Тени на воде

«Последний глас мольбы, уж лишний нам,

Не за себя — за тех возносим, Боже,

Кого в греха оставили мы там!»

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Чистилище, песнь XI

      «Это моя вина. Если бы только я была здесь, была рядом. Если бы не сбежала, не бросила её одну. Если бы не думала только о себе. О Всевышний, если так ты наказываешь меня, то почему за мои ошибки расплачиваются другие?»       Целый неразборчивый ворох суматошных мыслей разрывал безвольное сознание Ишарет на части, мешая ей рассуждать здраво и беспристрастно, и всего за несколько минут она окончательно уверила себя в том, что именно из-за неё её мать недавно лежала при смерти, сломленная передозировкой успокоительного, которое ей настоятельно рекомендовал дворцовый лекарь. Прибывший из Топкапы в кратчайшие сроки врач и сам теперь находился подле ужасно ослабленной Хатидже, которой уже пришлось пережить очищающую рвоту и очередной приём каких-то других лекарств, призванных вернуть ей утраченные силы и помочь справиться с перенесённым шоком. Замершая около её постели Ишарет не сводила с мертвенно бледной матери остекленевшего взгляда заплаканных глаз, всё ещё силясь поверить в случившееся чудо, ибо немало озадаченный этим происшествием лекарь признался, что только своевременное и оперативное вмешательство спасло госпожу от скоропостижной смерти. Поражающее осознание того, что всего за каких-то пару мгновений Ишарет могла навсегда потерять свою мать, сводило восприимчивую девушку с ума, так что она сама, с немым замешательством на неподвижном лице, опасно балансировала на грани нервного срыва. Благо, рядом находился вернувшийся из дворца раньше обычного отец, которого тоже незамедлительно известили о страшном происшествии с его супругой, и этот вопиющий случай уже долетел до слуха Сулеймана, пообещавшего навестить сестру в ближайшие дни. Мрачный и неприступный, Ибрагим восседал около жены с другой стороны просторной кровати, даже не сняв с себя парадный кафтан, пока лекарь с сосредоточенным видом прикладывал смоченную в воде тряпку ко лбу безжизненно вытянувшейся на постели Хатидже, чей жутко опустошённый взгляд уставился куда-то в потолок, замыленный тенистым туманом. Ещё никогда Ишарет не доводилось наблюдать мать в столь плачевном, предсмертном состоянии, и недосягаемая отрешённость, добавившая её прелестному лицу новых морщин, по-настоящему пугала её. Помимо Великого визиря, сестры султана, их дочери и погружённого в свою непростую работу врача, в господских покоях пребывала верная Нигяр, столь же потерянная и обескураженная, и притихшая Лена, на серьёзном лице которой застыло блуждающее выражение минувшего испуга, плавно перетекающего в угрюмую задумчивость. От Нигяр Ишарет уже знала, что именно Лена по чистой случайности нашла Хатидже без сознания в её апартаментах и тотчас поспешила позвать на помощь, так что молодая госпожа не могла не чувствовать за собой этот внушительный долг, коим она отныне была обязана русской девушке за спасение её матери. Щемящая благодарность внутри неё не знала пределов, и жаркие слова безмерной признательности давно крутились на языке юной госпожи, но она сознательно сдерживала себя от этого непредсказуемого шага — поблагодарить Лену за этот благородный поступок. Потому что не знала, как отреагирует своенравная служанка на подобный приятельский жест со стороны своей названной госпожи.       — Я сделал всё необходимое, — внезапно прозвучал в напряжённой тишине покоев удивительно спокойный голос лекаря, который отклонился от Хатидже и уже собрал свой чемоданчик, готовясь удалиться.       — Она поправится? — незамедлительно выпалил самый главный, волнующий всех без исключения присутствующих вопрос Ибрагим, выжидающе подавшись к врачу и приковав к нему немигающий взгляд.       — Хвала Аллаху, паша, мы успели вовремя, — с нескрываемым облегчением посмотрев на визиря, выдохнул лекарь. — Госпожа обязательно выздоровеет, только ей нужны покой и уход. Знаете, я бы рекомендовал Вам отвезти её в Эдирне, подышать лесным воздухом. Благодаря такой терапии госпожа гораздо быстрее поправится.       — Я понял, — бесстрастно бросил Ибрагим и переметнул овеянный тревогой взор на супругу. — Спасибо тебе. Ступай.       По первому же приказу лекарь молча удалился, перед этим откланявшись паше, но тот больше не взглянул в его сторону, всецело поглощённый собственными безрадостными раздумьями, из-за которых его острые глаза удручённо потемнели. Когда в сопровождении Нигяр врач покинул апартаменты, стойко пытающийся не изменять своей хвалёной выдержке Ибрагим порывисто провёл ладонью по лицу, запустив пальцы в короткую бороду. С невыразимым сочувствием наблюдая за ним, Ишарет даже представить не смела, насколько тяжело её отцу раз за разом переживать подобные роковые события, грозящие разрушить покой и счастье его семьи, и предусмотрительно воздержалась от каких-либо утешений, прекрасно понимая, что в данный момент они никому не помогут. По-прежнему никак не реагируя на происходящее вокруг, словно ощущая себя отрезанной от реальности, Хатидже всё сверлила потолок невидящими глазами, медленно моргая, и каждый свой новый вздох, сорванный с сухих губ, она совершала будто через силу, точно испытывала из-за этого мучительную боль. С какой-то дёрганной резкостью Ибрагим подорвался с кровати, в одно мгновение очутившись на ногах, и потом его внимательный взгляд остановился на замершей в стороне Лене, которая за всё это время ничем ни разу не напомнила о себе и сейчас, похоже, ощущала себя несколько неловко. Безошибочно разгадав намерения отца по одному лишь его томному взору, Ишарет одновременно с ним сошла с места, и вдвоём они размеренно приблизились к русской девушке, чей смятенный взор потупился, стоило ей оказаться под прицелом единоличного внимания Великого визиря и его юной дочери.       — Нигяр калфа рассказала, что это ты позвала на помощь, когда обнаружила госпожу без сознания, — приглушённо заговорил Ибрагим, обратив на служанку припорошенный тайным измождением взгляд, на дне которого тем не менее щедрым соцветием разрасталась искренняя благодарность. — Если бы не ты, мы бы её потеряли. Спасибо тебе.       — Это была случайность, — коротко отозвалась Лена, поднимая на пашу неопределённый взор, и Ишарет с трудом подавила улыбку умиления, распознав в её зеленоватых глазах умело скрытые признаки смущения. — Но я рада, что всё обошлось. Уверена, госпожа скоро встанет на ноги.       — Иншалла, — еле слышно шепнул Ибрагим, бегло покосившись в сторону супруги, и затем на краткий миг коснулся ладонью хрупкого плеча Лены, причём сделал это с редкой для него нежностью. После этого он отвернулся и так же стремительно вернулся к кровати, снова приблизившись к Хатидже и опустив на неё отчаянный взгляд.       — Спасибо, Лена, — всё же осмелилась произнести Ишарет, чуть склонившись к девушке, и задержала на её миловидном лице проникновенный взор, окрашенный целой палитрой бурлящих внутри неё эмоций. — Я никогда этого не забуду. Придёт время, и я верну тебе этот долг, обещаю.       — Скорее, это я сегодня вернула тебе долг, — в тон ей ответила Лена, без всякой робости встретив её глаза. — Если я что-то знаю о преданности, то, наверно, она выглядит так.       Больше Ишарет не требовалось никаких слов, чтобы в полной мере осознать свершившуюся на её глазах перемену. Лена, эта дерзкая, свободолюбивая девчонка, прибывшая сюда с одержимой мыслью о доме и мести, впервые, пусть и тонким намёком, заявила молодой госпоже, что отдаёт ей свою преданность, хотя всего несколько недель назад ни за что бы не признала такое. Очевидно, она уже давно сделала окончательный выбор, и Ишарет обманула бы саму себя, если бы стала отрицать, что это откликнулось в её чувственной душе неподдельным восторгом. Не видя больше необходимости в том, чтобы подавлять свои эмоциональные порывы, Ишарет в один шаг оказалась вплотную к Лене и заключила её в мягкие объятия, пригрев холодными ладонями её стройную спину, чуть искривлённую неверной осанкой. Лишь на мгновение растерявшаяся девушка напряглась, явно не ожидая подобного действия со стороны юной госпожи, но потом податливо обмякла в её руках и с долей неловкости прильнула к её гибкому стану в ответ, с некоторым промедлением обхватывая тонкими руками её ровные плечи. В упоении прикрыв глаза и самозабвенно насыщаясь витающим вокруг русской девушки диковинным ароматом соснового бора и терпкой сырости дождя, Ишарет с особой бережностью прижимала к себе Лену и впервые за этот непростой день чувствовала себя в безопасности.

***

      Утомлённая трудным и насыщенным днём, Ишарет не замедлила удалиться в свою отдельную комнату, поскольку время постепенно перетекало из позднего вечера в глубокую ночь, и Лена, не получив от господ никаких приказаний, тоже отправилась на заслуженный отдых. Не помышляющий ни о каком сне Ибрагим остался в их общих с Хатидже покоях наедине с супругой, позаботившись о том, чтобы слуги освободили помещение и не отягчали столь серьёзный для них обоих разговор своим немым присутствием. Потрясающие по своему накалу лихорадочные чувства отравляли прежде хладнокровное существо Ибрагима причудливой смесью из горькой досады, решительного непонимания и безжалостного осуждения, непозволительно дерзкие вразумляющие речи так и грозились выплеснуться наружу вместе с целым потоком плохо обдуманных слов, и всё острее ощущалась эта неизбежная близость к скорому срыву, способному принести ему долгожданное облегчение. В последнее время, хотя со смерти Валиде прошло около месяца, Хатидже вела себя странно и импульсивно, что совсем не соответствовало её прирождённому высокому статусу, и если сначала Ибрагим с полным пониманием относился к её нестабильному эмоциональному состоянию и не скупался на безусловную поддержку, как ему советовал Сулейман, то теперь поведение жены вызывало в нём разве что раздражение, приправленное перчинкой едкой обиды. Всеми силами стараясь обеспечить госпоже покой и безопасность, поделиться с ней своей любовью, чтобы помочь пережить этот трудный жизненный период, Ибрагим, несмотря на все свои безвозвратные жертвы, не только не видел желаемого результата своих действий, но и не получал от Хатидже никакого ответного стремления, словно она уже давно похоронила себя вместе с матерью и окончательно утратила тягу к жизни. Сегодняшнее происшествие, едва не обратившееся непоправимыми последствиями, только укрепило мрачные убеждения Ибрагима, но внутри него сочувствие соседствовало с праведной яростью, а желание утешить — с безудержным рвением как следует отругать, наплевав на все правила приличия и дворцового этикета.       Так и не пошевелившись на кровати после ухода лекаря, Хатидже лежала с повёрнутой набок головой, точно намеренно избегая смотреть в сторону мужа, и лишь её впалая грудь рвано колыхалась в такт неровному, но бесшумному дыханию, а на открытой шее чаще обычного пульсировала выступающая вена. Сложив руки на груди, Ибрагим несколько мгновений беззастенчиво буравил супругу излишне пронзительным взглядом, всё ещё думая, с чего начать назревшую между ними беседу, однако, видя, что госпожа ничуть не настроена с ним разговаривать, лишь больше возмутился, почему-то вдруг почувствовав себя пустым местом.       — Ну, так и будем молчать? — на удивление ровным тоном поинтересовался Ибрагим, еле борясь с собой, чтобы не сорваться на крик, и чуть склонил голову к плечу, требовательно сощурившись.       — Что ты хочешь от меня услышать? — с явной неохотой выдавила Хатидже слабым голосом, по-прежнему демонстративно не удостаивая супруга взглядом.       — Объяснений, — взыскательно бросил Ибрагим. — Я хочу понять, почему ты так поступила. И главное, зачем. Что только было у тебя на уме в тот момент? О чём ты думала?       — Это случайность, — глухо проронила Хатидже, устало прикрыв покрасневшие глаза. — Мне стало нехорошо, и я решила выпить лекарство, чтобы успокоиться. Но назначенная мне доза не помогла, и я выпила ещё, а потом ещё… Мне жаль, что так вышло.       Бесконтрольный гнев опалил грудь Ибрагима жгучими языками дикого пламени, и в одно мгновение он наклонился к кровати, оперевшись двумя руками на упругий матрас, и порывисто подался к госпоже, так что расстояние между их лицами стало совсем уж ничтожным. Хотя Хатидже упрямо не поворачивалась в его сторону, распалённое дыхание визиря саднило её по уху горячими струями, а сам Ибрагим, наблюдая за завидным равнодушием супруги, ещё больше выходил из себя, окончательно раздавленный её очевидной ложью.       — Кого ты пытаешься обмануть, Хатидже? — со смесью негодования и отчаяния прошипел ей на ухо паша, испепеляя её одержимым взглядом. — Твоё состояние улучшилось, лекарь разрешил тебе больше не принимать то лекарство. Единственная причина, по которой ты его выпила, — это твоё добровольное желание. Внешне ты притворяешься счастливой, а изнутри тебя терзает всё та же старая боль. Но время идёт, Хатидже, и нужно жить дальше. Нужно уметь отпускать, иначе горечь утраты так и будет уничтожать тебя день за днём. Валиде Султан умерла, её больше нет, Хатидже. И с этим пора смириться.       — Я и не ждала, что ты меня поймёшь, — всё тем же изнурённым тоном выдохнула госпожа, и эти её ранящие слова будто ударили Ибрагима под дых, так что у него застопорилось дыхание. — Хорошо рассуждать тем, кому нечего терять. Валиде столько лет была моей единственной опорой, всегда утешала меня и поддерживала, помогала избегать ошибок. Я училась, глядя на неё, восхищалась её мужеством и красотой. Пока она была рядом, я чувствовала себя в безопасности. А теперь… Теперь я осталась одна. И это одиночество отныне будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь. Но я не смогу так жить. Мне легче умереть, чем мучиться от собственной беспомощности.       Чем больше говорила Хатидже, тем больнее становилось Ибрагиму, и эта боль, невыносимая, унизительная, кромсала его сердце на мелкие куски, как ненасытный ворон терзает обглоданный труп. Так вот, кем, оказывается, он все эти годы был для неё — не опорой, не поддержкой и даже не членом семьи, которому можно доверить свои самые сокровенные переживания, а просто показной марионеткой, покладистым слугой, с которым обращались хорошо лишь тогда, когда госпожа пребывала в добром расположении духа. Пока дом их процветал радостью и весельем, не знал ни бед, ни горя, Хатидже упивалась его искренней любовью, но сейчас, когда для них настали непростые времена, она без всяких угрызений совести отвернулась от него, замкнувшись в себе, отвергла от себя его бескорыстную помощь, а ведь он был готов пойти на что угодно, чтобы она снова начала улыбаться. Но госпожа, судя по всему, больше не нуждалась в своём супруге, в котором когда-то черпала смысл жизни, и это отрезвляющее осознание собственной ничтожности с неистовой силой ударило по уявзлённому самолюбию Ибрагима, причём настолько, что он посчитал это личным оскорблением и настоящим предательством.       «Я ей не нужен. Я для неё никто».       — В ближайшее время ты поедешь в Эдирне, — как можно более равнодушно изрёк Ибрагим, не пытаясь скрывать сквозящую в его приказном тоне резкость, и выпрямился во весь рост, пряча руки за спиной. — Лекарь считает, что тебе это поможет, и я с ним согласен. Может, там ты вспомнишь, что у тебя есть дети. Что у тебя, в конце концов, есть семья.       Не нуждаясь в каком-либо ответе от Хатидже и вообще не желая больше что-либо от неё слышать, Ибрагим молча развернулся и стремительно вышел из комнаты, обнаружив себя уже в пустом коридоре, мягкий полумрак которого разбавляло мерное мерцание множества зажжённых свечей. Ни о каком самообладании не могло быть и речи, ущемлённая гордость необузданно стонала внутри, а безутешная горечь жестоко душила, вынуждая с жадностью хватать ртом млеющий вокруг воздух, пропитанный неприкосновенной атмосферой истинной безмятежности, ставшей вдруг такой ненавистной и притворной. Сказанные Хатидже роковые слова облепили спутанные мысли Ибрагима подобно клейкой паутине, и раз за разом её стальной голос повторял их у него в ушах, не позволяя забыть и отбросить, затолкать куда подальше, чтобы впредь не вспоминать о них. Увы, причинённые раны никак не желали затягиваться, испытанная боль всё не утихала, и где-то глубоко внутри себя Ибрагим уже понимал, что сделал все необходимые выводы и отныне его отношение к прежде до безумия любимой жене непоправимо изменилось. Нет, он всё ещё любил её, по крайней мере, настойчиво убеждал в этом самого себя. Просто что-то в нём надломилось, что-то оказалось разрушено без возможности восстановления: какая-то его важная часть, без которой раньше он не мыслил собственной жизни. Возможно, именно поэтому вплоть до рассвета Ибрагим так и не вернулся в общие покои, где когда-то подарил своей супруге первую ночь страстной любви.

***

      Взошедшее на самую вершину девственно чистого неба солнце с прежней щедростью согревало землю, беспрепятственно лаская её вездесущими лучами, но в непривычно студёном воздухе, пронизанном свистящим ветром, уже чувствовалась обжигающая нотка упоительной свежести — первый признак скорой смены сезона. Знойное лето подходило к концу, и понемногу напоминала о своём приближении златолистая осень, однако неизбывное присутствие ублажающего тепла всё ещё сохранялось в разомлевшем от столь роскошной неги мире, будто напоследок утешая боготворящих его созданий своими ежедневными ласками. Сегодняшнее утро оказалось особенно прохладным и бодрящим по сравнению со всеми минувшими днями, так что Ишарет принарядилась поверх скромного платья в отделанную бархатом пурпурную накидку с капюшоном, ощущая приятное согревающее блаженство в неподвижном теле, совершенно беззащитном под резким натиском обдающего её со всех сторон ветра. К счастью, в более закрытом наряде становилось теплее, но всё равно молодая госпожа мысленно уже не могла дождаться момента, когда вернётся во дворец, под его надёжные тихие своды, и уединится в напоённых сладостными благовониями покоях с любимой книгой — единственной вещью, которой удавалось отвлечь её от тяжёлых раздумий. Поводов для беспокойства, на самом деле, скопилось предостаточно: недавняя тайная встреча с Камьяр-беем, о которой до сих никто не догадывался; странное и пугающее пересечение с загадочным незнакомцем на главной площади Стамбула, чьи леденящие кровь слова то и дело всплывали в памяти с жуткими подробностями, заставляя кожу покрываться ознобом; и, в конце концов, предстоящий отъезд матери в Эдирне на неопределённый срок, до тех пор пока она не поправит своё расшатанное здоровье. После пережитого потрясения Ишарет с неизбывной тревогой следила за каждым шагом Хатидже, будто это она приходилась ей матерью, а не наоборот, а госпожа словно сбросила с себя ненавистную маску долгого притворства и с того злополучного дня ни разу не улыбнулась, извечно пребывая в каком-то мрачном трансе. Ничего не понимающие в её отрешённом поведении Хуриджихан и Осман с неподдельной обидой реагировали на равнодушие к ним матери, но, благо, рядом с ними оставалась чуткая Ишарет, с неутихающим рвением делающая всё возможное для брата и сестры, чтобы на время они перестали обращать внимание на хладнокровную отчуждённость Хатидже. То же самое старался делать и Ибрагим, с недавних пор начав проводить со своими детьми гораздо больше времени, иногда даже в ущерб государственной службе, и Ишарет за это питала к нему невыразимую благодарность, пытаясь в пределах собственных способностей во всём помогать ему. Не оставались в стороне и Лена с Нигяр: пока калфа крайне скрупулёзно и бдительно ухаживала за Хатидже, стремясь везде и всегда находиться при ней, русская девушка, заслужившая бесценное доверие самого Великого визиря, сутки напролёт проводила время с близнецами, и те, похоже, постепенно привязывались к ней, по-настоящему наслаждаясь совместным времяпрепровождением.       Об отъезде Хатидже Ишарет, разумеется, заведомо знала, но сперва воспринимала это известие как что-то неправильное и поспешное, не способное принести желаемой пользы их переживающей не самые простые времена семье. Напротив, она верила, что только сплочённость и единство помогут им выстоять и справиться с навалившимися на них испытаниями, что только в родных стенах, рядом с близкими людьми, Хатидже поправится и скоро смирится с безвозвратной потерей Валиде. Однако приходилось признать, что с момента смерти великой султанши минуло больше месяца, а её подавленная и разбитая дочь, продолжая жить в собственном дворце, так и не смогла полностью оправиться после этой утраты: создавалось впечатление, что её душевное состояние значительно ухудшилось, причём настолько, что она сама больше не собиралась этого скрывать. Поэтому Ибрагим и Сулейман, посоветовавшись с лекарем, приняли единогласное решение отправить Хатидже на временное пребывание в Эдирне, в сопровождении того самого врача и нескольких верных и надёжных служанок, отобранных самим султаном. И сегодня наступил как раз тот самый день, когда мать должна была покинуть столицу на неизвестный период, и в преддверии неотвратимой разлуки с нею Ишарет всё больше погружалась в какую-то томную печаль, присыпанную таким настойчивым и таким правдоподобным дурным предчувствием. Что-то похожее она уже чувствовала накануне роковой болезни Валиде, а потом ей привиделся вещий сон, так что теперь, вновь замечая за собой эти чужеродные признаки внутреннего обременяющего предубеждения, молодая госпожа понемногу впадала в нешуточное смятение, больше напоминающее бесконтрольную нервозность. Будучи достаточно смышлённой и разумной девушкой, Ишарет прекрасно понимала свою невыносимую беспомощность: падишах уже утвердил свою волю, так что переубеждать его сейчас было бы, во-первых, неуважительно, а во-вторых, бесполезно, поэтому она предпочла ни с кем не делиться своими интуитивными опасениями, хотя бороться с этим искушением с каждым мгновением становилось только сложнее.       Полностью снаряжённая господская карета, уже запряжённая двойкой серых благородных рысаков, терпеливо дожидалась своих пассажиров на окраине придворцового парка, пока Хатидже, облачённая в дорожную мантию кромешно чёрного цвета с натянутым на голову капюшоном, прощалась с членами своей семьи перед предстоящим расставанием. Первым к уезжающей сестре приблизился Сулейман; его длинный кафтан, выполненный в приглушённых алых тонах, стелился за ним по земле наподобие мантии, и голову покрывал такого же цвета тюрбан, украшенный утончённой брошью в виде полумесяца. Когда повелитель остановился перед госпожой и с умилительной бережностью прикоснулся двумя ладонями к её плечам, Хатидже даже не пошевелилась: её потухшие глаза смотрели словно сквозь государя и совсем не моргали, придавая ей пугающее сходство с блуждающей тенью.       — Хатидже, — нежно проворковал Сулейман, силясь скрыть в утробном голосе тихое эхо одолевающей его печали, и с такой праведной надеждой заглянул в её бледное лицо, что у Ишарет защемило сердце. — Моя любимая сестра. Ты обязательно поправишься, обещаю. Аллах да хранит тебя в пути.       — Повелитель, — в ответ госпожа только деревянно присела в скупом поклоне, после чего столь же сухо поцеловала руку правителя в знак традиционного прощания.       Медленно отступив подальше, Сулейман позволил своей возлюбленной фаворитке Хюррем Султан подойти к Хатидже, чтобы тоже сказать пару напутственных слов. Замерев напротив удручённой сестры султана, рыжеволосая госпожа окинула её неподдельно сожалеющим взглядом, а потом чуть приобняла за сгорбленные плечи, на что Хатидже снова никак не отреагировала.       — Аллах да дарует Вам исцеление, госпожа, — тихо проронила Хюррем, медленно отстранившись от неё, и ободряюще сжала её безжизненные руки в своих. — Мы будем молиться за Вас.       — Хорошей поездки, госпожа, — подключилась со своими пожеланиями стоящая рядом Махидевран, по-скромному дотронувшись своей женственной ладонью до плеча Хатидже. — Возвращайтесь скорее.       — Тётушка, — перед сестрой султана возникла луноликая Михримах, и с ней Хатидже тоже сошлась в слабых объятиях. — Поправляйтесь. Мы будем ждать Вашего возвращения.       По непроницаемому, лишённому какого-либо осмысленного выражения лицу матери Ишарет без труда поняла, что её совсем не трогают все эти сказанные от чистого сердца слова, чужие переживания за её судьбу, что она едва ли осознаёт всю подлинную трагедию происходящего, ведь ей предстояло не только уехать из родных мест, но и покинуть детей и любимого супруга. Очень кстати Ишарет вспомнила об отце, и вдруг её осенило, что визирь так и не приблизился к своей жене, чтобы попрощаться с ней, поэтому она растерянно покрутила головой и сразу наткнулась недоумённым взглядом на Ибрагима, который находился здесь же, среди всех, но отчего-то вёл себя необъяснимо тихо и сдержанно. Дождавшись, пока вся семья султана выскажет госпоже свои напутствия, он только тогда сошёл с места, пройдя мимо затаившей дыхание Ишарет, и взвешенным шагом приблизился к супруге, к чему она, опять же, осталась совершенно беспристрастна. Ни доли какого-то нового живого выражения не промелькнуло в её стеклянных глазах, её пересохшие губы так и остались плотно сомкнутыми, лицо не озарила ожидаемая, пусть даже и слабая, вспышка обнадёживающего воодушевления, и даже глубокой горечи неотвратимой разлуки не излучал её мертвенно тусклый взгляд. По тому, как обречённо потемнели глаза Ибрагима, как исказилось решительным непониманием его точёное лицо, Ишарет смекнула, что и у него неестественное поведение Хатидже вызывало уйму немых вопросов, которые он просто не мог позволить себе задать в присутствии повелителя. Точно страшась навязываться к супруге с очередными объятиями, явно серьёзно озадаченный её показной безучастностью визирь только осмелился нежно сжать её хрупкие руки в своих широких ладонях и затем плавно нагнулся к ней, намереваясь сойтись с ней в непринуждённом прощальном поцелуе. Однако, к величайшему замешательству Ишарет и полной обескураженности Ибрагима, Хатидже вяло, но настойчиво отстранилась от мужа, не позволив ему осуществить задуманное: её губы без всякого сожаления ускользнули от его губ, а руки высвободились из податливых пальцев, вынудив пашу в подлинным недоумением задержать их в воздухе. Резко отвернувшись спиной к неприятно ошеломлённому супругу, Хатидже шаткой походкой направилась к карете в сопровождении служанок, несущих её вещи, но тут откуда-то из-за спины оцепеневшей Ишарет выскочили Хуриджихан и Осман, о присутствии которых молодая госпожа уже успела позабыть, настолько бесшумно и настороженно вели себя брат и сестра в это сумрачное утро. Одновременно они бросились вслед за матерью, да так резво, что никто не спохватился их остановить, и с оглушительными криками облепили её с двух сторон, стиснув в крепких объятиях её талию, столь порывисто и одержимо, что Хатидже неустойчиво покачнулась.       — Мама, не уезжай! — надрывно рыдала Хуриджихан, судорожно вцепившись в плащ госпожи и вскинув на неё умоляющий взгляд круглых заплаканных глаз. — Останься с нами! Пожалуйста, мама!       — Не бросай нас, мама! — горько прохныкал в унисон с сестрой Осман, тоже не сдерживая крупные слёзы.       При виде безутешных страданий близнецов у Ишарет разрывалось сердце, и, будучи не в силах спокойно наблюдать за развернувшейся сценой, она стремительно приблизилась к Хатидже и с огромным усилием заставила брата и сестру выпустить её, хотя те долго сопротивлялись, продолжая жалобно рыдать. Неподвижная Хатидже, не пытающаяся оттолкнуть от себя детей, в какой-то момент заторможенно, будто неуверенно, опустила обе ладони на их макушки, со знакомой Ишарет материнской нежностью пригладила волосы, скользнула по плечам и лопаткам, с истинной любовью лаская их и не препятствуя им мять и мочить слезами её одежду. Потом госпожа, всё так же не произнося ни слова, склонилась к каждому из них, невесомо поцеловала в лоб, и только тогда Хуриджихан и Осман более-менее успокоились и позволили старшей сестре взять их за руки, чтобы увести обратно, прочь от матери. Чувствуя себя не способной открыто посмотреть в глаза Хатидже, Ишарет упрямо избегала с ней какого-либо зрительного контакта, но всё же случайно их взгляды встретились, на одно заветное мгновение исступлённо вцепившись друг в друга, как в единственную опору. В безжизненных глазах матери раздавленная собственной горечью Ишарет в приступе очередной нещадной безысходности обнаружила столько тайной боли, что внутри у неё что-то сокрушённо оборвалось.       — Вверяю их тебе, Ишарет, — надтреснутым голосом прохрипела Хатидже, наградив старшую дочь еле ощутимым поцелуем в лоб. — Береги нашу семью.       «Тот, кого ты любишь, в опасности…»       «Великий Аллах, что происходит? Совпадение это или настоящая предрешённость? Как понять, где правда, а где обман? И в чём всё-таки кроется моё предназначение?»