Тени на воде

Покинешь всё ты, вопреки желанья,

Что ты любил: вот первая стрела,

Которую извергнет лук изгнания.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Рай, песнь XVII

      По-летнему ясная погода располагала к тому, чтобы коротать незаметно проходящее мимо время на свежем воздухе, напитанном полуденным зноем и щекотливым солоноватым ароматом, принесённым шелудивым ветром со стороны прогретого моря. Ласкающее присутствие вокруг нерушимого умиротворения порождало непривычно светлые и утешающие мысли, так что неотвратимо хотелось напрочь забыть обо всех насущных проблемах, нерешённых вопросах, накопившихся делах и раздражающих факторах и просто безмолвно наслаждаться столь редким уединением, самым положительным образом влияющим на расшатанную нервную систему. Проведя около недели в постоянном устойчивом напряжении и не смея расслабиться ни на мгновение даже в собственной постели, Ибрагим с истинным упоением впитывал в себя эту ублажающую атмосферу незыблемого покоя, отказываясь признавать, что подобное исцеляющее отторжение от внешнего мира продлится совсем недолго и когда-нибудь на смену ему придёт знакомая ежедневная суета. Но здесь и сейчас, вдали от посторонних глаз и обязывающих к чему-либо дворцовых устоев, визирь мог с чистой совестью позволить себе отбросит прочь неугодные раздумья: удобно устроившись на низкой тахте посреди господской террасы, он с прикрытыми глазами ловил неподвижным лицом овевающие теплом дуновения морского бриза, с растущим наслаждением ощущая открытой кожей его мягкие прикосновения. И лишь неизбывное чужое присутствие подле него не давало паше принять свою излюбленную вальяжную позу и окончательно отгородиться от неизменной реальности, ибо, разделяя времяпрепровождение с самим падишахом, нельзя было упускать из виду правила приличия, даже если правитель империи приходился ему близким другом. Поэтому Ибрагим, хотя и с неподдельным блаженством нежился в прохладной тени, отбрасываемой мраморными сводами, помнил о необходимости сохранять отточенную осанку и всегда быть начеку на случай, если государю вдруг приспичит отдать ему какой-то приказ. Сам Сулейман расположился на узорчатом диване около него, небрежно закинув руки на его спинку, и его блуждающий, лишённый какого-либо чёткого выражения взгляд обратился к видневшемуся с балкона кусочку безоблачного неба, невинную голубизну которого лишь иногда юрко пятнали пролетающие мимо лесные птицы. Их далёкое вкрадчивое пение услаждало отдыхающий слух Ибрагима, и в какой-то момент его даже потянуло в непрошенный сон, однако неприкосновенную идиллию несвоевременно нарушили появившиеся на террасе слуги, которые молча приблизились к поставленному перед султаном круглому столу и опустили на него медный поднос, тихо звеня посудой. Лениво приоткрыв один глаз, потревоженный их приходом Ибрагим задержал приправленный любопытством взгляд на серебряном кувшине, наполненном ароматным шербетом, и глубокой миске со свежими фруктами, среди которых угадывались спелые яблоки, чёрный виноград и нарезанные заранее румяные персики. Аккуратные слуги неторопливо разлили розоватую жидкость из кувшина по двум жестяным стаканам, после чего с поклоном удалились, снова оставив повелителя и его визиря наедине.       — Как чувствует себя Хатидже, Ибрагим? — каким-то усталым голосом обратился к другу Сулейман, подавшись к столу, и поднял со стола стакан, поднося его к губам.       — Я не хотел бы расстраивать Вас, повелитель, но изменений в её состоянии пока что нет, — отстранённо проговорил Ибрагим, избегая смотреть в сторону султана, который устремил на него тронутый боязливой надеждой взгляд. Под прицелом этого потерянного взора ему вдруг стало невыносимо стыдно за своё бездействие и неспособность на что-либо повлиять. — Госпожа находится под бдительным присмотром лекаря, он регулярно навещает её и следит за тем, чтобы она принимала все лекарства. Однако никакой положительной динамики он не отмечает. Возможно, нужно просто немного подождать. В конце концов, Хатидже Султан всегда была ранимой. Неудивительно, что потеря матери так сильно на неё повлияла.       — Именно поэтому я и волнуюсь за неё, — приглушённо признался Сулейман, доверительно склонившись к другу. В его затуманенных ещё не минувшей печалью глазах меркла томная тоска. — Ты же знаешь, как ей тяжело переживать что-то подобное. Боюсь, она ещё долго не сможет смириться с этой утратой.       — Время лечит любую боль, повелитель, — мягко заметил Ибрагим, ответив султану сочувствующим взглядом, и ободряюще прикрыл глаза. — Госпожа обязательно поправится. Нужно только набраться терпения.       — Иншалла, Ибрагим, — тяжело вздохнул Сулейман, отклоняясь, и медленно отпил из стакана, из-за чего между ними на миг повисла звенящая пауза. — Не оставляй её, будь рядом. Твоё присутствие исцелит её, она как никогда нуждается в тебе.       — Разумеется, повелитель, — серьёзно кивнул Ибрагим, ответив падишаху твёрдым взглядом, и тоже потянулся к своему стакану. — Я готов сделать что угодно, чтобы она снова начала улыбаться.       Удовлетворённо кивнув, Сулейман опустил наполовину опустошённый стакан на поднос и протянул руку к сочившемуся соком куску персика, размеренным движением отправив его в рот и прожевав без особого удовольствия, словно фрукт не имел для него никакого вкуса. Проводив его заторможенные действия потаённо сожалеющим взглядом, Ибрагим прикоснулся губами к стакану и чуть откинул голову, одним махом сделав щедрый глоток прохладного шербета. Терпкая ягодная сладость мгновенно просочилась в его пересохшую глотку, утоляя обострившуюся жажду, и с неосознанным упоением он смаковал на языке райский вкус пряного напитка, тут же ощущая прилив соблазнительной осоловелости. Как бы Ибрагим ни стремился положить конец затянувшейся скорби Хатидже, разговор о ней не приносил ему ничего, кроме опустошающей унылости, поэтому он с готовностью отвлёкся бы от этой болезненной для него темы, хотя бы сейчас, когда он далеко от своего дворца и временно избавлен от необходимости извечно думать об этом.       — Слышал, Бехрам паша приехал в столицу, — неожиданно для Ибрагима произнёс взбодрившимся тоном Сулейман и выразительно покосился на своего соратника, чуть прищурившись. — Я удивлён, что ты до сих пор не затронул эту тему.       — Когда мы встретились, он сказал, что Вы уже всё знаете, — чуть не поперхнувшись шербетом, нашёлся с ответом Ибрагим и поспешно подавил всплеск неуместного смятения. Надо же, один разговор хуже другого! — Я полагал, Вы с ним уже успели увидеться лично.       — Да, мы виделись, — утвердительно кивнул Сулейман, задумчиво отвернувшись, и Ибрагим едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Этот плут времени даром не теряет. — Было бы неплохо понять, зачем он прибыл в столицу, не говоря уже о том, что он сделал это без моего и твоего ведома. Очевидно, ему что-то нужно.       — Наверняка рассчитывает вернуть себе прежнюю должность, — с плохо скрытым раздражением усмехнулся Ибрагим, качнув головой. — Только зря старается. Его ошибки слишком велики, чтобы позволить ему такую роскошь. Впрочем, если Вы не желаете видеть его в Стамбуле, только прикажите, я живо отправлю его обратно в Анатолию.       — Не торопись с этим, Ибрагим, — чуть приподняв ладонь, спокойно возразил другу Сулейман, бросив на него внимательный взгляд. — Дай Бехраму шанс проявить себя. Конечно, я не рассматриваю возможность его возвращения на пост бейлер-бея Анатолии, но, может быть, ты сможешь подыскать для него новую должность. Сейчас нам особенно остро нужны светлые головы и холодные сердца. Понаблюдай за ним, попробуй как-то наладить с ним контакт. А ещё лучше, пригласи его к себе во дворец, когда Хатидже поправится. Уверен, вам будет о чём поговорить, да и ты узнаешь его поближе.       «Только этого мне не хватало», — с усилием оборвав готовый выплеснуться наружу тягостный стон, раздосадованно процедил про себя Ибрагим и с силой напряг челюсти, так что скрипнули зубы. На языке так и крутился немедленный отрицательный ответ, но разве он мог перечить священной воле падишаха и подвергать сомнениям его намерения? Как-либо взаимодействовать с этим скользким типом, а тем более принимать его в собственном доме, у визиря не имелось ни малейшего желания, однако прямо сознаться в этом Сулейману он не осмелился: как правитель огромной империи, султан прежде всего заботился о пользе для своего государства, поэтому его стремления как-то воспользоваться способностями Бехрама паши были, определённо, обоснованными. Видимо, какое-то время Ибрагиму придётся потерпеть рядом с собой своего неприятеля, а уж потом он найдёт беспроигрышный способ от него избавиться. Ничего не ответив повелителю, визирь лишь неохотно кивнул, выражая напускное согласие, и потупил помрачневший взгляд, тщетно стараясь совладать с назревающим внутри него недовольством. Пусть Бехрам хоть из шкуры вон лезет, пытаясь доказать всем и каждому свою незаменимость, но, пока повелитель на стороне своего верного визиря, никто не посмеет диктовать Ибрагиму какие-либо условия.

***

      Когда уехавший из дворца ещё до рассвета отец внезапно вернулся после полудня и сообщил, что к вечеру они ждут каких-то важных гостей, Ишарет встретила эту непредвиденную новость с искренним изумлением, поскольку уже достаточно давно у них дома никто не собирался, аж с того памятного праздничного ужина на Курбан-байрам, когда покойная Валиде ещё находилась среди них. Судя по всему, ни повелитель, ни кто-либо из его семьи не имел к этому визиту никакого отношения, так как Ибрагим переступил порог своего дворца в крайне серьёзной задумчивости, если не сказать, что в мрачной озабоченности. Всем своим угрюмым видом визирь давал понять, что ничуть не в восторге от предстоящей встречи, но Ишарет, даже прекрасно видя его странно подавленное настроение, не решилась о чём-либо его спрашивать и просто приняла его слова как должное, хотя её так и распирало неутолимое любопытство. Получившие необходимые распоряжения служанки тут же начали хлопотливую подготовку к прибытию таинственных гостей под чутким руководством требовательной Хатидже, которой спустя полторы недели усиленного лечения стало намного лучше: непредсказуемые нервные срывы полностью прекратились, и госпожа даже снова улыбалась, хотя иногда на неё накатывали удручающие приступы глубинной тоски. Наблюдая, как мать постепенно восстанавливается и возвращается к привычной жизни, Ишарет испытывала ни с чем не сравнимую отраду и непередаваемое облегчение, ибо она сама за минувшее время слишком часто и без какого-либо повода тревожилась, из-за чего у неё порой нарушался сон. Зато теперь, когда тяжёлые дни траура остались позади, каждому под крышей дворца стало намного спокойнее, и молодой госпоже даже казалось, что воздух среди родных стен приобрёл прежнюю незамысловатую мягкость, а царящая вокруг атмосфера вновь наполнилась рутинной беззаботностью.       Из своей комнаты Ишарет вышла ближе к закату, как раз в то время, когда ожидался приезд неизвестных ей посетителей, и сразу же спустилась в главный зал, где обнаружила уже готовых к встрече родителей, поджидающих её около одного из решётчатых окон, выходящих в парк. Тёмный парадный кафтан Ибрагима отливал насыщенной синевой под прицелом бликующего на дорогой ткани света, во все стороны по нему расползались причудливые узоры цвета индиго, напоминающие виноградные лозы, а голову покрывал таких же оттенков тюрбан, украшенный изящной алмазной брошью. Находящаяся рядом с ним Хатидже выглядела не менее роскошно и утончённо, под стать своему супругу: приталенное жемчужное платье с присущей ей грациозностью спускалось по её стройному телу, подчёркивая аккуратные изгибы точёной фигуры, а поверх него на тонких плечах красовался зеленоватый сарафан, декорированный позолоченной вышивкой и застёгнутый на крупные блестящие пуговицы. В каштановые волосы вплетался серебристый венок, искусно имитирующий распущенные бутоны настоящих тюльпанов, длинную шею и женственные запястья стягивали выполненные из белых бусин ожерелье и браслеты из одного комплекта, в дополнение к которым в ушах красовались сверкающие серьги. Только единожды взглянув на невыразимо прекрасную мать, способную своей природной красотой затмить любого в своём окружении, до глубины души восхищённая её изысканным образом Ишарет невольно смутилась, осознав, что её собственный тщательно подобранный наряд по сравнению с ним представлялся куда более сдержанным и простым. Это внезапное понимание чуть было не заставило девушку удариться в непреодолимое стеснение, но всё же она заставила себя выйти к родителям и, приблизившись к ним, со всей возможной прилежностью выполнила традиционный поклон. Лишённое каких-либо излишних декоративных элементов золотистое платье удобно сидело на её расправленных плечах, ревностно скрывая от постороннего взгляда выступающую линию ключиц и неприметную грудь вплоть до основания шеи, сшитая из воздушного фатина плоская юбка спускалась к самому полу, так что её края свободно стелились за девушкой, сопровождая её шаги едва слышным шуршанием. Свои светлые волосы, идеально сочетающиеся с этим нарядом, Ишарет заплела в тугую толстую косу, что лежала теперь у неё на плече, и в чуть завитых локонах виднелись кропотливо ввязанные в них рубиновые бусины, венчающие её макушку искрящимся ободком. Больше, за исключением неброской цепочки, на которой, устроившись в углублении между ключицами, висела каплевидная гранатовая подвеска, на Ишарет никаких украшений не было, но и этого, как выяснилось, оказалось достаточно, чтобы Ибрагим, обернувшийся к ней с ласковой улыбкой на посветлевшем лице, неторопливо окинул её с ног до головы заворожённым взглядом.       — Какая же ты у меня красавица, — с щемящей нежностью проворковал он, наклоняясь к дочери и беззвучно прижимаясь губами к её лбу, отчего Ишарет застенчиво усмехнулась. — Пойдём, встретим наших гостей снаружи. Сегодня тепло, я приказал накрыть стол в беседке.       Пропустив Хатидже вперёд, Ибрагим последовал за ней к выходу, а Ишарет, замыкая их маленькую процессию, пристроилась позади, ощущая некую неловкость от того, что ей предстоит увидеться с посетителями, с которыми она даже не знакома. Зато Хатидже этот факт, похоже, нисколько не смущал: держась с подлинным величием полноправной хозяйки этого дворца, она неторопливо прошествовала на наружную площадку, располагающуюся под мраморным навесом, и остановилась у самого края, устремив куда-то вдаль заинтересованный взгляд. Замерев рядом с супругой, Ибрагим спрятал руки за спиной и в властной манере приподнял подбородок, и Ишарет тихонько примостилась сбоку от него, сразу почувствовав себя гораздо увереннее и бодрее. Томлёный знойный воздух уже дышал первой вечерней свежестью, принося с собой сладостные нотки упоительного цветочного аромата, усилившийся ветер развязно трепал тщательно прилизанные волосы девушки, так что несколько коротких прядей, не заправленных в косу, мелькало у неё перед глазами, щекоча припудренное румянами лицо.       Почти сразу, стоило семье Великого визиря покинуть дворец, чтобы со всей любезностью встретить гостей, те нарисовались на горизонте, мгновенно приковав к себе всё обострённое внимание Ишарет, меньше всего ожидающей, что посетители заявятся к ним верхом, а не в карете, подобно членам султанской семьи. Вдалеке, быстро приближаясь, замаячили силуэты двух всадников, один из которых нёсся впереди, подгоняя пегого жеребца, а другой направлял уверенным галопом гнедого с белым коня, не отставая от своего спутника. Вскоре, под прицелом изучающих взглядов встречающих их хозяев, оба наездника затормозили на расстоянии от мраморной площадки, и тут же к ним приблизились стоящие наготове стражники, которые придержали разгорячённых скачкой лошадей, позволив двум мужчинам (теперь Ишарет смогла разглядеть, что это были именно мужчины) спуститься на землю. Ловко спешившись, оба они незамедлительно направились к визирю и госпоже, и приковавшая к ним тронутый изумлением взгляд Ишарет воспользовалась этим, чтобы во всех подробностях рассмотреть непривычные образы незнакомцев.       Шедший впереди мужчина выглядел старше, на вид ровесником её отца, и сразу ей в глаза бросилось его гладкое точёное лицо с аккуратным профилем, испещрённое неприметными ранними морщинами, которые только добавляли ему какой-то суровой привлекательности. Острый подбородок зарос ухоженной бородой, такой же тёмной, как и волосы, скрытые коричневым тюрбаном, а из-под навеса чуть изогнутых пушистых бровей выразительно и цепко блестели светлые карие глаза, утончённо приправленные бледным серым оттенком. Его ладную фигуру облегал неброский кафтан, сшитый из лёгкой буроватой ткани, но даже в таком лишённом какой-либо торжественности скромном наряде он представлялся статным и элегантным. Приятно впечатлённая его мужественной наружностью, Ишарет перевела воодушевлённый взгляд на следующего за ним спутника, и тут уже ей, вопреки врождённой робости, не удалось сдержать тихий вздох тайного любования. Безусловно, второй мужчина, или скорее юноша, был по-настоящему красив: абсолютно всё в его гармоничном облике, начиная от миловидного лица с правильными чертами и заканчивая подтянутом станом с горделивой осанкой, напоминало ошеломлённой девушке некий возвышенный идеал мужской привлекательности. Отдельный вид искусства воплощали собой его поразительно проницательные тёмно-янтарные глаза, в свете закатного солнца сияющие ослепительно и чарующе, словно непокорное жидкое пламя, и настолько обжигающими и резкими они почудились Ишарет, что она не сумела заставить себя полноценно встретиться с ними. Вместо этого она предпочла с преувеличенной внимательностью осмотреть столь же неприметное, но определённо подобранное со вкусом одеяние огнеглазого юноши, которое овевало его сдержанный образ сумрачным ореолом заманчивой таинственности.       — Паша Хазретлери, — первым заговорил старший мужчина, приветливо улыбнувшись, и внезапно раздавшийся звук его рокотливого голоса заставил Ишарет предательски вздрогнуть и пристыженно спрятать глаза, с такой вызывающей бесцеремонностью обозревающие чужую одежду. Оба гостя почтительно поклонились. — Для нас большая честь посетить Ваш великолепный дворец. Благодарю за приглашение.       — Бехрам паша, — более скупо протянул в ответ Ибрагим, лишь чуть дёрнув уголками губ в подобии радушной улыбки, и в его странном тоне девушке на миг послышалась умело замаскированная фальшь, которая ей не понравилась. — Очень рад Вас видеть. Познакомьтесь, это моя супруга, Хатидже Султан, и моя старшая дочь, Ишарет Султан.       Так и пестрящий открытостью и дружелюбием взгляд Бехрама паши задержался на Хатидже, которая с достоинством кивнула ему в ответ на уважительный наклон головы, и затем переметнулся на Ишарет, безошибочно отыскав её пылающее от непрошеного смущения лицо. Обладатель пробирающего взора снова согнулся в поклоне, адресованном лишь дочери Великого визиря, и та с трудом нашлась, чтобы повторить сдержанный кивок матери.       — Безумно счастлив познакомиться с семьёй самого Великого визиря, — улыбнувшись чуть шире, пробасил Бехрам, на долю мгновения остановив свой взгляд на Ишарет, и та успела поймать себя на мысли, что в нём затеплилось что-то, похожее на умиление. — Ну а я, в свою очередь, представлю вам моего сына, Камьяр-бея. Он приехал вместе со мной из Анатолии.       С этими словами чиновник простёр руку в сторону того самого юноши, однако Ишарет, как бы ей ни хотелось хотя бы из приличия наградить его взглядом, не смогла собраться с силами и ещё раз посмотреть на него и только краем глаза заметила, как он ещё раз поклонился Ибрагиму и Хатидже, изящно изогнув свой натренированный стан. Мысленно она уже захлёбывалась суетливыми молитвами, чтобы отец поскорее завершил эту импровизированную церемонию знакомства и избавил её от необходимости и дальше находиться рядом с этим до невозможности прекрасным молодым воином, но следующие слова визиря отнюдь не принесли ей облегчения, а, напротив, только больше обескуражили её.       — Прошу, паша, пройдём в беседку, — с непринуждённой, но словно выдавленной через силу любезностью обратился Ибрагим к Бехраму, простирая ладонь в сторону навеса, под которым виднелся заранее накрытый круглый стол. — Камьяр-бей пока может прогуляться по нашему саду, он у нас потрясающий. Ишарет с радостью составит ему компанию.       «Что?! Мы так не договаривались!»       — Разумеется, паша Хазретлери, — учтиво склонил голову Бехрам и чуть помедлил, пропуская Ибрагима вперёд. — После Вас.       — А я, пожалуй, вернусь во дворец, проведаю детей, — вставила Хатидже, коротко покосившись на супруга, и напоследок окинула гостей вежливым взглядом. — Хорошего вам отдыха.       В сопровождении Ибрагима Бехрам направился к беседке, откуда открывался вид аккурат на выставленные в саду статуи, а Хатидже, пройдя мимо дочери, исчезла за дверью дворца, так что теперь Ишарет и Камьяр остались совершенно одни, чего объятой нешуточным смятением девушке хотелось бы меньше всего. Вот и что ей теперь делать?! А вдруг она скажет что-нибудь не то и выставит себя ужасной глупышкой в глазах этого статного юноши? К счастью для неё, Камьяр оказался не из робкого десятка и сразу взял инициативу в свои руки, за что Ишарет успела испытать к нему огромную благодарность, смешанную с облегчением.       — Неужели у вас правда такой замечательный сад? — обернулся он к притихшей госпоже, изогнув тонкие губы в обезоруживающей улыбке, и та заторможенно кивнула, с трудом слыша его слова сквозь неуёмный грохот собственной крови в ушах.       — Лучше разве что только в Топкапы, — неуверенно отшутилась она и невольно скопировала его улыбку, когда он тихо усмехнулся. Почему-то после этого ей стало намного спокойнее, и сковывающее её смущение начало отступать. — Пойдём, я покажу.       Отойдя недалеко от беседки, в пределах которой устроились двое пашей, занятых каким-то своим разговором, Ишарет подвела Камьяра к первой широкой клумбе, сплошь усеянной пёстрыми цветами самых разных видов: нежнолистыми тюльпанами, терпко пахнущими розами, душистыми ирисами и ядрёными петуниями. Остановившись перед этой разноцветной рассадой, затаившая дыхание девушка украдкой покосилась на своего спутника, силясь словить даже малейшее выражение на его расслабленном лице, и с приливом согревающей гордости распознала на дне его ярких глаз неприкрытое восхищение, смешанное с ненасытным любованием.       — Невероятно! — с придыханием воскликнул Камьяр, ничуть не лукавя, и от его искреннего восторга на душе у Ишарет потеплело. — Одно из самых красивых мест, какие я когда-либо видел. Повезло тебе жить здесь!       — А ты из Анатолии, верно? — воспользовавшись удобным случаем завязать тему для разговора, невзначай спросила молодая госпожа. — Никогда там не была. Но, говорят, изумительный город.       — Если только в центре, — невесело усмехнулся юноша, и сияющая улыбка на его губах чуть ослабла. — На окраинах соглашаются жить только сумасшедшие, как по мне. Ну, или бедняки. Поэтому я очень рад, что наконец-то вырвался из этой дыры и приехал в Стамбул. Надеюсь, я больше никогда туда не вернусь.       — А почему вы переехали? — осторожно задала ещё один вопрос Ишарет, боясь показаться нетактичной, но Камьяру, судя по всему, только нравилось её вполне оправданное любопытство.       — Отец так захотел, — охотно пояснил он и в выражении лёгкого недоумения пожал плечами. — Истинная причина мне до сих пор неизвестна, но, вроде как, он надеется стать визирем Совета повелителя. После того как Ибрагим паша сместил его с должности бейлер-бея, Анатолия стала для него тюрьмой. А здесь, в столице, у него есть надежда на будущее. Впрочем, как и у меня.       — Иншалла, у вас всё получится, — с искренней надеждой пожелала Ишарет, с неуловимым сочувствием покосившись на юношу.       — Спасибо. — Камьяр повернулся к ней, снова по-доброму улыбнувшись, и сердце девушки безнадёжно пропустило удар. — Теперь ты расскажи о себе. Ты дочь Великого визиря и сестры самого падишаха, это большая удача.       — Ага, для моих будущих женихов, — с намёком на досаду фыркнула Ишарет, как всегда при мысли о скором замужестве почувствовав решительное отторжение. Слава Аллаху, родители пока не давили на неё и не требовали пойти под венец, но кто знает, как долго продлится эта временная свобода. — Единственное, что меня ждёт в моём положении, — это успешное замужество. А мне так не хочется выходить замуж! Приятно чувствовать себя независимой, предоставленной самой себе. К тому же, я хочу обручиться по любви, как мои родители.       — Каждый рано или поздно находит настоящую любовь, — на удивление серьёзно проговорил Камьяр, бросив на молодую госпожу многозначительный взгляд, и выразительно подмигнул ей. — Уверен, и ты когда-нибудь найдёшь. Всему своё время, главное — продолжать верить.       — Да, — как-то отсранённо пробормотала Ишарет, незаметно для самой себя залюбовавшись его орлиным профилем, словно нарочно чарующе подсвеченным заходящим за горизонт солнцем. — Ты прав.       Они замолчали, увлечённые какими-то своими подспудными мыслями, и только нагоняющий нежные летние сумерки ветер вкрадчиво шелестел среди цветов и деревьев, убаюкивая их неразборчивой размеренной песней. Неподвижно застыв рядом с Камьяром, Ишарет всё отчётливее ощущала такое неизбывное умиротворение, какого не питала уже очень давно, и некая доселе скрытая часть её безвозвратно покорённого существа, окутанного неописуемыми эмоциями, невиданными ею прежде, почти до безумия желала продлить эти волшебные мгновения вплоть до самой вечности, чтобы это боязливое соприкосновение двух близких друг другу душ никогда не кончалось. Почему её так и тянет безропотно довериться этому незнакомцу, почему что-то неуловимое продолжает настойчиво толкать её к нему, словно к единственному источнику сокровенных ответов на все мучавшие её вопросы? Как бы то ни было, в его присутствии переставшая понимать саму себя Ишарет решительно ни о чём не могла думать, как если бы беспрерывный поток её мыслей преградила непробиваемая плотина внутреннего отчуждения, и только одна из них, щекотливая и будоражащая, изворотливо просочилась сквозь это препятствие, поразив её своей неожиданностью.       Что почувствовали её отец и мать, когда много лет назад впервые оказались рядом друг с другом?

***

      Важные гости покинули дворец Великого визиря только глубоким вечером, когда на улице незаметно укоренилась вездесущая темнота, стремительно скрадывающая последние ничтожные оттенки бархатных сумерек, и отправившееся на покой солнце бесследно растаяло за краем туманного горизонта, напоследок осветив насыщенное синее небо всполохами рыжего золота. Неуловимо радующий глаз неповторимыми красотами сад утоп в скользком мареве стремительно густеющей тьмы, по-летнему разбавленной ублажающей мягкостью, и всё вокруг обрело загадочные отблески беспросветной черноты, так что прежде чёткие контуры никак не изменившегося пространства затерялись где-то в невесомости, превратившись для несовершенного человеческого зрения в размытые тёмные пятна. Таковыми вышедшая наружу Лена теперь видела окрестные деревья, позади которых при свете дня можно было лицезреть каменистую парковую аллею, украшающие сад статуи, чей гладкий мрамор смешал в себе ровные тона насыщенной синевы, и потерявшие свою былую пестроту цветы, после захода солнца будто бы утратившие свой прежний вкусный аромат. Посаженное зрение, с рождения обречённое становиться только хуже с каждым минувшим годом, и без того мешало Лене во всех увлекательных подробностях рассматривать то, что находилось от неё на расстоянии нескольких метров, а с наступлением ночи она и вовсе начинала чувствовать себя почти беспомощной, словно бесконечно блуждающей в каком-то тёмном тоннеле. И всё же, дав себе слово в любой ситуации сохранять самообладание, дабы не распрощаться со своим единственным пристанищем, девушка не посмела оспорить приказ старшей служанки сходить в садовую беседку и убрать оставшуюся там посуду, хотя изнутри её начинало грызть уже привычное раздражение: по мере того как дни сменяли друг друга, складываясь в недели, ей всё больше казалось, что другие девушки нарочно загружают её самой неприятной и унизительной работой, а сами, знай себе, прохлаждаются, пока она надрывается под натиском физического труда. Пока что поручения, доверяемые ей, были самыми простыми: протереть мокрой тряпкой окна в зале, помыть лестницу, накрыть на стол или убрать после трапезы, зажечь свечи и факелы во всём дворце, однако на всё это Лена тратила неимоверно много времени, что откликалось в ней вполне обоснованной досадой. Весьма удачно в поле зрения рабынь очутилась та, на кого можно свалить всю неприятную работу, но обладающая на редкость упрямым характером девушка не собиралась постоянно терпеть подобное издевательское отношение к себе, а лишь на первых парах учтиво подыгрывала своим новым напарницам, при этом стараясь не ронять в их глазах оставшееся у неё достоинство. Вот и на этот раз, собрав в кулак всю свою железную волю, Лена послушно переступила порог дворца, и тут же в лицо ей без предупреждения врезался порывистый ветер, взъерошив короткие пряди небрежно распрепавшихся волос, отчего у неё на миг перехватило дыхание. Пусть гонимые с далёкого моря воздушные потоки в этом тёплом краю отличались покладистостью и кротостью, не ожидавшая такого напора девушка трепетно содрогнулась, когда под лёгкую ткань её простого платья собственнически проникла студёная струя, пуская по беззащитной коже открытой шеи и плеч щекотливый озноб.       Служанки любезно подсказали ей, что нужная ей беседка располагалась в паре шагов от дворца, около узкой клумбы с лиловыми розами, и, выступив на выложенную серым камнем площадку, уже освещённую зажжёнными с четырёх сторон факелами, Лена покрутила головой, стремясь выхватить из абсолютной неразберихи перед глазами небольшое деревянное строение, которое просто невозможно было не заметить. К счастью для неё, ещё не успевшей как следует изучить хитросплетения парка, беседка действительно находилась очень близко, и вскоре Лена наткнулась на неё внимательным взглядом, успев рассмотреть накрытый внутри стол, всё ещё заставленный не до конца убранной посудой. Резко выдохнув в предчувствии очередного рутинного занятия, наметившая себе цель девушка решительно сошла с места и направилась прямиком к веранде, но на полпути внезапно замерла посреди узкой тропинки, с подозрением прищурившись. Как оказалось, в столь поздний час, когда Хатидже Султан и Ишарет уже разошлись по своим комнатам, а непоседливые близнецы видели десятый сон, кое-кто из обитателей дворца до сих пор не помышлял об отдыхе и продолжала коротать напоённое редким умиротворением время на свежем воздухе, в неприкосновенном одиночестве и ещё более неприступном молчании.       Знакомый силуэт Ибрагима паши Лена обнаружила под деревянным навесом уже после того, как подошла к беседке достаточно близко, и поворачивать назад было слишком поздно, хотя меньше всего ей сейчас хотелось с кем-либо пересекаться, тем более со своими названными господами. Подавив непрошенный вздох, вызванный то ли неосознанным удивлением, то ли новым приливом недовольства, девушка всё-таки заставила себя преодолеть последнее расстояние до веранды и бесшумно переступить её порог: в глубине души она наивно надеялась, что визирь настолько увлечён своими тайными раздумьями, что просто не обратит внимания на её нежданный визит. Однако она, похоже, недооценила отточенное чутьё легендарного османского воина, поскольку, стоило Лене бесцеремонно вторгнуться в чужое личное пространство, пусть даже она и уверилась, что не издала при этом ни единого звука, как сидящий к ней вполоборота Ибрагим тотчас резко повернул голову в её сторону, безошибочно найдя её пронзительным взглядом. Вытянув одну руку, в которой сжимал железный кубок с каким-то напитком, вдоль деревянной спинки беседки, паша со всеми удобствами устроился на узкой лавочке, застыв в вальяжной позе, и даже не пошевелился, обнаружив рядом с собой служанку, только с неявным любопытством прищурил свои наблюдательные глаза, почти чёрные под покровом ночного мрака. А Лена, совершенно не зная, как ей теперь лучше поступить, украдкой покосилась по сторонам под прицелом этого пробирающего взора, словно рассчитывала, что поблизости по счастливой случайности возникнет кто-нибудь более опытный и подскажет ей её дальнейшие действия, однако чуда так и не произошло, поэтому она не придумала ничего лучше, кроме как неспешно присесть перед пашой в заученном поклоне. Она не понимала, правильно ли выполняла подсмотренные у других служанок действия, достаточно ли низко склонила голову, не оскорбила ли визиря тем, что предпочла спрятать от него собственный взгляд, но, когда в ответ на её почтительный жест тот не произнёс ни слова, она сочла это знаком удовлетворения и так же медленно выпрямилась, по-прежнему не поднимая глаз от пола.       — Добрый вечер, паша Хазретлери, — бесстрастным голосом проговорила Лена, всем своим видом демонстрируя ни к чему не обязывающую отстранённость. — Я пришла прибраться.       — Прибирайся, — коротко бросил Ибрагим, развязно взмахнув рукой, и поднёс к губам стакан, намереваясь сделать глоток. — Представь, что меня здесь нет.       Так и не сумев понять, серьёзно ли говорил паша или пытался таким образом пошутить, через пару мгновений Лена приблизилась к круглому столу, сплошь заставленному почти полностью опустошённой грязной посудой, и, недолго думая, с чего начать, потянулась к двум ближайшим тарелкам. Воспользовавшись тем, что Ибрагим уже отвернулся, обратив незримый для неё взгляд в сторону сумрачного сада, деловито звенящая жестяными приборами Лена исподтишка наблюдала за ним изучающим взором, только теперь осознав, насколько прекрасным и богатым выглядел его тёмно-синий кафтан (кажется, так называлось это платье), в особенности подсвеченный с разных сторон бликующим пламенем волнуемых ветром факелов, из-за чего создавалось чарующее впечатление, будто весь объятый отражённым огнём силуэт паши сам по себе излучал этот искрящийся свет. Впрочем, чего ещё можно ожидать от роскошного гардероба аристократов, живущих в полном достатке, а иногда и в избытке, и привыкших получать всё, что желают, за счёт других? Оглушённая привычным враждебным презрением, которое пока не научилась подавлять, удручённая собственными недостойными чувствами Лена поспешно отвернулась от ничего не подозревающего объекта её мимолётного интереса и снова сосредоточилась на посуде, которая, точно в насмешку над ней, так и норовила выскользнуть из её непослушных рук. Видимо, она настолько основательно увлеклась этим делом, что упустила тот момент, когда и сама превратилась в непозволительно доступный предмет для чужих непринуждённых наблюдений.       — Вижу, ты стараешься, — внезапно прозвучал в стороне от Лены тот же невозмутимый голос Ибрагима, застав её врасплох, так что она едва не уронила на пол одну из тарелок. — Это похвально. Моя дочь тоже довольна твоей службой. Быстро же ты освоилась.       — Иначе никак, — нехотя выдавила из себя девушка, заведомо решив, что на любые вопросы будет отвечать максимально кратко. — Кто не адаптируется, тот не выживает.       — Кажется, твоя родина в России, — оставив её недвусмысленные слова без внимания, как бы невзначай заметил Ибрагим и отстранился от спинки беседки, чуть подавшись к служанке. — Как тебя угораздило оказаться так далеко от дома?       Все эти непредвиденные вопросы только загоняли откровенно растерянную Лену в тупик, ибо Великий визирь, с первой встречи пробудивший в ней неприятие к его напыщенной персоне, был последним человеком в этом дворце, с которым она завела бы беседу по душам. Судя по всему, он просто хотел побольше узнать о ней, но с какой целью, девушка даже представить не могла: какой ему прок от того, что она поделится с ним своим прошлым? И вообще, почему она должна что-то рассказывать ему о себе? Разумеется, он являлся очень уважаемым лицом в государстве, вторым после султана, как говорила о нём Ишарет, и в соответствии с правилами придворного этикета Лена просто не имела права отказать ему в ответе, поскольку подобное поведение сразу расценится как неуважение. В который раз новоиспечённой служанке приходилось наступать на собственную гордость и мириться с тем, что отныне её желания никто не станет учитывать.       — Моё раннее детство прошло в Сибири, — глухо проронила она, с большой неохотой и злостным отторжением возвращаясь в закоулки собственной памяти, и сохранившиеся до сих пор где-то на задворках сознания фрагменты её прежней беззаботной жизни яркими вспышками замелькали перед глазами, окутывая зрение призрачным туманом. — Сколько бы ни минуло лет, я по-прежнему помню душистые леса тайги, их свежий аромат после щедрого ливня, и неповторимый вкус студёной воды из реки, возле которой я родилась. Я помню свои детские забавы, и тогда мне казалось, что моему счастью не будет конца. Но со временем что-то изменилось. Крестьянские семьи оказались в большом убытке, с ними никто не хотел считаться. Наша жизнь всё ухудшалась, мы голодали и мёрзли. А потом мой отец погиб в лесу во время сильной снежной бури, и тогда мама приняла решение покинуть наш родной край. Только благодаря отцу мы всё ещё могли выживать.       Увлёкшись своим размеренным повествованием, Лена даже не заметила, что слова сами полились из неё рекой, отчаянно желая быть высказанными именно здесь и сейчас, что её действительно слушают с напряжённым вниманием и не перебивают и в стоячем ночном безмолвии звучит лишь её надтреснутый голос, сопровождаемый вкрадчивым треском танцующих факелов. Она всё говорила и говорила, ревностно копая личный архив в неутихающем рвении отыскать всё больше подробностей, и плевать, что возвращение к этим страшным дням, наполненным ежесекундной борьбой со смертью и неизбежностью, безжалостно вскрывает старые раны, обнажая безутешную боль. Сопротивляясь удушливой тяжести на тоскливо сжатом сердце, отгоняя сгустившиеся вокруг неё бесплотные тени давно минувших лет, с вяжущим комом в горле Лена продолжала изливать свою душу в неприютное царство равнодушного сумрака, а её уносимые ветром слова находили своё единственное пристанище около одинокого слушателя, что постепенно проникался к ним подлинным пониманием.       — Когда мы покинули Сибирь, мне было десять. Мы с мамой прибились к странствующей общине других таких же обездоленных крестьян, и вместе мы отправились на поиски лучшей жизни — на юг. Наши странствия длились пять лет. Из двадцати человек до Крыма добралось только пятеро, включая меня. Мама умерла от тифа, когда мы пересекли южную границу. На полуострове я пыталась начать новую жизнь, даже встретила добрую и заботливую семью, которая согласилась приютить меня. Однако на деревню, где я поселилась, вскоре напали турецкие корсары, и меня схватили вместе с другими женщинами и детьми. Не знаю, осталось ли что-нибудь от той деревушки, но больше я туда не вернулась. Меня увезли за Чёрное море, а потом продали какому-то богатому человеку. Именно тогда я впервые познала рабскую жизнь. Я не оставляла надежды выбраться на свободу, поэтому усиленно изучала турецкий язык, слушая речи служанок и читая книги, пока никто не видит. Так прошло ещё пять лет. И вот однажды, когда я отправилась на рынок вместе с другими рабынями, я сбежала от них и, прикинувшись ограбленной, пристала к какому-то местному жителю с просьбой помочь мне. Он дал мне денег и отправил в Стамбул, но по дороге на мою повозку напали разбойники. Так я снова оказалась на невольничьем рынке.       — А потом тебя выкупила Хатидже и привезла сюда, — закончил за неё Ибрагим, всё это время не сводя с неё немигающего взгляда, и Лена безучастно кивнула, не найдя в себе мужества ответить на этот взор.       Внезапно паша встал, поставив опустошённый стакан на стол, и в один шаг сократил последнее разделяющее их расстояние, очутившись к девушке почти вплотную. Заторможенно Лена развернулась ему навстречу, чуть запрокинув голову, чтобы открыто посмотреть ему в глаза, и едва не опешила, когда разглядела на его помрачневшем лице смутное отражение собственных смятённых чувств. Он смотрел на неё без издёвки или насмешки, без осуждения или раздражения, но не таилось в его цепком взгляде ни унизительной жалости, ни отдалённого сочувствия. Скорее, это был проникновенный взгляд умудрённого опытом человека, который многое пережил и многое видел и теперь стремился поделиться усвоенными им уроками, чтобы уберечь от повторения его собственных ошибок. Это был взгляд, от которого веяло чем-то до боли знакомым, почти родным, но который потрясал своей ожесточённостью.       «Он не просто понимает, что мне пришлось испытать. Он это знает. Потому что когда-то испытал то же самое».       — Жизнь чертовски несправедлива, — негромко заговорил Ибрагим, не сводя с Лены пронизывающих бездонных глаз, и в лёгкие ей внезапно прокрался вкрадчивый терпкий аромат, который почудился ей до умопомрачения узнаваемым. — А таких, как мы, она и вовсе ненавидит. Иногда, чтобы выжить в чужом для тебя мире, нужно измениться. Сильно измениться. Стать лучшей версией себя, чтобы доказать себе и другим, чего ты стоишь. Нужно принимать правила игры и самому учиться играть по этим правилам, и только тогда у тебя появится шанс победить. Да, мы не из тех, кому всё даётся от рождения. Но зато мы те, кто всего добивается собственными силами, благодаря упорству и труду. Путь к вершине долог и тернист, но он достоин того, чтобы его пройти. Он достоин того, чтобы бороться.       После его внезапного ухода, больше похожего на бесследное исчезновение, Лена ещё долго неподвижно стояла посреди опустевшей беседки, окружённая глухими ночными звуками, и только потом осознала, что дыхание застопорилось у неё в груди, а сердце замерло, точно на эти пару мгновений жизнь внутри неё разом остановилась. И лишь тогда, когда она снова смогла нормально дышать, когда вернулись притуплённые ощущения зыбкого ветра по обнажённым рукам и мнительного тепла от пылающих вокруг факелов, она вновь смогла почувствовать на языке знакомую пряную горечь, навеянную ей утончённым шлейфом, прочно приставшим к одежде Великого визиря. Стёртые временем воспоминания продолжали с окрепшей настойчивостью просачиваться в прорехи пробуждённой памяти, и наконец её захлестнул непрошенный тихий восторг, щедро пронизанный беспомощным изумлением. Этот с детства знакомый запах, который она не могла забыть. Облитые сезонным дождём хвойные леса, горькая сладость нагретой солнцем смолы, свежесорванная ветвь многовековой ели. Это был аромат её родных мест, её счастливого детства. Аромат дома.