к девушке, заговорщически понизив голос. — Но это была очень опасная игра, Ишарет. Ты не сможешь постоянно покидать дворец незамеченной, у вас же слуги и стража на каждом углу. Когда-нибудь твои частые отлучки обнаружат, и тогда возникнут вопросы.       — Я понимаю, — устало согласилась Ишарет, разом отбросив прочь всю свою притворную воодушевлённость, и подавленно сгорбила плечи. — Прости, что втягиваю тебя в это. Обещаю, мы с Камьяром придумаем способ встречаться незаметно.       В ответ Лена только мрачно кивнула, но в глазах её не было ни тени осуждения или досады. В очередной раз выразив ей всю свою необъятную благодарность мягким прикосновением к тонкому плечу, Ишарет молча обошла подругу и направилась к окну, туда, где совсем недавно стояла она, остановившись напротив отражающего внутренности зала стекла. Снаружи неумолимо сгущалась слепая ночь, чуть подсвеченная серебристым диском полной луны, и видневшиеся в дворцовом саду статуи напоминали замороженные силуэты некогда живых существ, которые, казалось, вот-вот должны дрогнуть и ожить, выбраться из каменной темницы с наступлением полуночи.       — Почему так тихо? — вдруг спросила Ишарет у подошедшей к ней сзади Лены. — Разве отец ещё не приехал?       — Хуриджихан и Осман вернулись из Топкапы без него, — глухо поделилась Лена, и в её тоне послышалось умело скрытое недоумение. — Паша не приходил. Возможно, какие-то неотложные дела задержали его.       — Что с ним происходит в последнее время? — непонимающе нахмурилась немало огорчённая этим известием госпожа, тщетно стараясь не давать себе повода для очередной тревоги. — Всё чаще он находит предлоги, что подольше не бывать дома. Не я одна ведь это заметила? Он словно… Отдаляется от нашей семьи, от меня. Словно что-то тяготит его, мешает ему находится здесь.       — Может, это связано с отъездом Хатидже Султан, — предположила Лена, неопределённо пожав плечами. — Наверняка ему одиноко без неё, он скучает. Просто дай ему время смириться с произошедшим.       — Но прошло уже столько времени! — упрямо возразила Ишарет, напряжённо закусив губу, и резко обернулась к подруге, найдя её вдумчивые глаза потерянным взглядом. — Не он один скучает и тоскует, мне тоже тяжело! Раньше он всегда был внимателен ко мне, мы часто проводили время вместе. В нём я находила своё утешение ещё с детства. А сейчас… Мы перестали общаться, перестали вместе читать, хотя он очень любил это. И без него я чувствую себя такой одинокой. Порой мне кажется, что он бросил меня.       — Это не так, Ишарет, — убеждённо заявила Лена, сделав шаг навстречу подруге, и успокаивающе сжала её руку выше локтя. — Ибрагим паша очень любит тебя, как и Хатидже Султан и всех своих детей. У каждого случается трудный период в жизни, когда просто хочется побыть наедине с собой и подумать. Иногда нужно позволить связи ослабнуть, чтобы потом она стала ещё крепче. Вот увидишь, скоро между вами всё наладится.       — Иншалла, Лена, — опечаленно вздохнула Ишарет, всеми силами попытавшись искренне поверить в это утверждение. — Он безумно нужен мне, особенно сейчас. Лишь Аллаху ведомо, как же я по нему скучаю.       «Где же ты сейчас? С кем ты, о ком думаешь? Чего хочешь? Я приму любой твой выбор, соглашусь с любым твоим желанием, только не молчи. Прошу, не оставляй меня. Мне ничего не нужно, только будь рядом. Будь рядом…»