Тени на воде

И меж гробов к герою страшной сечи

Толкнул меня неспешно мой певец,

Сказав: «Твои да будут кратки речи».

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Ад, песнь X

      В тяжёлой голове поселилась тупая боль, от которой не спасали даже плотно закрытые глаза. Казалось, это мучительное недомогание уже давно стало частью ослабевшего существа и оттого воспринималось, как нескончаемая пытка, не прекращающаяся даже во сне. Причина, на самом деле, была до смешного проста и очевидна: изнурённый произвольным голодом организм отчаянно нуждался в полноценной пище и с каждым днём всё больше угасал, однако принципиальный отказ от еды по-прежнему представлялся куда лучшим выбором, чем бездумное поглощение всяких подачек из грязных рук этих варваров. Так загнанная в угол по своей же инициативе узница продолжала насильно пытать себя этими неудобствами, несмотря на то что совсем недавно пообещала сама себе, что любой ценой станет сильнее, чтобы возвыситься над своими врагами, но даже в таком её странном поведении крылась толика неоспоримо здравого смысла. В действительности она вовсе не игнорировала приносимые ей блюда с господского стола, а просто специально ела очень мало, дабы ввести этих глупцов в заблуждение и заставить их думать, будто она теперь совсем не опасна. Хотя её физические силы заметно убавились и уже не могли полностью восстановиться на столь скудной еде, она по чуть-чуть копила в себе эту мощь, готовясь в решающий момент выплеснуть её на тех, кого всем сердцем ненавидела. Пока что, жаждущее свободы сердце подсказывало ей, время ещё не пришло. Но совсем скоро они сполна поплатятся за содеянное и на собственной шкуре испытают всё, что довелось пережить ей по их милости.       Открыв глаза, проснувшаяся после мимолётного забытья пленница в недоумении поморгала, силясь понять, что именно послужило причиной её пробуждения. Отдалённо она помнила, что сквозь глухую пелену желанного забвения услышала какой-то громкий звук, но сейчас, вынырнув из мира несбыточных грёз в суровую реальность, она никак не могла распознать источник шума и уже начинала сомневаться, что ей это не привиделось. На первый взгляд, всё в её маленькой темнице осталось, как прежде: вокруг рваными сгустками расползалась ослепляющая тьма, а в тесном помещении было пугающе пусто. Впрочем, не совсем. Сонный взор невольницы только теперь намертво вонзился в чей-то аккуратный щуплый силуэт, что вырос на фоне соблазнительно манящего к себе светлого коридора, переступив порог, и со знакомой робостью прошмыгнул внутрь, точно страшился своего появления в этом леденящем душу месте. В считанные мгновения она узнала застенчивого обладателя взвешенной походки, излишне осторожных телодвижений и выискивающего взгляда, который порой раздражал своей пристальной внимательностью. Не так давно эта гостья уже навещала её и даже лелеяла крайне глупую надежду с ней познакомиться, и где-то в глубине души немало позабавленная её детской наивностью узница ожидала, что эта легкомысленная особа непременно заявится к ней ещё раз. Озадаченная таким повышенным вниманием к своей незначительной персоне пленница ощутила прилив лёгкого любопытства: что этой малявке понадобилось здесь сегодня? Что бы она ни попыталась провернуть и как бы ни старалась воздействовать на неё, узница твёрдо решила про себя не поддаваться на её притворно дружелюбные речи. Представителям этой гнилой породы нельзя доверять, они только и ждут, что она забудет о своей гордости и добровольно примет унизительную жизнь прислуги под крышей их дворца.       С усилием выпрямив затёкшую спину, пленница с призрачным интересом воззрилась сквозь матовую пелену темноты на вошедшую к ней молодую аристократку, через несколько мгновений более детально различив утончённые изгибы её складной фигуры, и с умело скрытой враждебностью принялась следить за её передвижением, держа её под прицелом пронзительного взгляда. Непрошенная гостья не могла не почувствовать, что за ней самым бесцеремонным образом наблюдают, однако, к немалому удивлению невольницы, осталась поразительно невозмутима. От неё уже не исходило прежней нерешительности, какой было пропитано всё её трепещущее существо, когда она пришла сюда в первый раз, но какая-то доля бесконтрольной неуверенности в её сдержанных движениях всё ещё присутствовала. Оценивающе прищурившись и сохраняя мертвенную неподвижность, узница пристально проводила немигающим взором внешне спокойную госпожу, которая неторопливо присела на расстоянии от неё, поставив на каменный пол поднос с очередной порцией свежей еды. Непривычное изобилие пищи приятно изумило пленницу, в нос сразу же просочился насыщенный аромат чего-то горячего и щедро пожаренного, так что в горлу подступила голодная слюна, но она тотчас резко отдёрнула себя, внутренне разозлившись за такое опрометчивое проявление слабости, и приказала своему неугомонному желудку забыть о еде. Так и не шелохнувшись, она не отрывала испепеляющего взгляда от молодой госпожи, которая в это время уже снова встала и наградила её безмятежным взором мягких, проницательных глаз. Странно, но именно этот проникновенный взгляд почему-то вынудил давно привыкшую к царящему вокруг неё злейшему холоду пленницу вздрогнуть.       — Я принесла тебе еды, — прозвучал среди абсолютной тишины текучий приглушённый голос, в котором ворочилось безуспешно замаскированное сочувствие, взбесившее пленницу гораздо больше, чем приветливый тон, каким к ней обращались. Проснувшийся было призрачный интерес тут же сменился ожесточённым отторжением, и она напряглась всем телом, с трудом удерживая себя на месте.       «Да за кого ты меня принимаешь?! Мне ничего от тебя не нужно!»       Вслух, конечно, она ничего не сказала, поскольку не собиралась нарушать свой негласный обет молчания. Эти подлецы слишком высокого о себе мнения, если полагают, что она станет с ними разговаривать. А как-либо взаимодействовать с этой тошнотворно простодушной принцессой и вовсе впредь не хотелось: больше всего она не выносила чужой жалости и опеки от посторонних. Видимо, помолчавшая какое-то время девушка поняла, что так и не услышит ответа, и испустила долгий тихий вздох, словно от усталости, хотя, как показалось навострившей слух невольнице, в нём таилось нечто большее, чего она не знала и не была способна осознать.       — Я понимаю, почему ты не хочешь разговаривать со мной, — наконец снова заговорила госпожа, замерев посреди тёмной камеры с поникшими плечами, и на этот раз её голос действительно прозвучал измождённо и бесцветно. — Поверь, я могу представить, что тебе пришлось пережить. И мне очень жаль. Я искренне сочувствую твоей судьбе и сожалею, что её невозможно изменить.       — Ты ничего обо мне не знаешь, — быстрее, чем она успела остановить себя, сорвался с её языка резкий ответ, так и просящийся наружу, но она ничуть не пожалела о том, что снизошла поставить эту самонадеянную особу на место. Да какое ей вообще дело до её глупых и лживых сожалений?!       — Вот именно, — не преминула подхватить госпожа, очевидно, восприняв этот опрометчивый отзыв как желание продолжить беседу, и вновь на узницу обратились её наблюдательные глаза, тронутые боязливой надеждой. — А мне хотелось бы узнать, чтобы понять, как помочь тебе. Возможно, тебе самой станет легче, если ты поделишься с кем-нибудь своей историей.       «Уж точно не с тобой!»       Такая необдуманная мысль сама собой прошмыгнула в сознании узницы, прежде чем она немного успокоилась и обуздала свой пыл, чтобы взглянуть на происходящее свежим взглядом и с открытым умом. Почему, в самом деле, она так сильно злится на эту глупышку? Ведь можно поступить мудрее и воспользоваться её вопиющей доверчивостью, чтобы поскорее привести в исполнение план побега и мести. Ей всего-то нужно втереться в доверие к молодой госпоже, которая так хочет наладить с ней контакт, убедить её в том, что она правда желает остаться во дворце на правах служанки — и путь на волю открыт, останется только с толком воспользоваться своим единственным шансом. Столь хитроумный и, главное, легко достижимый план пришёлся по душе пленнице, так что она, как бы тяжело ей ни было переступать через собственную гордость, решилась начать приводить его в исполнение незамедлительно, дабы больше не терять драгоценное время. Ради желанной свободы несколько дней подобострастно притворства можно и потерпеть.       Невесомая надежда молодой госпожи угасла так же стремительно, как и зажглась, опустошив её взгляд и сделав его до странности безжизненным, как если бы она расстроилась по-настоящему, и, окончательно разочаровавшись в своих ожиданиях, она развернулась спиной к хранящей демонстративное безмолвие узнице, намереваясь уйти. Несколько бесценных мгновений одержимая собственными дерзкими мыслями пленница ещё колебалась, до последнего пытаясь предугадать любые последствия и исходы, то уговаривая себя, что вряд ли о чём-то пожалеет, то ожесточённо ругая за подневольное желание подыграть своим врагам, а между тем молодая аристократка всё ближе подходила к двери и времени на большие раздумья просто не оставалось. В конце концов, отбросив прочь навязчивые сомнения и предательскую нерешительность, она чуть подалась вперёд, и воткнула в удаляющуюся спину перед собой мрачный взгляд.       — Лена.       Госпожа резко остановилась на полпути, так и не дойдя до двери. Потом медленно обернулась, словно в неверии, и в окутанную тёмными вожделениями душу невольницы беспрепятственно проникли удивительно утончённые глаза, даже в темноте излучающие некий божественный свет.       — Что? — только и слетело с её чуть приоткрытых губ.       — Это моё имя, — не смея разорвать возникший между ними хрупкий зрительный контакт, негромко бросила она, и ни единый мускул не дрогнул на её исхудавшем лице. — Я Лена. А моя родина на севере России, в Сибири. Я родилась на реке, в честь которой меня назвали.       — Лена, — с некой тайной задумчивостью повторила молодая госпожа, выговорив её имя с едва заметным акцентом, и внезапно тепло улыбнулась, чуть кивнув ей. — Хорошо. Я запомню.       Железная дверь плавно замкнулась за спино ушедшей аристократки, издав характерное противное звяканье, а потом в замочной скважине провернулись ключи, надёжно замыкая темницу и снова отрезая невольницу от внешнего мира, которого она уже так давно не видела. Даже когда всякие намёки на недавнее присутствие юной гостьи почти испарились, возвращая Лену в обволакивающие объятия нерушимого одиночества, она всё ещё неподвижно сидела на холодном полу, тщетно прогоняя растерянность, и в недоумении моргала, точно отказывалась принимать случившееся. Да, она в самом деле сделала это. Сделала шаг навстречу своему врагу, чтобы приблизиться к своей заветной цели. Теперь этой девушке известно её имя, но сказала бы она его кому-то, кроме неё?       «Ты тоже уже называла мне своё имя. Твоё имя… Такое нетипичное и загадочное. Какое?.. Как же звучит твоё имя?..»

***

      Объёмные скопления густого белого пара беспрепятственно обволакивали просторное помещение, совершенно пустующее и лишённое каких-либо посторонних звуков, раздражающих приспнувшее внимание. Устоявшуюся тишину вокруг нарушал лишь равномерный стук капель, что раздавался будто везде сразу, отражаясь от влажных мраморных стен гулким эхом, внушающим ощущение какого-то внутреннего предвкушения. Блуждающему зрению мешала смотреть плотная завеса из клубов бесконечного дыма, лишь изредка мелькали бледные очертания каменных выступов и высоких сводов, на гладкой поверхности которых блестящими дорожками оседала испарина. Увесистый воздух расползался ленивой субстанцией, теснил грудь душной тяжестью, заполняя лёгкие до краёв, от его головокружительного дурмана неуклонно тянуло в сладостный сон, и этому наваждению невозможно было сопротивляться. Расслабленное тело утопало в нежном тепле, граничащем с обжигающим жаром, по мокрой коже с щекотливой медлительностью стекали свежие капли горячей воды, оставляя длинные тонкие разводы, и всё это дарило массу невероятно приятных ощущений, напоминающих волшебные грёзы. Воцарившийся в одиноком помещении мягкий полумрак услаждал усталые глаза, вынуждая их слипаться, и только застенчивое мерцание расставленных по всему периметру свечей в позолоченных канделябрах создавало незначительное подобие тусклого света, отливающего жидким янтарём.       Именно этого больше всего мог желать Ибрагим после очередного долгого дня, полного срочных дел, сложных задач и мелочных хлопот, в решении которых все неизменно привыкли полагаться лишь на него. Сам факт того, что на него возлагают так много жизненно важных для империи вопросов, всегда тешило самолюбие Великого визиря, прекрасно осознающего всю ответственность своего высокого поста, но порой такое количество неотложных поручений выматывало его, заставляя чуть ли не разрываться на части, и в такие моменты он втайне мечтал только о том, чтобы поскорее переступить порог родного дворца и уединиться в растопленной заранее бане, где его уже ждали тёплая вода для омовения, пушистые полотенца и аккуратная нарезка из свежих фруктов. Зачастую нелёгкое бремя второго человека в империи отнимало у Ибрагима немало сил и нервов, так что после особенно тяжёлого дня он просто нуждался в полном восстановлении и настоящем отдыхе. Не меньше этого ему требовалось неприступное одиночество, ибо только наедине с собой и своим изнурённым сознанием он мог избавиться от лишних мыслей и беспочвенных переживаний и с чистой совестью отложить их до следующего дня. В последнее время, возвращаясь из Топкапы уже после заката в вечерних сумерках, Ибрагим даже не здоровался с женой и детьми, а сразу, пока никто из домочадцев его не заметил, скрывался в бане: настолько ему не терпелось сбросить с себя всё одолевающее его напряжение, ставшее гораздо более ожесточённым из-за того, что Сулейман взвалил на его плечи почти все свои обязанности. Опечаленный болезнью Валиде, повелитель заботился лишь о её выздоровлении и часто навещал её, а его подавленное настроение, больше похожее на преждевременный траур, никак не располагало его к тому, чтобы с прежним энтузиазмом заниматься делами государства.       Зачерпнув железной миской очередную порцию ублажающе горячей воды, Ибрагим неторопливо выплеснул содержимое себе на плечо и тут же с наслаждением прикрыл глаза, чувствуя, как согревающая влага пропитывает кожу и обласканные теплом сжатые мышцы сами собой расслабляются. Лишняя вода с коротким звоном стекала на пол, собираясь в мелкие лужи около мраморного выступа, на котором он сидел. После визирь потянулся за лежащей подле него шершавой мочалкой, щедро пронизанной ароматным хвойным мылом, и уже собрался нанести себе на грудь первую порцию густой пены, как вдруг прозвучавший где-то позади него посторонний шум выдернул его из вороха чарующих наваждений, и он резко открыл глаза, мгновенно насторожившись. В собственном дворце, окружённом многочисленной охраной, он точно мог ничего не опасаться, но всё же военная выправка и отточенное воинское чутьё требовали от него искать подвоха буквально во всём, что находилось вокруг. Выжидающе замерев, навостривший безупречный слух Ибрагим вскоре действительно различил проникшие в баню чужие тихие шаги, что ступали по скользкому мрамору взвешенно и робко, но при этом с неотвратимой уверенностью, по которой воин сразу распознал незримого посетителя и отбросил прочь свою подозрительность. Лишь ей одной было дозволено в любое время беззастенчиво вторгаться в его личное пространство, даже когда он до безумия жаждал остаться вдали ото всех, лишь она была способна безнаказанно подкрадываться к нему со спины и лишь её непрошенное присутствие он был готов терпеть, несмотря на свои глубинные желания, никак не связанные с ней. Именно поэтому, когда Хатидже удивительно бесшумно приблизилась к нему сзади, так что спину ему обдало новой волной совсем другого, живого тепла, Ибрагим не пошевелился и не обернулся, словно на него внезапно напал непреодолимый ступор. Нежные ладони супруги мягко опустили ему на плечи, легко погладили с неизменной лаской и любовью, чуть массируя скованные привычным напряжением мышцы, а потом шеи его коснулось её трепетное дыхание, напоённое сладостным ароматом из смеси весенних цветов.       — Ибрагим, — влился в ухо визирю раскатистый голос Хатидже, пониженный до вкрадчивого шёпота. — Что же ты не сообщил, что пришёл? Я так ждала тебя.       — Я просто очень устал, хотел отдохнуть, — бездумно выдал Ибрагим заранее подготовленный ответ, по-прежнему не глядя на выросшую позади него госпожу.       — Раз так, я помогу тебе избавиться от этого напряжения, — елейно прошелестела Хатидже, почти касаясь губами его уха, и затем её женственная рука сомкнулась на мочалке, так что тонкие пальцы будто бы случайно скользнули по его обнажённой груди.       Его собственная рука взметнулась в воздух быстрее, чем он подумал об этом. Мокрые пальцы на изумление цепко, но безболезненно схватили худое запястье.       — Не надо, Хатидже, — устало выдохнул Ибрагим, на миг прикрыв глаза, и кожей ощутил колкие импульсы исходящего от супруги беспомощного замешательства. — Я же сказал, что хочу отдохнуть. Лучше мне какое-то время побыть одному.       Если госпожа и оказалась обескуражена его беспричинным, как ей наверняка думалось, отказом, то сумела не подать виду и даже не сказал ни слова в упрёк визирю, но он всё равно прекрасно понял, что она крайне раздосадована таким исходом и близка к тому, чтобы окончательно расстроиться. Однако, за столько лет брака изучив вдоль и поперёк шаткий характер Хатидже, склонной во всём преувеличивать, Ибрагим так и не попытался утешить её, убедить, что проблема вовсе не в ней и единственная причина его пониженного настроения — это трудный день в Топкапы. Не попытался, потому что какой-то ничтожно малой частью собственного непредсказуемого существа понимал, что на самом деле любые его оправдания — просто прикрытие для истинного мотива. Мотива, в угоду которому с каждым днём Ибрагиму всё меньше хотелось проводить время со своей любимой женой.       Несколько мгновений Хатидже так и стояла сзади, точно оцепенела, но затем, не проронив ни звука, послушно выпустила мочалку, напоследок небрежно скользнув ладонями по плечам Ибрагима, и, резко развернувшись, направилась к двери так же бесшумно и неуловимо, как и появилась. После её ухода в бане снова повеяло незабвенным духом исцеляющего одиночества, никто больше не стремился вторгнуться в мирный уголок визиря, где он мог по-настоящему расслабиться, и впервые он ничуть не пожалел, что осмелился отказать Хатидже в ласках, от которых раньше сходил с ума и терял рассудок. Почему теперь всё стало иначе, он с трудом объяснял даже самому себе, а может, просто игнорировал собственные настоящие чувства, не один год нашёптывающие ему, что та роскошная сказочная жизнь, о какой он с упоением грезил с тех пор как влюбился в сестру султана, давно превратилась для него в серое существование за решёткой, в тесной клетке, где никто не позволял ему расправить во всю ширь сильные крылья. Что-то его тяготило, не давало ему покоя, постоянно крутилось возле него, невидимое и неопознанное, и от этой неизвестности Ибрагим ещё больше раздражался, всё чаще задаваясь навязчивым вопросом, что вообще происходит с ним самим в последнее время. Ответа, впрочем, он не находил, как бы ни старался более тщательно размышлять об этом, поэтому ему было гораздо легче искать первопричину в людях, окружающих его, и в обстоятельствах, то и дело разрушающих его планы.       Идиллия, безболезненно восстановленная после исчезновения Хатидже, оказалась совсем недолгой, и уже через пару минут Ибрагим с растущей досадой осознал, что в душное помещение снова кто-то проник вопреки его воле. Неужели так сложно постучать и спросить позволения, чтобы войти?! Мимолётно закатив глаза, визирь на этот раз не стал ждать, когда незваный гость подкрадётся к нему сзади, и резко встал, стремительно обернувшись. Пронзительный взгляд тут же безошибочно выхватил среди пушистых облачков пара щуплую фигурку Нигяр калфы, что как ни в чём не бывало пересекала баню, направляясь к одной из свечей, а теперь, застигнутая врасплох обнаружившим её наблюдателем, ошеломлённо застыла посреди дороги, с неприкрытой растерянностью уставившись на Ибрагима в ответ округлёнными глазами. За долю секунды в них успела смениться масса различных эмоций, от унизительного стыда до предательского смущения, щёки её запылали, то ли от жары, то ли от неловкости — ну ещё бы, она только что увидела перед собой своего господина в столь откровенном виде! Заторможенно и скупо калфа присела в торопливом поклоне, хоть немного обуздав свои смешанные чувства, но даже после оказанного ему почтения Ибрагим и не подумал смягчиться и продолжал буравить сбитую с толку девушку возмущённым взглядом.       — П-паша… — заикаясь, выдавила из себя Нигяр, не смея поднять на него пристыженно опущенных глаз. — Простите, ради Аллаха… Я не знала, что здесь кто-то есть, хотела свечи потушить…       «Как же, не знала», — насмешливо фыркнул про себя Ибрагим, смерив Нигяр таким тяжёлым взором, что она ещё больше понурила голову, спрятав от него своё алеющее лицо. Когда же эта притворщица поймёт, что её глупые фокусы не работают?       — Что ж, теперь узнала, — ледяным тоном процедил сквозь зубы визирь, с мрачным удовлетворением наблюдая за укорённой калфой. — А теперь, будь так добра, выйди вон и оставь меня одного.       Не дождавшись, пока Нигяр соизволит выполнить приказ, Ибрагим так же порывисто отвернулся от неё, больше не удостоив её взглядом, и опустился на выступ, раздражённо вздохнув. Не успел он окончательно успокоиться после испытанного негодования, как вновь оказался во власти решительного замешательства: до его плеч боязливо, словно страшась обжечься, дотронулись чужие тёплые ладони, непривычно бархатистые, а умелые пальцы аккуратно надавили на зажатые мышцы, одним лишь этим точным давлением вынуждая их расслабиться. Неподдельное удивление Ибрагима было столь велико, что он не сразу опомнился, чтобы пресечь возмутительную выходку калфы, посмевшей так открыто воспротивиться его прямой воле.       — Вы очень напряжены, паша, — прозвучал рядом с ухом Ибрагима воркующий голосок Нигяр, приправленный озабоченностью. — Вероятно, у Вас выдался тяжёлый день.       Внимательно прислушиваясь к взвешенным действиям калфы, что продолжала ненавязчиво разминать маленькими пальцами его крепкие плечи, Ибрагим не торопился прерывать её размеренные действия и спустя несколько томных мгновений внезапно осознал, что эти деликатные прикосновения ему нравятся. Определённо, Нигяр знала толк в подобных кропотливых делах и сумела угодить придирчивой натуре визиря, причём настолько, что ему даже не хотелось останавливать её: равномерные поглаживания калфы, какими она тщательно массировала его плечи и верхнюю часть спины, поневоле вгоняли в дремоту, и свинцовая тяжесть понемногу уходила из скованных мышц. Безмятежно прикрыв глаза, Ибрагим вскоре позволил себе довериться действиям Нигяр и не попробовал помешать ей даже тогда, когда она мягко высвободила из его ослабевших пальцев мочалку и принялась обильно намыливать ему кожу, проходясь шершавой текстурой по плечевому поясу. Знакомое расслабляющее блаженство окутало неподвижное тело Ибрагима, ставшее вдруг до неприличия покорным и доступным, и ласкающие женские руки приносили ему столько умиротворение, что он уже забыл, кто вообще стоял у него за спиной и умело орудовал мочалкой, постепенно покрывая ароматной пеной каждый участок кожи. Терпкий хвойный аромат нежно ласкал нос Ибрагима, ненавязчиво усыпляя его бдительность, чужое ароматное дыхание беззастенчиво гуляло по его шее, немного запыхавшееся, то ли от нехватки свежего воздуха, то ли от какого-то внутреннего трепета. Создавалось устойчивое впечатление, что эта убаюкивающая услада будет длиться вечно, но внезапно совершенно новое прикосновение, никак не похожее на все предыдущие, силком вытянуло Ибрагима из опьяняющего усыпления — это тонкая женская ладонь, облепленная воздушной пеной, дотронулась до его обнажённой груди, а потом ненавязчиво скользнула ниже, спускаясь к подтянутому животу. Рывком распахнув глаза, Ибрагим машинально перехватил руку Нигяр за запястье, останавливая её, и застигнутая врасплох калфа растерянно замерла у него за спиной, лихорадочно гадая, что сделала не так. Моментальное отрезвление пробудило внутри забывшегося визиря разъярённое чувство глубинного понимания, за которым тут же последовал новый всплеск праведного негодования.       — Хватит, — еле сдерживая неуправляемый гнев, прошипел Ибрагим, ещё сильнее стиснув в побелевших пальцах запястье Нигяр, но она не издала ни звука. — Пошла прочь. И больше не приближайся ко мне.       В такой ситуации, одновременно неловкой и опасной, Нигяр просто не могла не проявить беспрекословное покорство, и ничего другого Ибрагим от неё и не ждал. Слава Аллаху, на этот раз ей хватило ума подчиниться и не подливать масла в огонь, ибо хрупкое терпения визиря и так находилось на исходе и выдержка могла в любой момент изменить ему. Грубо отпустив руку Нигяр, Ибрагим демонстративно остался на своём месте, даже не обернувшись на неё, а дерзкая калфа, осознавшая всю бесполезность своего рискованно плана, медленно отпрянула от него и поспешила отойти на почтительное расстояние. Всё ещё намыленный, одурманенный свежим еловым ароматом, до последнего верный своему хладнокровию воин внимательно прислушивался к тому, как Нигяр, донельзя смущённая и ошеломлённая его резкостью, в таком же напряжённом молчании направляется в сторону двери, больше не предпринимая попыток вернуться к своему непозволительному занятию. Через пару мгновений баня с характерным стуком захлопнулась, и Ибрагим, разозлённый, растерянный и возмущённый, снова остался по-настоящему один среди бесконечного пара, вот только теперь он отчётливо чувствовал, что ему это одиночество вряд ли поможет.

***

      — «И я, с главою, ужасом повитой,       Спросил: “Учитель мой, что слышу я?       Кто сей народ, так горестью убитый?”       А он в ответ: “Здесь мается семья       Ничтожная — тот жалкий люд, что в мире       Жил без хулы и славы бытия».       — Почему остановилась? Что-то не так?       Спокойный вопрос отца, заданный участливым тоном, тонко намекнул оцепеневший Ишарет, что сейчас не самое подходящее время предаваться заоблачным раздумьям. Чуть встряхнувшись, умолкнувшая на полуслове девушка медленно отняла сосредоточенные глаза от витиеватого итальянского шрифта и взглянула на сидящего подле неё Ибрагима, что в своей обычной развязной манере устроился на краю низкого дивана, приняв любимую позу с подогнутой ногой и вытянутой вдоль спинки тахты рукой. Именно на его расслабленно повисшую руку опиралась чуть сгорбленной спиной Ишарет, удобно расположившись под боком отца, так что своими рёбрами она чувствовала равномерное движение его тела, колыхаемого размеренным дыханием. От Ибрагима, недавно покинувшего баню, исходил вяжущий запах какого-то хвойного дерева, утончённо приправленный бодрящей остринкой, напоминающей привкус нагретой зноем смолы, и в причудливом и крайне гармоничном сочетании этих диких ароматов Ишарет беспомощно растворялась, жаждая вдыхать и поглощать только это родное для неё благовоние. Несмотря на то что молодая госпожа прекрасно знала о трудном дне, который перенёс Ибрагим, исполняя свои обязанности по службе, о чём она догадалась по замкнутому поведению матери и её подавленному настроению, она всё же рискнула предложить ему почитать вместе незабвенного Данте, как когда-то они делали во времена её детства. Почти готовая к тому, что уставший визирь откажется, сославшись на желание отдохнуть, Ишарет была приятно удивлена и обрадована, когда отец легко согласился и предложил ей самой начать чтение их любимого произведения. Позади осталось две песни Ада, пролетевшие для погружённой в необъятные фантазии Алигьери Ишарет как один миг, и теперь она приступила в третьей главе, обещавшей им путешествие по адскому преддверию. Минув всего одну страницу, девушка застопорилась, чем немало изумила внимательно слушающего её выразительное чтение отца, а всё потому, что прочитанные ею строки заставили её прерваться на собственные мысли, срочно требующие совместного обсуждения.       — Так что это за люди, пап? — наконец обратилась к Ибрагиму Ишарет со встречным вопросом, непонимающе нахмурившись. Старая книга лежала раскрытой у неё на коленях, так что отец мог и сам беспрепятственно скользить глазами по каждой строке. — Почему они ничтожны?       — А сама ты как считаешь? — едва заметно улыбнулся Ибрагим, выразительно сверкнув полуприкрытыми глазами, и чуть кивнул дочери на недочитанный стих. — Прочитай дальше.       Отвернувшись, Ишарет послушно выцепила взглядом следующую строфу, бегло пробормотав её про себя, и задержала палец на последней строке, которая почудилась ей тем самым ключом к разгадке тайного смысла.       — …«Пребыли с Богом ни в вражде, ни в мире», — задумчиво проговорила она, на мгновение опять замолчав, после чего резко обернулась на отца. — Значит, они ни в кого не верили?       — Они ничего не сделали, — мягко поправил её Ибрагим и тихо усмехнулся, поймав озадаченный взгляд дочери. — На их счету нет ни хороших дел, ни плохих. Они просто жили и не оставили в мире никакого следа. Нет того, за что их можно было бы судить или восхвалять. А значит, ни в Раю, ни в Аду для них места нет.       — Но… Если они не сделали ничего хорошего, почему бы не отправить их в Ад? — с тайным презрением в голосе осведомилась Ишарет, вопросительно наклонив голову к плечу. Она решительно не понимала, как можно за всю свою жизнь не сделать совсем ничего.       — «… И ад глубокий выбросил их племя, Чтоб грешники не стали лучше их», — не глядя в книгу, ответил ей отец следующим стихом, и она невольно улыбнулась. В глазах Ибрагима, окутанных загадочным туманом, мерцала какая-то томная тоска. — Люди, которые грешат, всё равно совершают поступки. Поэтому их нельзя ставить в один ряд с теми, кто всю жизнь бездействует, понимаешь? Это закон справедливости. Все мы приходим в этот мир для того, чтобы оставить свой след. А хорошим он будет или плохим, это уже наш выбор. Наш и только наш.       — Я поняла, пап, — улыбнувшись чуть шире, Ишарет отклонилась и устроила голову на плече отца, тихо вздохнув. — Почитаешь дальше?       Без лишних слов Ибрагим чуть пододвинул книгу к себе, накрыв мозолистыми пальцами хрупкие ладони молодой госпожи, что держали край ветхой обложки, и затем, прижавшись заросшей щетиной щекой к макушке дочери, продолжил чтение своим густым, мелодичным голосом, как всегда идеально подбирая интонацию. Он никуда не торопился, посвящая каждому стиху отдельное время, полностью погружался в каждое слово, смакуя его на языке с такой бережностью, точно на ходу пытался прощупать скрытый в нём смысл, и каждое новое предложение текло непрерывным потоком в его неспешном исполнении, постепенно складываясь в единый нерушимый сюжет. Сюжет, который Ишарет до сих пор помнила, но возвращалась к нему с замиранием сердца, всё так же робея перед его мрачностью и таинственностью, словно знакомилась с ним в первый раз. Будучи маленькой, она всегда засыпала под выразительное чтение отца, убаюканная его бархатным голосом и собственными невероятными фантазиями, и теперь, по прошествии стольких лет, мало что для Ишарет изменилось: какое-то время она со всем вниманием слушала чтение Ибрагима, прокручивая в голове удивительные сцены из путешествия Данте, однако в итоге сама не заметила, как отдалась на волю своим грёзам и закрыла глаза, чтобы открыть их снова уже только с наступлением рассвета.