Тени на воде

«Не жди речей моих советов боле —

Творить свободно, здраво, прямо выбор дан

Тебе, своей покрствуя лишь воле,

И мной венцом и митрой ты венчан».

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Чистилище, песнь XVII

      Маленькая тесная комната в каком-то уединённом уголке обширного дворца ранее не представляла для Ишарет никакого интереса, даже тогда, когда в ней временно ночевал кто-то из семьи султана, если оставался до утра в гостях у визиря и госпожи. Теперь же, нарочно поднявшись с постели задолго до рассвета и не потратив на традиционные приготовления не более нескольких минут, окутанная странной безмятежностью девушка целенаправленно держала свой путь именно туда, освободившись от всяких посторонних мыслей и не пытаясь заведомо продумывать то, о чём она собиралась сказать. После вечернего разговора с отцом Ишарет мгновенно полегчало, её собственный вызывающий поступок уже не казался ей чем-то настолько ужасным и неприемлемым, поэтому на душе как-то потеплело и даже вернулось утраченное в связи с последними событиями желание улыбаться. Конечно, внезапный побег Лены вызвал огромный переполох во дворце, который считался отлично охраняемым, но больше всего огорчилась верная Нигяр, по собственной беспечности позволившая пленнице вырваться на свободу. Не умея долго таить обиды и обладая на редкость добрым сердцем, Ишарет ещё вчера перестала гневаться на удручённую чувством вины служанку, тем более подобное случалось с трудолюбивой калфой в первый раз, а, по мнению молодой госпожи, каждый имел право на ошибку. Впрочем, девушка и не припоминала за собой никакой вспышки ярости, хотя весь предыдущий день всплывал в её сознании лишь какими-то отрывками, будто за ночь какая-то неведомая сила просто стёрла у неё из памяти все подробности: известие о своеволии рабыни вызвало в ней ядрёную смесь тревоги и неосознанного страха, но ни малейшего намёка на досаду или разочарование. Придя к такому удивительному выводу, Ишарет, успевшая кропотливо поразмышлять на эту тему, наконец приняла требуемое от неё решение относительно дальнейшей судьбы Лены, как того ожидала от неё Хатидже, и теперь направлялась в отдалённую комнату, где временно разместили незадачливую узницу, чтобы лично сообщить ей о том, как сложится её ближайшее будущее. Совершая шаг за шагом, не ускоряя степенного темпа, Ишарет беспрестанно вторила про себя заветные слова отца, словно убеждала таким образом саму себя, что поступает правильно, ведь так ей подсказывало её сердце.       За дверью было пугающе тихо, будто комната за ней пустовала, и новые непрошеные подозрения бесцеремонно стиснули в своих ледяных когтях грудь Ишарет, на миг перекрыв ей доступ к необходимому воздуху, однако она поспешно отбросила от себя очередные беспочвенные сомнения и глубоко вздохнула, набираясь желанной смелости. Бесшумно приблизившись к закрытой двери комнаты, молодая госпожа медленно склонилась к ней и прильнула ухом к деревянной поверхности, тщательно прислушиваясь, не донесётся ли изнутри какой-либо посторонний звук, способный указать на чужое присутствие. Но слух её уловил лишь то же холодное безмолвие, и усилием воли она подавила ущемляющую мнительность, препятствующую ей переступить порог. Собравшись с мыслями, Ишарет сомкнула пальцы на дверной ручке и решительно отпёрла её, после чего, не давая себе ни мгновения, чтобы передумать, шагнула внутрь, оказавшись в удивительно безмятежной обители задумчивой тишины и услаждающего одиночества. Готовая к целой волне всепоглощающей ненависти и непреклонного отторжения, девушка приятно поразилась умиротворённой атмосфере, что устоялась во временном пристанище отчаянной пленницы, только вчера жаждущей во что бы то ни стало сбежать из этого места. Остановившись посреди комнаты, Ишарет покрутила головой, ища взглядом саму невольницу, и вскоре распознала её щуплый силуэт возле дальнего окна: сохраняя нерушимую неподвижность и больше напоминая реалистичную статую, Лена замерла около оконной рамы, обратив томный взор за пределы ничем не примечательного помещения. Её худые руки были сложены на груди, придавая её замкнутой позе ещё больше кропотливой задумчивости, пронзительные серо-зелёные глаза излучали некое таинственное уныние, и неровно подстриженные короткие пряди светлых волос с неброским изяществом скрывали половину её точёного лица, мешая в точности распознать его неуловимое выражение. Внезапно Ишарет поймала себя на мысли, что впервые видит эту дерзкую особу на ногах, и невольно подивилась её невысокому росту, почти сравнимому с её собственным, и редкостной миловидности, которая в более хороших условиях и при должном ухаживании могла расцвести во что-то по-настоящему прекрасное. В довершение притягательного образа пленницы, её стройную фигуру, ничуть не испорченную болезненной худобой, теперь облегало новое чистое платье, выполненное в самых простых сероватых тонах и из дешёвой ткани, но зато не изорванное и вполне приличное.       Долго прятать своё присутствие Ишарет не собиралась, поэтому только с облегчением расслабилась, когда Лена вдруг медленно повернула к ней голову и прямо ей в лицо уставились её излишне внимательные глаза, устремлённые слегка исподлобья и надёжно схороненные под навесом укороченных волос. Невольно сглотнув, молодая госпожа внутренне приготовилась к очередной вспышке безумной ярости, против которой была совершенно беспомощна, однако, кроме странного равнодушия, в потухшем взгляде напротив не мелькало больше никакого выражения, словно из него выкачали всю прежнюю жизнь, лишив присущего ему опасного блеска. В чём бы ни крылась причина столь резкой перемены в диком нраве неукротимой рабыни, Ишарет решительно отказывалась верить, что она предпочла сдаться на милость неизвестности, вместо того чтобы продолжать бороться. Возможно, так выглядела её очередная уловка, возможно, она снова стремилась усыпить бдительность добродушной девушки, но та, сколько бы ни всматривалась в эти пустые глаза, упорно не замечала в них ни намёка на презрительное притворство. Всё-таки чувства Лены подпитывала неподкупная искренность, за это Ишарет могла поручиться, но полное отсутствие с её стороны каких-либо эмоций по-прежнему настораживало её, из-за чего любые мысли в её голове перемешивались, насмешливо играя с её дрогнувшим самообладанием.       «Что же у неё на уме? Это не человек, а сплошная загадка!»       — Здравствуй, — негромко произнесла Ишарет, перед этим украдкой прочистив голос. К счастью, подобранная ею интонация прозвучала достаточно отстранённо и непредвзято. — Знаю, возможно, тебе неприятно моё присутствие, но я пришла, чтобы кое-что сообщить тебе.       Ни единый натянутый мускул не дрогнул на отчуждённом лице Лены, лишь её челюсти неприметно напряглись, когда она сжала зубы, точно сдерживая какой-то ответ. Всё её собранное в тонусе тело так и не пошевелилось, но Ишарет вдруг отчётливо разглядела, как под лёгкой тканью простого платья дрогнули неизменно подтянутые мышцы.       — Ты хочешь уйти, — стараясь не обращать внимания на эти очевидные признаки зреющей на горизонте угрозы, выдавила Ишарет и сглотнула, смочив слюной пересохшее горло. — И я… Не собираюсь тебя останавливать. Я поговорю с отцом, и сегодня вечером он отвезёт тебя в порт и поможет сесть на корабль, идущий до Крыма. Оттуда его знакомые найдут способ переправить тебя в Россию.       Со стороны невольницы Ишарет ожидала любой реакции — безумной радости, скромного восторга, хотя бы тени воодушевлённой улыбки — но только не неприступного безразличия, что так и осталось туманной завесой трепетать на её мрачном лице, никак не изменившимся при этих словах. Подобное равнодушие к собственному будущему настолько сильно поразило молодую госпожу, что она не сумела скрыть атаковавшего её бессильного замешательства: брови её поползли вверх, а глаза округлились, и ни слова не слетело с её приоткрытых губ, хотя мысли разрывались от наводнивших их суетливых вопросов. Что всё это значит? Неужели эта странная особа, ещё вчера одержимая желанием получить утраченную свободу, ни капли не тронута возможностью вернуться домой? Может, Ишарет выразилась как-то замудрённо, и русская девушка просто не уловила смысла её слов? Но в недосягаемых глазах Лены застыло незыблемое понимание, она определённо прекрасно осознавала, о чём шла речь, и при этом не выдала ни одной ликующей эмоции, отчего Ишарет даже немного испугалась: вдруг она так сильно измождена жизнью в заточении, что просто не находит в себе сил даже порадоваться?       — Что это с тобой? — осторожно поинтересовалась озадаченная госпожа, в недоумении нахмурившись. — Ты что, не рада? Это же твой шанс вернуться на родину! Этого ты хотела, не так ли?       — Хотела, — глухо проронила Лена и отвела глаза, спрятав свой потухший взгляд. Несколько мгновений она вдумчиво молчала, покусывая сухие губы. — Но я… Я передумала. Я хочу остаться здесь. Неважно, кем я стану, я приму любую свою судьбу. Надеюсь, вы позволите мне это.       — Ты… Хочешь остаться во дворце? — окончательно растеряв былое хладнокровие, изумлённо пролепетала Ишарет и растерянно поморгала, точно сбрасывая с себя неугодное наваждение. — Ты серьёзно? Но почему?..       — Так вы позволите или нет? — с неожиданной резкостью бросила Лена, полоснув сбитую с толку девушку раздражённым взглядом.       — Д-да, конечно, — запнувшись, поспешно заверила невольницу Ишарет, опасаясь напрасно злить её, и отступила к выходу, призывно простирая руку в сторону двери. — Идём, родители должны узнать о твоём решении. Я уверена, они тебе не откажут.       Несколько мгновений Лена ещё неподвижно стояла напротив окна, словно до последнего сомневалась в разумности своего решения, и буравила молодую госпожу изучающим взглядом, под прицелом которого её тело само собой сжималось в ожидании какого-то подвоха. На долю секунды Ишарет уже подумала, что сейчас взвесившая все за и против рабыня откажется от добровольной неволи и согласится воспользоваться единственной возможностью отправиться в родные края, но, когда Лена снова со всей серьёзностью посмотрела прямо на неё и, больше не медля, резко сошла с места, уверенно зашагав к входной двери, девушка окончательно уверилась в том, что её намерения были самыми основательными. Напоследок их взгляды снова пересеклись, и тогда Ишарет наконец заметила то самое новое выражение в чужих суровых глазах, придающее им непривычную взрослую мудрость. В пронзительном взоре Лены читалось непреложное смирение.

***

      Уже несколько невыносимо тягучих мгновений насупившаяся Хатидже хранила увесистое молчание, напоминая своим демонстративно уявзлённым настроением напоённую дождём грозовую тучу, готовую выплеснуть щедрый ливень с огненными молниями при первой же очередной вспышке негодования. Отвернувшись в сторону окна, она намеренно избегала смотреть на сидящего рядом с ней супруга, устремив куда-то в прострацию тронутый недовольством взгляд, а он, не изменяя завидному хладнокровию, терпеливо наблюдал за ней самым невозмутимым взором, не преследуя цели немедленно получить от неё прощение, хотя и сам не понимал, за что она сердилась на него. Пусть Ибрагиму пока не удалось убедить Хатидже в правильности принятого им решения, он не испытывал по этому поводу никакой досады, поскольку догадывался, что рано или поздно, когда госпоже самой надоест постоянно сторониться его и отвергать любую близость, она первой сделает шаг к примирению и в конце концов признает его правоту. Будучи однозначно уверенным в собственных устоях, Ибрагим не собирался отказываться от своего слова ни под каким предлогом, тем более он уже дал обещание Ишарет и просто не мог забрать его назад, тем самым рискуя потерять беззаветное доверие дочери. Отныне судьба своенравной пленницы находилась в руках юной госпожи, и лишь она имела право решать, как с ней поступить после её вызывающей выходки, однако заставить Хатидже принять этот факт стоило Ибрагиму неимоверных усилий и чуть было не закончилось для них обоих крупной ссорой: на этот раз визирь, к счастью, отделался только скрытой обидой и нежеланием разговаривать. Сохраняя статную королевскую осанку и держа изящные руки сложенными на коленях, Хатидже не шевелилась, лишая супруга возможности лицезреть выражение её лица, но Ибрагим и так с лёгкостью представлял себе чуть нахмуренные брови, поджатые губы и удручённый взгляд, являющийся верным признаком того, что госпожа чем-то недовольна. Сам он, расслабленно откинувшись на спинку дивана, чувствовал себя в высшей степени безучастным к этому раздражению и лишь с отдалённой досадой размышлял о том, что из-за этого утреннего разговора ему пришлось задержаться и опоздать во дворец к привычному времени. Обычно Сулейман никогда не отчитывал его за опоздания и неизменно ждал в любое время суток, всегда приветливо встречая приезд друга, но пунктуальность Ибрагима просто не позволяла ему пренебрегать элементарными правилами этикета, поэтому он начинал переживать, видя, что Хатидже не намеревалась отпускать его.Так и не дождавшись от супруги какой-либо реакции, Ибрагим тяжело вздохнул и подорвался с места, собираясь встать, однако резкий звук открываемой в зал двери вынудил его повременить с этим: внутрь степенно вошли двое, в которых визирь с непрошенным удивлением узнал Ишарет и ту самую пленницу.       Непривычно тихая рабыня шла впереди, ревностно взвешивая каждый свой шаг, её глаза неотрывно уставились в пол, а руки были сложены впереди в соответствии с дворцовыми обычаями, чему Ибрагим ещё больше изумился. Может, это Ишарет на неё так повлияла? Дочь следовала за бывшей узницей, не отставая от неё и придерживаясь такого же выверенного темпа, но, в отличие от русской девушки, открыто и беспристрастно смотрела на родителей, решительно расправив тонкие плечи. Принимая прежнюю развязную позу, подстёгнутый лёгким любопытством Ибрагим терпеливо наблюдал за приближением новых посетителей, внимательно прищурив острые глаза, и оживившаяся подле него Хатидже, мгновенно позабыв об их перепалке, тоже с растущим интересом обернулась на вошедших, оценивающе осмотрев пленницу с ног до головы. Рабыня тем временем уже приблизилась на достаточное расстояние, не преувеличивая допустимую дистанцию, а Ишарет отступила куда-то в сторону, подальше от неё, так что узница осталась совершенно одна под прицелом двух пристальных взглядов, ждущих от неё каких-то действий. Успев дать волю своим подспудным догадкам, Ибрагим коротко окинул представшую перед ним пленницу придирчивым взглядом, после чего переметнул его на Ишарет, требовательно кивнув ей.       — Что происходит? — веско осведомился он, но дочь нисколько не смутилась от его почти приказного тона.       — Вы сказали, что я могу сама решать судьбу этой девушки, — размеренно пояснила Ишарет, переводя с отца на мать немигающий взор. — Я уже приняла решение. Я предложила ей вернуться домой, но она…       — Я отказалась, — внезапно подала чуть хриплый голос пленница, вздёрнув подбородок и твёрдо столкнувшись прямо с беззастенчивым взглядом Ибрагима. В её мрачном взоре немало озадаченный услышанным визирь распознал столь непоколебимую уверенность, что сразу поверил в искренность её слов.       Эта строптивая особа, ещё вчера показавшаяся ему совершенной дикаркой, одержимой мыслями о былой свободе, теперь со всей серьёзностью заявила ему, что добровольно отказалась от предоставленного ей шанса начать новую жизнь на родине, и Ибрагим совсем терялся, как ему реагировать на такое высказывание. Что такого произошло с этой рабыней за одну ночь, что она вдруг предпочла драгоценной независимости ограниченную жизнь под чужим началом в качестве служанки без права голоса и возможности распоряжаться собственной судьбой? Только день назад Ибрагиму казалось, что он более чем достоверно понимает расстроенные чувства оторванной от родного дома узницы, чья незавидная участь была так схожа с его собственной, но теперь он окончательно запутался и напрочь перестал разбираться в её тайных мотивах. А если это всего лишь притворство, очередная подлая попытка усыпить их бдительность, чтобы провернуть за их спинами какое-нибудь грязное дело? Подозрительно сощурившись, визирь продолжал настойчиво вглядываться в спокойные серо-зелёные глаза, не стесняясь оказывать на них нещадное давление, но дерзкая рабыня ни разу не отвела взгляда, точно вознамерилась поддержать его слепую игру. Похоже, в ней всё ещё остался прежний боевой запал, и Ибрагиму это даже нравилось. Что бы она ни замышляла против него и его семьи, он не допустит исполнения её коварных планов и сразу же избавится от неё, как только заметит, что она представляет опасность для Хатидже или Ишарет.       — Не хочешь уехать? — напустив на себя безразличный вид, небрежно поинтересовался воин, чуть склонив голову к плечу. — Почему?       — На родине у меня никого не осталось, — так же бесстрастно отозвалась пленница, никак не изменившись в лице. — Даже если я уеду, там у меня нет будущего. Поэтому я подумала, что здесь смогу начать новую жизнь. Я знаю, что проявила себя не с самой лучшей стороны, но я исправлюсь, обещаю. Только разрешите мне остаться.       — Как тебя зовут?       — Лена. — Тенистые глаза выразительно сверкнули в молочном сиянии утреннего солнца, словно два тусклых малахита. — Я из Сибири.       — Хорошо, Лена, — выпрямился Ибрагим, в упор глядя на невольницу, и Хатидже рядом с ним мгновенно приосанилась, с долей непонимания покосившись на него. — Ты можешь остаться во дворце, как служанка. Будешь помогать моей дочери Ишарет. Но тебе придётся постараться, чтобы заслужить наше доверие, и у тебя есть только один шанс. Если же я узнаю, что ты недобросовестно исполняешь свои обязанности, я вышвырну тебя прочь, уяснила?       Не удостоив его ответом, Лена лишь медленно кивнула, не разрывая устоявшегося между ними напряжённого зрительного контакта, зато Ишарет заметно расслабилась и испустила бесшумный вздох облегчения. По крайней мере дочь осталась довольна его решением, и это представляло для Ибрагима наибольшую ценность. Удовлетворённый собственным заключением, визирь повернулся к Хатидже и вопросительно наклонил голову, перехватив её угрюмый взгляд.       — Что скажете, госпожа? — скорее ради приличия обратился он к супруге.       — Раз уж Вы всё равно всё решили без меня, мне остаётся только согласиться, — холодно отозвалась Хатидже, подчёркнуто использовав официальное обращение. — Пусть остаётся.       — Славно, — коротко одобрил Ибрагим и резко встал, машинальным движением заправляя подол парадного кафтана. — Ишарет тебе всё расскажет.       Время поджимало, и ему уже хотелось поскорее уехать в Топкапы, дабы не заставлять повелителя ждать и гадать, куда запропастился его Великий визирь. Не сказав больше ни слова, Ибрагим стремительно направился к двери, ни на кого не глядя и слишком увлёкшись своими насущными мыслями, чтобы удостаивать вниманием происходящее вокруг него. Он не собирался замедляться, но, проходя мимо Лены, невольно притормозил: их разделяло такое ничтожное расстояние, что он на мгновение сумел выхватить завораживающие подробности её худого лица, как будто повзрослевшего на много лет из-за перенесённых страданий. Их одинаково предубеждённые взгляды боязливо соприкоснулись лишь на долю мига, и этого определённо оказалось слишком мало, чтобы по-настоящему проникнуться чужими сокровенные чувствами, умело спрятанными под железной маской векового равнодушия. Целеустремлённой поступью двигаясь по направлению к двери, Ибрагим мельком усмехнулся тому, что встретил ещё одного достойного противника, способного посоперничать с его мастерским навыком притворяться.

***

      Искусственно высаженную рощу наполняло суетливое пение невидимых лесных птиц, что хлопотливо перекликались между собой в вершинах шелестящих крон, наперебой заливаясь журчащими трелями. Тесно переплетённые ветви близко растущих друг к другу деревьев лениво качались, колыхаемые щадящим тёплым ветром, и оттого густой покров налитых свежим соком листьев приветливо шелестел над головой, словно радуясь появлению ранних гостей. Щедро греющее солнце распластало по коротко подстриженной траве узорчатый покров белого золота, но там, где поселилась прохладная тень, процветал унылый полумрак, одновременно притягательный и отталкивающий. Успокаивающе шуршала под ногами мелкая каменная насыпь, сопровождая каждый неторопливый шаг предательским шумом, однако больше не было смысла прятаться и в страхе озираться по сторонам, опасаясь попасться кому-либо на глаза: непринуждённая атмосфера истинного умиротворения располагала к расслаблению и доверию, искореняя прежние выматывающие подозрения. Отовсюду, точно в каком-то сказочном сне, доносился дурманящий, невероятно сладкий аромат пышущих жизнью разноцветных цветов, и утончённая, будто по задумке собранная воедино смесь всех этих упоительных запахов навевала непрошенные волшебные грёзы, вернее всего усыпляющие отточенную бдительность.       Пересекая размеренной поступью постепенно пробуждающийся сад, Лена с долей неосознанной досады всё больше проникалась его естественной, ухоженной красотой, и вскоре ей пришлось с трудом признать, что этот парк, который она не успела изучить во всех подробностях во время своего неудачного побега, действительно заслуживает восхищения и высоких похвал, ибо прекраснее места ей не доводилось видеть с тех пор как она очутилась за пределами родной страны. Казалось невероятным, но даже у этих самодовольных тиранов (мысленно Лена теперь произносила это слово с большим затруднением) имелись свои потрясающие дух красоты, отличающиеся изысканным вкусом и неповторимой эстетикой, от одних только пёстрых тюльпанов и роз, заполнявших широкие клумбы, сердце безнадёжно подпрыгивало, замирая от немого благоговения. Идущая впереди госпожа, настоявшая на этой незапланированной прогулке, с нескрываемым обожанием обводила сад удовлетворённым взглядом, точно видела его в первый раз, и её тонкие губы обрамляла безмятежная улыбка, придающая её светлому облику какого-то детского умиления. Хотя она и не произносила этого вслух, Лена, на самом деле, разделяла восторженные эмоции своей провожатой, но упрямо подавляла растущее желание по-глупому улыбнуться, неустанно напоминая себе о необходимости сохранять достоинство: пусть напыщенные аристократы не думают, будто она им чем-то обязана. Да, она решила променять одинокую свободу без будущего на рабскую жизнь, сулящую ей крышу над головой и хоть какую-то защиту, но это вовсе не значило, что теперь она подобострастно падёт на колени перед своими мучителями и склонит голову, признавая зависимость от их единоличной воли. Неприкосновенная гордость всё ещё подпитывала угасающий пыл Лены, не позволяя окончательно опустить руки, и неподкупное желание любой ценой сохранить при себе честь только разгоралось в ней с новой силой. Здесь её хотят превратить в безвольную рабыню, сломить её внутренний стержень, заставить подчиниться странным правилам и чуждым ей традициям, но, несмотря ни на что, она останется собой — простой, свободолюбивой русской девушкой, выросшей в диких лесах северной тайги, той, кто никогда не забудет своё происхождение и родной дом, сколько бы лет ни минуло.       — Как тебе наш сад? — добродушно поинтересовалась юная аристократка, обернувшись на отставшую от неё Лену, и та чуть ускорила шаг, чтобы поравняться с ней.       — Очень красивый, — неуклюже похвалила она, постаравшись придать своему голосу толику ответного дружелюбия, и тут же мысленно разозлилась на себя, когда поняла, что ощутила прилив противного смущения. Да что это с ней такое?!       — Мне тоже очень нравится, — легко согласилась госпожа, словно и не заметив неловкости своей спутницы, и с наслаждением прикрыла глаза. В этот момент они вышли на открытое пространство, миновав ровные ряды деревьев, и выглянувшее из-за лиственного полога солнце дразняще куснуло голубоглазую девушку за щёку, запутавшись в её отливающих золотом волосах.       — Ты Ишарет, верно? — разделяя непривычное слово по слогам, произнесла её необычное имя Лена, впервые с начала их совместной прогулки рискнув открыто посмотреть на неё.       Повернувшаяся к ней госпожа широко улыбнулась, явно обрадованная её неожиданной общительностью, и коротко кивнула, чуть сощурившись от бьющих ей в глаза солнечных лучей.       — В зале были мои родители, — охотно пояснила она, и Лена навострила слух, стараясь запомнить каждое слово. — Хатидже Султан — моя мать и сестра нашего повелителя, султана Сулеймана. В соответствии с дворцовым этикетом ты должна обращаться к ней «госпожа» и приветствовать её поклоном. Её супруг и мой отец — это Великий визирь Османской империи, второй человек в государстве после падишаха. Его зовут Ибрагим, но для тебя он паша Хазретлери. Запомнила?       — А ему тоже надо кланяться? — не сдержавшись, тонко съязвила Лена, мимолётно закатив глаза. Этот Ибрагим — тот ещё гордец, это видно даже по его надменному взгляду, а она ещё обязана тешить его самолюбие тем, что будет оказывать ему почтение?! Из памяти до сих пор не исчезла та постыдная сцена, когда он стал свидетелем её безумного страха и омерзительной беспомощности, и уже тогда её всю пробирало под прицелом его веского взора, глядящего на всех вокруг будто всегда свысока. В конце концов, именно он помешал её побегу, так что у Лены имелись все основания питать к нему неприязнь.       — Таковы наши обычаи, — пожала плечами Ишарет, и в её прозрачных глазах, словно подсвеченных изнутри, промелькнуло нечто, похожее на сожаление. — Ко всем членам султанской семьи и государственным чиновникам нужно проявлять должное уважение. Но мне можешь не кланяться. Я не настолько важная особа.       При этих словах она тихо усмехнулась, но Лена не проронила ни звука, на мгновение задумавшись. Чем больше времени она проводила рядом с этой наивной девчонкой, тем больше крепло в ней устойчивое убеждение, что она совсем не похожа на прочих аристократов, любящих всем и каждому демонстрировать свою власть и кичиться своим благородным происхождением. Удивительная самоотверженность, с какой хрупкая госпожа пошла против собственной матери, только чтобы защитить чужого для неё человека, да ещё и рабыню, от унизительной порки, вынудила Лену пересмотреть своё предвзятое отношение к ней и попробовать всё-таки дать ей шанс, тем более она теперь была у неё в долгу. Впрочем, Ишарет за прошедшее время ни разу не вспомнила об этой ситуации и держалась с неизменной беспечностью, а Лена просто терялась в неразрешимых догадках, стоит ли благодарить госпожу за эту защиту или лучше забыть об этом, как предпочла сделать она.       В томном молчании они выступили на знакомую Лене широкую тропу: именно этим путём она бежала через парк в прошлый раз, спасаясь от несуществующего преследователя. Уже догадываясь, куда приведёт их эта дорожка, одержимая пугающими воспоминаниями девушка помедлила, снова отстав от ничего не подозревающей Ишарет, и почти совсем остановилась, скованная непреодолимым ступором. Ей совсем не хотелось возвращаться на ту злополучную поляну, где обитали страшные каменные великаны с пустыми глазами, от одних только мыслей об этом её сердце встревожено колотилось, норовя проскочить в горло. Но госпожа впереди неё продолжала как ни в чём не бывало ступать по мягкой траве, направляясь прямо к ним, и Лена едва не застонала от бессильной досады.       — Идём, я кое-что тебе покажу, — с трудом скрывая охватившее её предвкушение, призывно кивнула ей Ишарет и чуть ускорилась, оставляя скованную отторжением девушку позади.       Глубоко вздохнув и постаравшись избавиться от раздражающей паники, Лена с напускной уверенностью последовала за своей провожатой, хотя внутри у неё всё протестующе сжалось, словно в предчувствии чего-то ужасного. Не станет же она трусливо поджимать хвост в присутствии этой аристократки и трястись от страха при виде каких-то статуй! Поборов не свойственную ей робость, девушка неторопливо приблизилась к странным творениям, упрямо не обращая внимания на предательский внутренний трепет, и постаралась всмотреться в них свежим взглядом, не затуманенным опьяняющим возбуждением и безудержной тревогой. Теперь, когда она скрупулёзно рассматривала мраморные изваяния в спокойной обстановке, они перестали казаться ей такими уж ужасными: всего-то безжизненный кусок камня, выполняющий роль своеобразного интерьера, но уж точно не жуткие стражи, вышедшие из глубин преисподней. Собственная глупость немало насмешила осознавшую своё заблуждение Лену, и стянувший её жилы в тугой узел непонятный страх понемногу отступил, снова позволив ей свободно дышать. Заторможенно крутясь на одном месте в окружении горделивых скульптур, она заворожённо изучала их потрясённым взглядом, уже не борясь с пробуждающимся где-то на задворках поражённого сознания любопытством, пока не зацепилась взором за застывшую неподалёку от неё Ишарет, что очарованно вглядывалась в белые глаза одной из статуй с выражением тихого благоговения на миловидном лице.       — Я уже видела этих идолов, когда пыталась удрать отсюда, — бросила ей Лена, привлекая её рассеянное внимание. — Что это вообще такое?       — Эти статуи привезены с острова Родос, — пустилась в неспешные объяснения Ишарет, не сводя отрешённого взгляда с неподвижного лица скульптуры перед ней. — Подарок повелителя моему отцу в честь успешного завершения похода. Это герои греческих мифов, возможно, ты о них слышала. Геракл — самый сильный полубог, сын Зевса и Алкмены. Он известен своими двенадцатью подвигами. Аполлон — бог света и покровитель искусства, также сын Зевса. И его сестра, Артемида, — богиня охоты и стражница природы. Они уже несколько лет служат украшением нашему саду.       — Я думала, в вашей культуре недолюбливают статуи, — с намёком на удивление заметила Лена, чуть попятившись от изваяния Аполлона. Всё-таки рядом с ними ей было немного не по себе.       — Наша религия не допускает, — согласно кивнула Ишарет и почему-то выразительно улыбнулась. — Но мой отец сам родом из Греции, ему нравится европейская культура. Поэтому эти статуи он считает военным трофеем и гордится ими. Ему всё равно, что болтают у него за спиной.       — Они тебя не пугают? — прямо спросила Лена и снова покосилась на одно из изваяний, стараясь не встречаться с его стеклянными глазами.       — Скорее, завораживают, — последовал приглушённый ответ молодой госпожи, и внезапно она обернулась на девушку с воодушевлением в сияющих глазах, точно осенённая какой-то идеей. — Знаешь, раз уж мы так разговорились, может, расскажешь мне свою историю? А ещё мне безумно интересно послушать про места, где ты родилась.       Подавив невольный вздох, Лена не придумала ничего лучше, как утвердительно, но немного нехотя кивнуть: когда-нибудь ей всё равно придётся поделиться своим прошлым, раз уж этот дворец скоро станет её новым домом, значит, нет смысла и дальше избегать этого непростого разговора. С другой стороны, Ишарет производила впечатление понимающего и сострадательного человека, так что, возможно, она не станет давить на свою подопечную и требовать от неё все подробности пережитого. Её история не несла в себе ничего особенного и ничем не отличалась от других столь же печальных историй прочих многочисленных невольников, которых османы вероломно похитили из семьи и увезли далеко от родных краёв, чтобы превратить их в своих рабов. Её история определённо ничем не отличалась от тёмного прошлого одного чуждого этому месту человека, ставшего теперь Великим визирем самой могущественной империи в мире.       «Человек ко всему привыкает, даже к тому, с чем не может смириться. Да, твоя судьба прискорбна, но она лишь одна из многих».