Курили

***

      За окном заливался розовый рассвет. Он сменял густую ночь, заставляя темноту растворяться в раскатистых, набирающих силу и мощь лучах первого солнца. Чернильная синь медленно отступала, сбрасывая оковы и с крыш бесконечно серых многоэтажек, и с крон величавых деревьев, которыми постоянно пытаются «озеленить» город, сделать его свежее и чище, и с бесконечно тянущихся дорог, автомобильных знаков и светофоров. Город еще был тих и спокоен, готовясь к новому дню – бесконечному и неугомонному гулу, трепу и движению. Москва не спала никогда, и лишь в редкие моменты, в глубинах спальных районов, затерявшись в лабиринте величавых брежневок, неказистых хрущевок и контрастных новых ЖК-небоскребов, сладко дремала, медленно погружаясь в пучины долгожданного отдыха.       Вместе с неугомонной Москвой не спал и Глеб. Он болезненно тер уставшие веки, бесконечно зевал, а заснуть все равно не мог. Раньше он глушил бессоницу алкоголем или колесами. Но это было тогда, в далекой потерянной молодости. Сейчас же это было слишком большой роскошью. Сердце все чаще напоминало своему хозяину о том, что оно, вообще-то, не железное, и может в любой момент отказать. Поджелудочная железа вполне себе ощутимо угрожала обострением панкреатита. А крыша просто медленно, но верно ехала, не отдавая своему любимому хозяину отчет о том, что происходит. Таблетки перестали помогать, а это значит только одно – пора снова идти к врачу и просить увеличить дозу. Или сменить лекарство. За это старый добрый доктор Айболит, как его называл сам Глеб, – а если быть точнее, седоватый психотерапевт Павел Викторович – по головке конечно не погладит, но вздохнет и снова нацарапает что-то непонятное на бумажке. А затем терпеливо объяснит, что да как надо пить.       

***

      Однако жизнь, в лучших традициях русских реалий, повернулась к Глебу жопой. Павел Викторович принципиально отказался выписывать что-то новое. Он долго и подробно объяснял Самойлову, что пройдет еще пара тройка лет, а то и месяцев, и придется колоть полноценные транквилизаторы, чтобы уснуть, что он искренне не хочет повторения истории с зависимостью, медленно но верно подкрадывающейся все ближе, и что пора бы уже взяться за голову и лечение в полном объеме, а не закуривая сразу же после приема, на самом выходе из больницы.       – Глеб, я вам все уже объяснил, – психотерапевт словно мантру повторял свои слова, – нужны не просто очередные таблетки, а покой и умиротворение. В Москве такого не добьешься, лучше уехать на время или в город поменьше, или вовсе в деревню или на дачу, где будет постоянный доступ к природе и свежему воздуху. А еще нужно полностью бросить пить, курить и питаться всякой дрянью из доставок и коробок с полуфабрикатами. Иначе смысла в лечении не будет. К тому же, в вашей ситуации одним только снотворным не обойдешься, нужно пить целый комплекс лекарств и витаминов, – на конце фразы он поправил очки за душки и взъерошил короткие светлые волосы.       – Да понял я, понял, – оправдывался Глеб. В такие минуты он чувствовал себя ребенком, которого мама отчитывает за конфету, съеденную до обеда, – поговорю с мамой, постараюсь уехать в Екатеринбург или в Асбест на месяц другой. Боюсь одного – Асбест вызывает у меня суицидальные и депрессивные мысли еще сильнее, чем Москва. Но постараюсь сделать все возможное.       – Вот и отлично! – Улыбнулся Павел Викторович, – я буду на связи. Если надумаете все-таки уехать, то пишите или звоните в любой момент. Будем решать проблемы по мере их наступления. В случае чего, найдем хорошего психотерапевта в Екатеринбурге. Пока что пейте старый препорат, дозу лучше снизить до полутора тысячи милиграмм в сутки и пить только при острой необходимости. Действительно острой.       – Хорошо, – Самойлов печально вздохнул. Его надежды на сон, пускай и не самый качественный и крепкий из-за таблеток, растаяли сейчас, словно воздушный зáмок.       Глеб медленно вышел из больницы, вышел за забор и, вопреки рекомендациям врача, достал сигареты. Курить перед больницей было стремно, ощущения были такие, будто Самойлов вернулся в далекие школьные годы и пытался незаметно сбежать покурить на перемене, но еще хуже было не курить вовсе. Осозновать тот факт, что, скорее всего, придется прожить со старшим братом под одной крышей неизвестное количество времени – почти сродни самоубийству. Но думать что-то надо было. Вариант оставался один – написать или позвонить Вадиму, чтобы обо всем узнать. Маму тревожить не хотелось. Она и так натерпелась больше всех за последние годы, видя, как сыновья выясняют отношения друг с другом.       Звонить и разговаривать со старшим братом тоже решительно не хотелось. Сердце до сих пор болело от одних только воспоминаний о судах, а душа рвала и метала за драгоценные песни. Садиться на транквилизаторы и вновь возвращаться к зависимости не хотелось ещё сильнее. Глеб вспоминал девяностые и двухтысячные со страхом и болью. Это было страшное время, хотя тогда оно таким не казалось.       Докуривая сигарету, Самойлов нехотя признавал правоту врача, думая о том, как тяжело расхлебывать ошибки молодости. Тогда, совсем уже давно, ни наркотики, ни алкоголь не казалось чем-то страшным. Они дарили ощущение лёгкости, безудержного веселья и кайфа, затягивая в пучину депрессии ещё глубже с каждой новой дозой. Тогда казалось, что писать новые тексты так намного легче и приятнее. Смотря же на них через призму времени и опыта, Глеб понимал, что ничего приятного и лёгкого в этих текстах точно не было. Как и не было ничего такого в последующих текстах песен сольника. Просто он привык так жить. Привык чувствовать постоянную апатию, привык искать силы на выполнение самых простых действий, привык не испытывать эмоций, прикрываясь имиджем.       С появлением психотерапевта жизнь стала чуть-чуть лучше. Не сказать, что она заиграла яркими красками или забила ключом. Но возвращаться к зависимостям хотелось все меньше и меньше, хотя соблазн бросить все и вновь оказаться в пучине наркотической безудержной радости был велик. Особенно в первое время.       Переборов внутреннее нежелание общаться с родственником, Самойлов все-таки достал телефон из кармана и нашел нужный контакт. Он вообще был до сих пор удивлен тому, что номера друг друга они не заблокировали и не стерли из телефонных книг к чертям собачьим в период судов и разборок. Видимо, на каком-то краешке подсознания все-таки оставалась благая мысль о том, что может случиться что-то непредвиденное.       «Привет. Ты в Асбесте с мамой? Хочу приехать к ней на неопределённый срок.» – настрочил он короткое сообщение. Рассказывать Вадиму о своих проблемах не хотелось точно. Это было чем-то унизительным, страшным. Возможно когда-то, в их другой жизни, старший брат бы все понял, прижал Глеба к своей груди, успокаивал бы по ночам, заставлял пить таблетки и наблюдаться у врача. Но это было слишком давно. Настолько, что казалось чем-то эфемерным, нереальным. Лишь очередным вымыслом в дурной глебовой голове. Сейчас же брат бы только глумился, издевался как мог, только услышав о проблемах младшего.       «Какие люди. Да, я в Асбесте. Если хочешь – приезжай. Я все равно скоро уеду в тур.» – ответ не заставил себя долго ждать. Глеб был этому даже удивлен. Он-то думал, что брат и вовсе не ответит. Ну или нахуй пошлет. Как получится.       «Ну, ок.»       Самойлов все еще не верил в происходящее. Или не хотел верить. Он брел по городу, проходя через зелёные скверы и аллеи словно в бреду. Вадим и правда так легко и быстро ответил, не задавая лишних вопросов? Или ему это просто кажется? Все в том же непонятном состоянии он спустился в метро, чисто машинально сел в поезд, чудом не уехав в противоположную сторону, и спустя сорок минут оказался на своей станции, о чем его оповестил приятный мужской голос, выводя из транса.       В родном районе все было как обычно. Это дарило ощущение покоя, стабильности и умиротворения. В нём ничего не менялось уже давно. Все те же знакомые дома, переулки, сквер недалеко от многоэтажного ЖК. Все привычно. Никаких неожиданностей. Поднявшись на лифте до тринадцатого этажа, Глеб зашел в свою квартиру. В ней тоже мало что менялось. Обычный минималистичый интерьер, малое количество вещей, шкаф-купе в коридоре, за дворцами которого прятались зимние куртки и тяжёлые гриндера. Кому-то она казалась холодной и неуютной, словно в ней, может быть, когда-то давно и жил человек, но в спешке съехал, оставив вещи на своих местах. По большому счету, все примерно так и было. Глеб уже давно не заботился о состоянии небольшой студии, беспорядок в которой давно перестал быть творческим. Это был скорее неконтролируемый хаос, являющийся единственным полноценным обитателем квартиры. Самойлова часто удивляло, как из такого маленького количества вещей образовывался такой бардак. Когда он жил вместе с Таней, все было куда проще. Вещи убирались на свои места словно сами собой, поэтому Глеб никогда не задумывался о бытовых заботах. Но нервы Тани не были железными. Ей хотелось обычных отношений, любви и заботы от мужа. И вот, в конце концов, ей надоело играть в спасателя, и она ушла. Вместе с Таней ушли и уют, чистота и порядок. Квартет покинул квартиру, оставляя Глеба наедине со своими мыслями и хаосом.       В Москве было на удивление солнечно на протяжении всего дня. Тонкие полоски света проникали сквозь мелкие щелки штор и прыгали навязчивыми зайчиками. Самойлов открыл завесу плотной ткани и, жмурясь, открыл окно. Закурив, он думал о том, что начинается что-то новое.

***

      Рейс до серого Екатеринбурга ничем не отличался от всех остальных таких рейсов. В «Аэрофлоте» все еще сносно кормили, а кресла были все еще неудобными. Все было как всегда. Весь полет Глеб тупо пялился в иллюминатор, словно надеясь увидеть что-то новое. Но небо на Урале встретило серостью и большим скоплением облаков, которые вот-вот грозились превратиться в тучи и разразиться мощной грозой. У Самойлова и Екатеринбурга все было взаимно. Уральская столица не была рада Глебу, и Глеб не был рад вновь оказаться на родине. Екатеринбург и Асбест всегда казались чересчур скучными и серыми, даже для него. Но это было в далекой молодости. Теперь же Самойлову казалось, что города прекрасно подходят к его состоянию. В перерыве между самобичеванием и апатией по дороге из аэропорта ему на ум даже пришла фраза: «Настроение – Екатеринбург, душевное состояние – Асбест». Непроизвольно и даже как-то истерично усмехнувшись ей, Глеб вернулся к любимому занятию – самокопанию. За окном менялся скучный пейзаж. Дома, деревья, какие-то технические здания. Все знакомо и обычно. Глеб ездил по этой дороге сотни раз, каждый раз не находя абсолютно ничего нового, словно именно в этом месте время застыло. Это одновременно умиротворяло и пугало. Это было каким-то сюрреализмом. Почему именно здесь ничего не менялось уже столько лет? Глеб не хотел об этом думать, но навязчивые мысли сами лезли в голову, роясь в ней своевольным роем насекомых. В наушниках тихо играло какое-то странное техно. Нагружать свой мозг еще и глубокими смыслами текстов было совершенно невыносимо. Но Самойлов все равно нагружал, размышляя о том, как изменится его жизнь, как только он вернется на малую родину. Он столько лет рвался отсюда, длинными ночами мечтая о большом городе. И вот, спустя столько лет, Глеб с тяжестью на сердце возвращается сюда. Непроизвольно вспоминается счастливое детство вплоть до развода родителей, Вадим, учащий его играть на фортепиано, старая детская на солнечной стороне дома, которую постоянно заливало теплым светом. Казалось, что все детство прошло за одно солнечное лето, в котором не было места серости и унынию. Апатия пришла в подростковом возрасте, на пару с юношеским максимализмом. Тогда и пришло постоянное ощущение негатива, все казалось скучным и бессмысленным. Всю свою жизнь хотелось посвятить исключительно любимой музыке. Спустя годы, в свою очередь, казалось, что она сидит уже в печенках. Бесконечные ноты, тесты, музыкальные дорожки вызывали лишь ощущение тошноты, хотя Глеб брался за музыку все реже. Оказавшись у знакомого подъезда, он вновь закурил, глядя в затянутое тучами небо. На его глазах сыпались все привычные устои и принципы его жизни. Затяжка за затяжкой, вместе с тлеющим кончиком сигареты пеплом рассыпались остатки его души. Покрутив в руках смартфон, он все таки набрал номер психотерапвта.       – Павел Викторович, я все-таки решил переехать на время в Асбест. Но, боюсь, я чувствую себя еще хуже, чем в Москве. Вскрыть вены хочется еще сильнее, – проговорил Самойлов без приветствия, ожидая лишь ответа врача.       – Здравствуй, Глеб! – голос мужчины звучал по-привычному бодро, – вы огромный молодец, что решились! Следите внимательно за своим состоянием, записывайте все, что тревожит, в трекере. Будем с вами на связи! Главное – помните о дозировках таблеток, я в вас верю, вы справитесь, – добавил в конце Павел Викторович настолько тепло, что ему захотелось поверить. Он всегда хорошо относился к Глебу, но когда музыкант особенно внимательно прислушивался к его советам, казалось, искренне радовался за мелкие шажочки к ремиссии своего неугомонного пациента.       – Я очень постараюсь, Павел Викторович, – в тон ему ответил Самойлов, сбрасывая вызов.       Затушив сигарету и постояв еще пару минут на улице, он, шумно выдохнув, подхватил свою дорожную сумку и побрел на четвертый этаж. Поднимаясь по лестнице, он на каждой ступеньке боролся с желанием плюнуть на все и первым же рейсом вернуть с Москву. Подальше от малой родины. Подальше от собственных тревожных мыслей. Подальше от него. Но, вдавливая кнопку звонка, Глеб понимал, что пути назад уже нет. Спустя пару секунд послышались тихие шуршащие шаги. Дверь открыл Вадим. К такому повороту судьбы Глеб был не готов.       – Привет, – кратко поздоровался Вадик, пропуская младшего брата внутрь. Не дожидаясь ответных неловких приветствий, он сразу пояснил, – мама ушла на юбилей к соседке. Мы не знали, что ты сегодня прилетишь.       – Хорошо, – а чего хорошего то, блять? Что нужно говорить в таких ситуациях? – Скоро вернется?       – Думаю, да. Голодный? – Вадим отлично играл давно отточенную роль заботливого старшего брата, вероятно, на «автомате» интересуясь потребностями младшего, по какой-то старой памяти.       – Нет, – Глеб старался сохранить свою ледяную маску, сыпавшуюся с лица с каждой секундой все быстрее, – устал с дороги, пойду спать.       – Может, чай хотя бы будешь? Мама напекла твои любимые пирожки с картошкой, как знала.       – Нет. Прекрати играть роль доброго старшего брата. У тебя плохо получается, – огрызнулся младший Самойлов. О нет. Маска рассыпалась окончательно, – отвали от меня.       Вадим закатил глаза и направился на кухню. Глеб ушел в бывшую детскую. Да, так было безопаснее для всех. Для мамы, для соседей и для нервов Глеба. Чего он точно не ожидал – так это того, что Вадим будет играть в милого ответственного брата во время отсутствия мамы. Куда привычнее было бы обменяться взаимными проклятиями, а не играть в прошлое. Лежа на кровати, он смотрел в потолок, замечая каждую шероховатость на его белой поверхности.       «В комнате с белым потолком, с правом на надежду       В комнате с видом на огни, с верою в любовь»       Невольно вспомнились заезженные строчки «Наутилуса». В свое время Глеб ненавидел эту песню, потому что она играла из каждого утюга. При всем уважении к Илье Кормильцеву, эту песню «любовника-страдальца» он не переносил на дух. Ее, по мнению младшего Самойлова, не спасал даже очень приятный голос Бутусова. Спустя много лет он относился к этой песне намного мягче и спокойнее. Он даже на секунду задумался о том, чтобы записать на нее кавер, но быстро отмел эту идею. Кому он ее посвятит? В его голове сразу пронеслись громкие заголовки в прессе: «Кому посвящен новый кавер Глеба Самойлова?», «Послание бывшей жене, страдание по бывшему клавишнику или обращение к брату?». Этим журналюгам только дай повод, накатают своих статеек мама не горюй. А светиться в очередных скандальных новостях совершенно не хотелось. Ему хотелось лишь покоя и тишины. Только вот права на одежду не осталось, а в комнате были не виды на огни, а лишь на редкие лучи закатного солнца, которое не удосужило Глеба своим присутствием этим вечером. Смотреть в потолок комнаты, в которой провел почти двадцать лет своей жизни было привычно и как-то по-новому одновременно. Казалось, что могло измениться в обычном потолке, если даже в пейзажах свердловской области ничего не менялось годами? Но изменилось само ощущение. Раньше потолок был лишь логичным продолжением стен. Сейчас же он казался прессом, медленно опускающимся на его тело. Он бы вот-вот раздавил его, если бы не открылась дверь комнаты. Но Глеб продолжил вглядываться в шероховатости, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг.       – Я же знаю, что ты не спишь. Я сделал тебе чай. Как ты любишь. С медом и лимоном, – О боже. Зачем ты это начинаешь? Для чего играешь в эту игру? – Иди попей. Голодный ведь.       Глеб не ответил. Лишь отвернулся к стенке, не желая разговаривать.       – Глеб, – вновь обратился Вадик, – я не буду с тобой няньчиться. Ты не маленький уже, – старший Самойлов плюхнулся на соседнюю кровать, – мама уже едет домой. Будет ругаться, если не поешь.       Не желая больше слушать лекции про маму и ее здоровье, Глеб медленно, нехотя поднялся с кровати и направился на кухню. На столе действительно стояла кружка с чаем. Точнее, его любимая с детства кружка с чаем. Он принюхался к напитку. Пахло душистым медом и горчинкой крепкого черного чая. Как в детстве. Мама часто делала такой чай, когда Глеб болел. Еще пахло выпечкой. В его детстве мама редко пекла пирожки, поэтому они были его любимым блюдом. Но сейчас он не мог на них даже смотреть. От одних мыслей о еде живот скручивало спазмом, а к горлу подступала тошнота. В последнее время он ел все реже. Организм привыкал к состоянию хронического голода, из-за чего от лишних приемов пищи натурально воротило. Но от любимого чая он действительно не отказался бы. Еще раз вдохнув знакомый аромат, Глеб наконец-то сделал первый глоток. Горячий напиток ощутился на языке давно забытым детским воспоминанием, эфемерным и мнимым. Оно растаяло быстро, словно какая-то дымка. За окном было уже совсем темно. Самойлов не знал, сколько он пролежал на кровати, но помнил, что когда только лег – за окном еще было относительно светло. Сейчас же небо затянуло серым дымом, сквозь который лишь слегка проглядывал желтоватый блеск луны. Его впервые действительно сильно тянуло в сон. Обычно он вплоть до раннего утра ворочался и искал позу поудобнее, чтобы наконец закрыть глаза и забыться коротким тревожным сном. В родном доме же в сон почему-то тянуло по-странному сильно. Сам Глеб был удивлен этому и прибывал в некой прострации, размышляя о внезапной смене душевного состояния. Входная дверь квартиры на четвертом этаже незаметно скрипнула. Он машинально взглянул на часы. Было почти девять часов вечера. Пришла мама. Младший Самойлов вновь почувствовал себя маленьким мальчиком, ждущим ее с работы поздним вечером. Пройдя в коридор, он словно в первый раз увидел родные черты лица. Мама сильно изменилась, но и он сам уже давно был не молодым и полным сил юношей.       – Мамочка, – он вытянул руки для объятий и прижал маленькую женщину к себе, – как же я по тебе соскучился.       Спустя одну прекрасную минуту женщина отстранилась.       – Глебушка, родной, приехал наконец-то! А я-то как по тебе скучала!       В дверном проеме появился Вадим.       – Привет, мамуль! – Он тепло улыбнулся и тоже обнял маму, прижимая ее к своей груди, – как прошел юбилей Марии Игоревны? Какие новости?       – Да какие у нас могут быть новости, детки? – Добродушно усмехнулась Ирина Владимировна, – одни сплетни да слухи. Устала я от общества этого змеиного гнезда. Так что скоро уже спать пойду. У вас как дела? Не ругались, пока меня не было? – Поинтересовалась, проницательно глядя то на старшего, то на младшего сына.       – Нет, мамуль, не ругались, не переживай, – усмехнулся Глеб, они сегодня, как, впрочем, и последние несколько лет, вообще особо не общались, – мы же не маленькие.       – Да что вы говорите, – Ирина Владимировна быстро стрельнула глазами в сторону Вадима, словно проверяя слова Глеба на правдивость, – ну, ладно, сегодня поверю вам. Но смотрите мне!       Женщина юрко прошмыгнула внутрь квартиры, оставляя сыновей в коридоре наедине в неловком молчании. На секунду остановившись у двери в свою комнату, словно хотела что-то сказать. Но не стала, закрывая за собой дверь. По квартире разнесся тихий хлопок. Чтобы убежать от неловкости, Глеб быстро нажал на кнопку выключателя света и вернулся на кухню. Чай уже остыл, поэтому он за пару секунд опустошил кружку и ополоснул ее в раковине. Подойдя к подоконнику, он внимательно вгляделся в темные разводы на сером небе. Находится в одной квартире с человеком, которого в свое время затаскал по судам, было очень странно. Но еще страннее было делать вид, что все хорошо и играть в счастливую семью. Как будто из его жизни в один момент выдрали с десяток лет, оставив на их месте какую-то черную дыру, поглощающую зародыши угасших со временем эмоций. Младший Самойлов после этого диалога с мамой чувствовал себя находящимся под толщей воды. Не сказать, что такое состояние было для него редкостью, совсем нет. Он ощущал себя так очень часто, но каждый раз был как первый. Это была не паническая атака, при которой ты ощущаешь себя задыхающимся от паники зверем. Это было состояние дереализации, в мире которой апатия выступала постой коркой льда, а жизнь – холодной водой, из которой ты никак не можешь вылезти, и тебе приходится дрейфовать в этих обжигающих волнах. Глеб скользнул взглядом по поверхности подоконника: стеклянная пепельница, тонкая длинная ваза с сухоцветами, пачка вишневых сигарет Вадима и бензиновая серебряная зажигалка. В прошлом этот вид был привычен, а к стойкому запаху чужих сигарет примешивался аромат родного парфюма и привычного кондиционера для белья. За всю свою жизнь младший Самойлов больше так и не познакомился ни с одним человеком, курившим такие же сигареты. За долгие годы разлуки этот запах, казалось, забылся, оставшись лишь домыслом на подкорке сознания. Глеб помнил все эти запахи по отдельности – крепкий смог «Капитана Блэка», тонкий морской и солоноватый аромат «Kenzo homme marine», ощущение, будто оказался на поле хлопка, когда утыкаешься лицом в одежду. Но их симбиоз – нет. Все эти запахи создавали Вадика, были его натурой. Он сверлил взглядом открытую пачку сигарет и лежащую рядом зажигалку. Глеб такими никогда не пользовался, а в последнее время вообще подсел на электронные сигареты и курил их буквально везде и всегда. Бензиновые зажигалки младший Самойлов считал чересчур пафосным пережитком прошлого, а Вадиму они всегда нравились. Глеб помнил об этом, как о факте, некой аксиоме, у которой не было причины. Почему помнил – и сам не знал, даже не догадывался. Просто жил с этим знанием всегда. Собственная лень активно боролась с ним и его гордостью. Курить сигареты Вадика не хотелось, но еще больше не хотелось идти в коридор за своими. Рыться по карманам куртки, создавать лишний шум и вообще двигаться с места. Дотронувшись до чужой пачки, кончиками пальцев он почувствовал покалывания настигающего холодка. В голове пронеслось отдаленно знакомое ощущение. Когда они жили вместе, Глеб переодически подворовывал сигареты у брата, но всегда считал их чересчур сладкими. Покрутив сигарету в руках пару секунд, он все-таки зажал ее в зубах и открыл окно. Красный огонек зажигалки мельком осветил пространство кухни. Желто-оранжевые блики пробежались по столу и полу. Он сделал первую затяжку. На губах остался сладковатый вишневый привкус. Младший Самойлов выпустил в воздух облачко белесого дыма. Вкусно. Но все еще слишком сладко.       Углубившись в свои мысли, Глеб и не заметил звука чужих шаркающих шагов. Кто-то тяжелыми шагами подошел к кухне и встал в дверном проеме, направив свой взгляд прямо в его спину.       – Ты не меняешься, – младший Самойлов обернулся на чужой хриплый голос, не зная, что ему нужно ответить. Он посверлил взглядом стенку, немножко потупил, но все-таки решился не игнорировать брата.       – Лень было идти за своими, – отмахнулся Глеб, вновь отворачиваясь к окну и делая новую затяжку.       – Я не удивлен, – Вадим подошел и встал рядом, протягивая руку к оставшейся открытой пачке сигарет и лежащей рядом зажигалке, – мама снова ругаться будет, что дома курили.       – Ну, хоть что-то стабильное в нашей жизни, – Глеб продолжал диалог чисто машинально, между затяжками.       – И то верно. Почему ты не ешь ничего? – спросил Вадим, следуя примеру брата.       – Не хочу, – к чему ведет этот диалог? Для чего они его продолжают, – просто нет аппетита. Других причин нет.       – Ты сильно похудел. И вообще сильно изменился. Слишком много лет прошло, – клубы дыма один за другим вылетали в открытое окно, смешиваясь с прохладным вечерним воздухом.       – Ты тоже не молодеешь, знаешь ли, – Глеб затушил сигарету о стеклянную стенку пепельницы и потер пальцами виски.       – Никто не молодеет, – философски ответил Вадик, вглядываясь в затянутое облаками небо.

«Мы сидели и курили, сидели и курили

Мы сидели и курили, начинался новый день

Начинался новый день

Начинался новый день»

      – А со сном что? – спросил старший Самойлов, не ожидая ответа от удаляющегося брата.       – Бессонница. Я пошел, – Глеб двинулся в сторону дверного проема, всматриваясь в темноту коридора.       – Дверь не закрывай. Я тоже сейчас зайду, – отозвался Вадим, затушившая сигарету и оставляя окурок в пепельнице.       – Придурок, – выплюнул младший Самойлов себе под нос, укладываясь на кровать.       После разговора с братом сонливость как рукой сняло. Он покрутился в постели, ища удобное положение, в котором спина болит меньше, чем обычно. Поочередно он то стянул с себя одеяло, то накинул обратно, чувствуя покалывающий холод в ногах. Было одновременно душно и холодно. Так быть явно не должно. Глеб нахмурился. Похоже, все-таки выпить снотворное, чтобы организм свалился в сон. Дотянувшись до дорожной сумки, он порылся в ее недрах и тяжело вздохнул. В блистере оставалось пять таблеток. Дома он бы не задумываясь выпил их все, и через пятнадцать минут свалился в тревожный сон, но находясь у мамы решил перестраховаться, и не пугать ее своим измученным после такого сна видом. Он и так выглядел не лучшим образом, большую часть времени напоминая ожившего мертвеца, но после убойной дозы снотворного все было совсем плохо. Выдавив из блистера две круглые таблетки, он закинул их в рот и проглотил, не запивая. В горле появилось неприятное царапающее ощущение. Глеб пытался вспомнить, осталась ли в его сумке вода, но бросил эту затею, с силой откидываясь на матрас спиной. Он недовольно скрипнул, но вскоре вернулся в изначальное положение, постепенно проминаясь под весом мужчины. Поворочавшись еще пару минут, он понял, что так просто не уснет. Приняв наполовину вертикальное положение, Глеб уперся локтями в коленки, а ладонями в шею. Тяжело. Музыкант ненавидел это состояние, когда уснуть вроде бы и хочется, но совершенно не можешь заставить себя закрыть глаза.       Половицы тихо скрипнули. В комнату зашел Вадим и прошел к своей кровати, стоявшей прямо напротив кровати брата. Он медленно опустился, посидел около пары секунд, ставя телефон на зарядку и отключая звуковые уведомления, поправил часы на запястье, но отвел взгляд куда-то в сторону. Вадик смотрел словно сквозь пространство, как будто нашел в воздухе какую-то очень интересную точку и внимательно сверлил ее взглядом. Откинувшись спиной на кровать, он внезапно спросил:       – Глеб, а какое у тебя самое счастливое воспоминание в жизни? У меня вот наш первый тур группы. Хорошее было время, мы были тогда такими молодыми и зелеными, но настолько выкладывались, что дух захватывает. Эти советские сцены и экраны, дома культуры, первые выезды за границу. Красота же. Наверное, за всю свою жизнь я мечтал только об этом. Зарабатывать деньги на том, что люблю больше всего – на музыке, – старший Самойлов уходил куда-то в свои мысли, витал между воспоминаниями, затягивал момент, будто хотел сказать что-то очень важное, но не мог подобрать нужных слов.       – Не знаю, – Глеб промычал что-то не очень внятное, – не задумывался об этом. Но тебе-то что? Какая уже разница.       – Да, действительно. Наверное, мне должно быть все равно. Но мне интересно, совпадают ли наши воспоминания. Ты пойми, Глеб, никто из нас не молодеет, – Вадим снова задумался, ненадолго остановив свой монолог, – я боюсь, что в какой-то момент будет слишком поздно. Несмотря на наши конфликты, ты мой единственный брат. И я люблю тебя, – важные слова сами соскочили с языка, вплетаясь в общую суть диалога, – я жалею о многом, что сказал и сделал за эти годы. Мы могли решить с тобой все полюбовно, но оба были чересчур упрямыми и гордыми баранами, считающими, что чужое мнение не имеет права на существование. Мне стоило чаще прислушиваться к тебе, быть мягче, терпимее. Твоя натура гораздо тоньше моей, мне нужно было это учитывать, – Вадик замолчал, кусая нижнюю губу, – ты прости меня. За все.       – И ты меня, наверное, – начал издалека Глеб, – я тоже был не прав во многом. Но утекло слишком много воды. Я не думаю, что мы когда-либо сможем общаться как раньше. Мы стали другими. Старше, может быть, мудрее, но точно не менее упрямыми. Если мы вновь пересечемся на музыкальном поприще, все начнется заново. Сначала хорошо, спокойно, словно в сказке. А потом снова будут ссоры, обиды, недомолвки. Я уже не в том состоянии, чтобы переживать эту боль и горечь снова. Я не выдержу этого, Вадик, – признался, вновь опуская пальцы на виски, словно их пробила острая боль, – я рад, что мы признаем ошибки прошлого, но это не значит, что мы не совершим их вновь. Мы не можем дать друг другу никаких гарантий.       – Я тебя понимаю. Я тоже не хочу вновь испытывать те же самые чувства. Это слишком больно. Так что насчет твоего самого счастливого воспоминания? – Во второй раз Вадим задал тот же вопрос, все-таки желая узнать ответ.       – Подожди немного, подумаю, – Глеб погрузился в свои мысли, размышляя, о чем же лучше рассказать, – наверное, что-то из детства. Моменты, когда мы в нашей первой квартире вместе слушали музыку на балконе. Теплое лето, теплый оранжевый свет заливает все вокруг, на пластинке играют песни Pink Floyd. Красота. Но слишком много времени прошло с тех дней. Ни квартиры, ни пластинок, ни оранжевого солнца. Тлен.       – У меня иногда создается ощущение, что тебе хуево буквально всегда. Как ты с этим живешь вообще до сих пор? Ты лечишься? – поток вопросов был каким-то нескончаемым. За все это время их накопилось так много, что, казалось, Вадим решил задать все и сразу.       – Мне хуево уже лет тридцать подряд, Вадик. Тебя правда это удивляет? Мне казалось, ты меня именно таким и запомнил. Я, конечно, наблюдаюсь у врача, пью антидепрессанты, стараюсь полностью исключить алкоголь из своей жизни. Но создается ощущение, что это ничего не меняет. Вот я и пишу. Занимаюсь музыкой, живу свою жизнь изо дня в день, пытаюсь убедить себя в том, что я еще не на самом дне, – рассуждал Глеб, пытаясь описать собственное состояние, – это сложно объяснить человеку, который этого не переживал. Я будто не испытываю никаких эмоций. Живу в каком-то постоянном негативе, и в моей жизни не происходит абсолютно ничего хорошего. Когда я только бросил пить, мне помогал кофе. У меня в ЖК есть чудесная кофейня, в ней работает чудесная добрая девушка. Она варит прекрасный кофе и всегда болтает со мной о чем-то отвлеченном. Раньше меня радовал вкусный кофе, но сейчас уже нет. Но я все равно переодически туда захожу, чтобы переброситься парой фраз с этой девушкой. И, я боюсь, что если она решит уволиться, то я этого не выдержу, потому что в моей жизни исчезнет последняя капля стабильности. Перед отъездом я тоже зашел туда, и рассказал ей, что на время уезжаю. И знаешь, когда я увидел ее взгляд мне лишь на долю секунды стало легче, потому что я понял, что меня будут ждать. И на этой планете есть хотя бы один человек, кроме мамы, который относится ко мне хорошо, несмотря ни на что. Но это была лишь доля секунды, потому что я стал винить себя в том, что она расстроилась. Она не заслужила этого, она слишком хорошая. Она всегда старается порадовать меня, предложить новый вкус, рассказать что-то интересное или новое. А затем пришла тревожность. Я стал переживать о том, что за время моего отсутствия с этой чудесной девочкой произойдет что-то страшное, или она решит уйти с работы, чтобы уделять больше времени учебе, или еще что-то. И, черт, это так эгоистично и глупо, что даже описать не могу. Все настолько плохо, что я зафиксировался на человеке, который просто хорошо ко мне относится, – да уж, вслух звучит еще хуже, чем в голове. Это так жалко, что аж бесит.       – Да уж. Даже не знаю, что на все это сказать, – Вадим помолчал, но все-таки сделал робкое предположение, – как ее зовут? Она тебе нравится?       – Боже, Вадим, нет. Точнее, нет, она мне нравится, но как человек, не в романтическом, и, тем более, не в сексуальном плане. Она младше моего сына. Ее зовут Елизавета, она учится на втором курсе университета на дизайнера одежды. Она права чудесная, очень красивая молодая девушка. Она большая умничкка и понимает меня во многом. У нее тоже диагностирована тяжелая депрессия, но она смогла выйти в ремиссию, поэтому и старается мне помочь, дать совет, порадовать чем-то. Много рассказывает про свой опыт борьбы с депрессией. Как-то раз мы проговорили с ней с обеда до самого закрытия кофейни, потому что клиентов было очень мало, а она не была против поболтать со мной. Благодаря ней я и вернулся в терапию и захотел что-то менять. Ведь, если такая молодая девушка смогла справится, то и у меня тоже получится. До этого я не представлял свое творчество без этого состояния, но она показала мне свои работы в сравнении. Безусловно, ее работы, сделанные во время депрессии были прекрасны, но те, которые она разрабатывает сейчас – не хуже. И у меня появилась вера, – Глеб остановился, будто сам не поверил в собственные слова, – вера в лучшее.       – Это... – Вадим замялся, подбирая подходящую фразу, – очень сложно понять и осознать. Но я искренне рад за тебя. Рад за то, что ты начал видеть выход. Но ты же еще принимаешь снотворное, да? Проблемы со сном?       – Да, угадал. Проблемы со сном те еще. Начал принимать снотворное, как только сел на антидепрессанты, чтобы снизить тревожность. Но, как оказалось, со снотворного очень тяжело слезть, если не следуешь рекомендациям врача, – младший Самойлов печально усмехнулся, – да уж, зарыл я сам себя в яму.       – Все таблетки в итоге приводят к одному, – философски ответил Вадик, – а как думаешь, мы сможем по крайней мере перестать делать вид, что мы чужие друг другу люди? Может, у нас еще есть шанс?       – Я не знаю, Вадик. Я ничего не понимаю.       Глеб развалился на кровати и зажмурил глаза. Этот разговор был слишком тяжелым и сложным, хотя начался очень спонтанно. Он не хотел его продолжать, но чувствовал необходимость этого. Он думал обо всем случившемся за этот длинный день.       – Знаешь, Вадик, как бы я не любил музыку, иногда я жалею о том, что пришел в нее. Когда мы начали карьеру я был, откровенно говоря, мальчишкой. Мне кажется, резкая известность и безумное внимание повлияли на меня слишком резко. Моя жизнь просто перевернулась с ног на голову, я слишком сильно изменился из-за этого. Быть может, если бы жизнь моя пошла другим чередом, всего этого бы не произошло. Мы были бы обычными братьями с обычной жизнью. Со временем я бы привык к тому, что ты не рядом. Но я не смог заставить себя отпустить тебя. Я всегда рвался к тебе, хотел всегда быть вместе, но вот, что из этого вышло, – Глеб не хотел открывать глаза, лишь бы не видеть тяжелого взгляда брата, который чувствовал кожей.       – Но мы здесь, а значит так было нужно миру. Наша музыка, мы сами нужны были людям. На нашей музыке выросло целое поколение людей, и они нам благодарны за это. Все, что случилось – не вина судьбы. Во всем виноваты только мы сами. Мы слышали, но не слушали друг друга. Судьба дала нам отличный шанс исполнить нашу главную мечту жизни, и мы им воспользовались. Кощунством было бы сделать иначе, понимаешь? – Вадим на секунду замолк, но быстро собрался и продолжил, – я тоже не смог тебя отпустить. Я часто думаю о том, что мог не допустить произошедшего, если бы отпустил тебя в свободное плавание раньше. я видел, что тебе больше не нравится наша общая работа, но продолжал делать вид, что все нормально. Это было такой глупостью, извини меня.       – А еще я думаю о том, что мы просто слишком много времени проводили вместе. Если бы мы хотя бы немного чаще отдыхали друг от друга, то тоже можно было бы всего избежать. Но мы были единственными друг у друга. Я никому и никогда так не доверял, как тебе. Просто не мог. Потому что в тебе я был уверен на все сто. Что ты меня не осудишь, что ты меня поймешь, что ты меня примешь. А люди вокруг были мне не нужны, пока я видел тебя. И вот, сейчас, спустя столько лет я снова вижу тебя и чувствую тоже самое. Это так сложно.       Вадим поднялся и перебрался на кровать брата. Сев на краешек, он кончиками пальцев погладил его плечо. Затем положил раскрытую ладонь поверх чужой, крепко сжимая пальцы вокруг холодной руки. Он медленно грел руку Глеба своей, словно оказывая невербальную поддержку.       – Я по тебе так скучал. Когда наши пути разошлись я чувствовал себя таким пустым. Словно из тела вырвали кусок души. Я никогда не думал о том, что мы с тобой повязаны настолько крепко, – Вадик опустил глаза, скользнул взглядом по чужому осунувшемуся телу с щемящей нежностью и любовью, – я очень скучал по тебе.       – Мы сами виноваты в том, что мы повязаны. Если бы мы тогда, – Глеб замолк, – ну, тогда, после концерта на пятнадцатилетие не... Ты понял, о чем я, – он отвел глаза, хотя никогда не боялся темы секса. Но сейчас она казалась какой-то постыдной и страшной.       – Ну, мы тогда были молодыми, еще и большую часть времени под наркотиками... – Вадим словно искал оправдание своим действиям в прошлом. Но совершенно не мог их найти. – Ладно, ты прав. Мы укрепили свою... «связь» дополнительно. Так не должно было быть. Наверное, нам нет никаких оправданий. Это сложно объяснить. Но я не могу сказать, что мне это не нравилось, как бы ужасно или мерзко это не звучало.       – Это... Сложно. Очень. – Глеб развернул ладонь и сжал пальцы брата в ответ, – Слишком. Я тоже очень скучал. Ты даже не представляешь, насколько. Как бы я не пытался убедить себя в том, что ненавижу тебя, – он тихо рассмеялся, – мы такие дураки. Ты единственный наркотик, который я не могу бросить, Вадик, – прикрыв глаза свободной рукой, он испытывал такую большую смесь противоречивых эмоций, что не понимал, чего хочет больше – истерично рассмеяться или расплакаться. – Как же я ненавижу себя за это. За эту ненормальность.       Вадим поджал губы, не зная, как реагировать. Это признание было слишком эмоциональным и личным, но было выдано слишком внезапно и резко. Оно было таким нежным и личным, что хотелось плакать. Они упустили столько возможностей за все эти годы. Это было так глупо и по-детски, что иногда не верилось, что взрослые люди на это способны.       – Меня всегда так бесила твоя тяга к саморазрушению. Она была настолько сильной, что распространялась на все, что тебя окружало: на собственное тело, на окружающих людей, на предметы, оказавшиеся не в то время и не в том месте, даже на музыкальные записи, которые ты всегда ценил больше всего. Но, наверное, только сейчас я понял, что и был причиной этого саморазрушения. Мы с тобой – две стороны одной и той же монеты. Как аверс и реверс. Только я разрушал все вокруг, чтобы выпустить свой гнев, а ты во всем винил самого себя, и разрушал, следовательно, тоже себя. Лишь иногда меня, потому что я сам позволял тебе это. Звучит как бред, но я надеялся, что если смогу направить твой негатив на себя, то тебе будет легче, ты выпустишь пар и отпустишь ситуацию. Но я и не думал, что это лишь вершинка айсберга. Когда я только начинал изучать книжки по психологии, чтобы разобраться с тем, что между нами происходит, я думал, что ты всего лишь обычный невротик, который не хочет выбираться из своей ямы. Но я был не прав. Это состояние было частью твоей личности всегда, было частью твоего характера. Я должен был принять это, а не пытаться избавить тебя от этого. Мы должны были научиться жить с этим вместе, контролировать это, направлять в правильное русло, создавая что-то прекрасное. И, наверное, я был ужасным братом, если не понимал этого. Мы оба ненормальны, Глеб. Ебанутые на всю голову. Но мы есть друг у друга. И я хочу чтобы ты помнил, чего бы не произошло с нами в будущем, я всегда буду ждать тебя. Во всем мире у тебя будет по крайней мере один человек, который любит тебя не смотря ни на что. Я тебе обещаю, – Вадим выдохнул. Он дышал часто, словно только что бежал марафон. Было видно, насколько все эти слова тяжело дались Самойлову.       Разрушать всегда было намного проще, чем строить. Насколько легко вылетали из их уст оскорбления во время ссор, настолько же тяжело было говорить о своих чувствах во время примирения. Глеб не любил рассказывать о том, что происходит в его душе в целом. Описания давались тяжело, зато рифма сразу ложилась на бумагу, строчка за строчкой. А Вадим со временем научился читать между ними. Даже если его младший брат не сильно изгалялся с метафорами и образами, писал о смерти и ненависти напрямую, все было куда глубже. Глеб не ненавидел жизнь. Совсем нет, большую часть времени он ее любил. Но внутренний ураган застилал ясный взор и все казалось ужасно мутным, темным. Вадима, чаще всего, не часто спрашивали о душевном состоянии. Воспитание в главных советских традициях давало о себе знать. Он привык до последнего держать все в себе, после чего каждый раз терпел неудачу и выплескивал накопившееся через гнев. Вадик не плакал, не говорил о том, что ему плохо, он еще не разучился видеть мелкие радости жизни и убеждать себя в нужных вещах. К тому же, Вадик искренне считал себя успешным мужчиной. Влияние, знакомства, куча фанаток и фанатов. Все-таки, на момент пришествия известности, он был старше. Да и всегда был куда более общительным и открытым, чем Глеб. Он быстро научился правильно вести себя перед камерой, говорить то, что от него хотели услышать, использовал свое положение на всю. Но брат был другим. Он совсем не представлял себе, что такое популярность – в запутанных и сложных Глебовых мозгах известность была неким эфемерным состоянием, когда тебя все знают, но лишний раз не трогают. В жизни все было совсем иначе. Знали тебя далеко не все, зато трогали с большим удовольствием и радостью. Для многочисленных фанатов они были настоящими звездочками, опустившимися на грешную землю, чтобы их радовать. Безумные девяностые, и не менее безумные двухтысячные дали о себе знать. На сцене Глеб был уверенным, сексуальным, слегка равнодушным. Будто бы совсем не он рассказывает всей стране о своих проблемах через музыкальное полотно. За ее пределами он был лишь уставшим от жизни, зависимым человеком, который больше не справлялся с самим собой. Он предпочитал одиночество, не вынося постоянного внимания к своей персоне. Люди любили обсуждать, строить догадки, рыться в грязном белье, наплевав на все возможные личные границы чужой жизни. Но это была всего лишь обыденность их существования. То, с чем нужно было смириться, как бы тебя это не раздражало.

***

      В темноте ночного города было слишком шумно. Возбужденные фанаты с неохотой покидали здание клуба, где проходил закрытый концерт «Агаты Кристи». Попасть туда было сложно, но он произвел настоящий фурор среди жителей северной столицы России. Не сказать, что свежеиспеченную рок-группу в Санкт-Петербурге принимали исключительно тепло. Жители города, как настоящие патриоты, продолжали лелеять детища Ленинградского рок клуба. Москвичи были куда активнее. Столичных слушателей завести было куда легче, всего парочка известных песен в начале концерта, и толпа кричит любимые строчки в унисон. Но благодаря талантливым рекламщикам и самому факту закрытости концерта, а значит, исключительности присутствующих, новости о намечающемся вечере произвели настоящий фурор. Каждому хотелось услышать, как же на самом деле звучит группа, о которой слышно из каждого утюга. Слышно, к слову, было и хорошее, и плохое. Свердловских рокеров не раз обвиняли и в продажности, и в «попсовом» звучании, и в предательстве эстетики декаданса. Однако множественные восторженные отзывы о концертах затмевали все.        Для команды музыкантов организаторы сняли два отличных, но двухместных номера в отеле. С верхних этажей открывался отличный вид на красоты северной столицы. Убранство комнат было простым, но невероятно комфортным. Две кровати «полуторки», заправленные идеальным белым постельным бельем, массивный стол из благородного дуба, большой шкаф-купе с огромными зеркалами, а главное – огромные окна, прикрытые тонкой вуалью тюля. Невероятно красиво. Вопрос о том, кто с кем будет жить даже не стоял. В таких случаях все было очевидно – Вадим с Глебом, Саша с Андреем. Но обычно они все-таки настаивали на том, чтобы жить по одному. Каждому из них хотелось немного личного пространства. Но в этот раз выбирать не приходилось – что есть, то есть. На следующий день их ожидал еще один подобный концерт, так что нужно было хорошенько отдохнуть и набраться сил. Поэтому, пробиваясь через фанатов, они как можно быстрее залезли в микроавтобус и отправились к отелю. Лишь переступив порог номера, Глеб облегченно выдохнул. Этот концерт дался ему, почему-то, особенно тяжело.       – Как ты? – Спросил Вадим, закрывая за собой дверь, – живой?       – К сожалению, – недовольно ответил Глеб, стягивая с себя неприятно прилипшую к телу футболку. Взъерошив растрепанные волосы, он собрал их в неряшливый хвост на затылке и упал на кровать, – хочу понюхать, потрахаться и с кайфом лечь спать. Слишком тяжелый был концерт.       – И что тебе мешало подцепить кого-нибудь из фанатов? – Скептично изогнув бровь, не понимал Вадик.       – Не было настроения слушать восторженные наигранные стоны очередной смазливой девчонки, – пояснил он брату, расстегивая ширинку джинс, – у тебя есть что-нибудь?       – Не-а, – старший Самойлов последовал примеру Глеба и стянул с себя тонкую кофту, – мы с тобой это уже обсуждали. Бросать надо, а то нам так и до могилы будет недалеко.       – Да ну тебя, – Глеб приподнял бедра и откинул джинсы в сторону, не думая о том, куда они улетели, – ни кокса, ни секса, ни сна нормального. Тоска.       – Ничем не могу помочь, – пожал плечами Вадим, убирая одежду в шкаф.       – Ну, вообще-то, кое с чем можешь, – поиграл бровями, стрельнул глазами и растекся в пошлой улыбке.       – Нет, Глеб, – отрезал Вадик, – то, что было – просто ошибка. Во все те разы мы оба были пьяными, хотели одного и того же. Хватит. Закрыли тему.       – Ну, вообще-то, я почти всегда был почти трезвым и все прекрасно помню, – закатил глаза Глеб, будто объяснял что-то крайне очевидное, – но лучше всего я помню твое прекрасное выражение лица, когда ты кончал в меня, – добавил, переходя на шепот, – и хотел бы увидеть его вновь.       Вадим тяжело вздохнул. Слова били куда надо, заставляя вспомнить приятные ощущения. Тело пробило легкой короткой дрожью, но разум не хотел ей поддаваться, хотя в подсознании уже ликовал маленький чертик, уговаривающий своего хозяина согрешить. Почему-то говорил он голосом Глеба.       – Идем ко мне, – позвал Глеб и крышу соврало окончательно, – хочу чувствовать тебя рядом.       Вадик медленно подошел к чужой кровати и наклонился к брату, пристально глядя в его глаза. С его губ не сходила довольная ухмылка. Он словно изначально знал, что старший брат не сможет ему отказать, и умело этим пользовался. Чужие руки скользнули по голым плечам, вынуждая наклониться ниже, и притянули к себе. Глеб игриво укусил Вадима за губу, а затем провел по этому же месту языком, разгоняя внутри него желание, чтобы он точно не смог сдать назад. Вадик поддался, втягивая младшего брата в поцелуй. Что ж. Он сам напросился. Эта мысль дорожкой суфлера пробежалась в голове Вадима перед тем, как он добровольно отключил свою возможность думать. Руки быстро нашли себе место на чужой груди, нетерпеливо сжимая ее. «Смазка в правом кармане. Я ждал этого весь вечер» – шепнул Глеб, разрывая поцелуй. Хитрец. Вадик неудовлетворенно прошагал до лежащих на полу джинс, поднял их и запустил руку в задний карман. Там действительно лежало несколько пакетиков смазки. Он кинул их на кровать и вопросительно взглянул на брата.       – Я хочу без, – пояснил Глеб, – я же не баба, не залечу.       – Это небезопасно.       – А жизнь вообще вся такая. А теперь иди уже ко мне и хорошенько трахни, чтобы я мог спокойно уснуть.       Вадим, все же, пару секунд недовольно посверлил Глеба взглядом, но когда тот запустил свои руки под резинку боксеров и аккуратно стянул их с себя, демонстрируя налившийся кровью член, не выдержал и навалился сверху, перехватывая инициативу. Перехватив Глеба за запястья, Вадик откинул его руки в сторону и коснулся мягких бедер. Погладив белую кожу, он оставил на ней пару розовых пятен от шлепков и приподнял чужие ноги. Поцеловал в коленку, ноги Глеба одобрительно легли на талию, прижимая мужчину еще ближе к себе. Вадим потянулся за подушкой и подложил ее под бедра брата. Взял в руки пакетик со смазкой, резко оторвал край и выдавил холодную вязкую жидкость себе на пальцы. Хорошенько растер, желая разогреть, тяжело выдохнул, когда почувствовал родные ладони на спине. Глеб царапнул его кожу ногтями, призывая к действиям. Вадик не мог ему отказать. Он потянулся рукой ниже, как бы случайно, кончиками пальцев, задел чувствительную головку. Член в ответ на это одобрительно вздрогнул. Затем Вадим наконец-то коснулся ануса брата. Пощекотал легкими прикосновениями тонкую кожу входа. Погладил, распределяя смазку, и наконец ввел первую фалангу внутрь. Глеб слегка сморщился, но не выдал ни звука, быстро привыкая к новым ощущениям, а затем качнулся бедрами вперед, насаживаясь глубже. О, нет, планы Вадима явно с этим не сходились. Он слегка шлепнул по чужому бедру, как бы намекая – давай-ка без самодеятельности, но все-таки толкнул палец глубже внутрь. Больше Глеб не пытался торопить события. Он смирно лежал, ожидая дальнейших действий. Менялись лишь выражения его лица: от легкого дискомфорта, до чувственного предвкушения.       Вадим не торопился. Он медленно растягивал тело брата, уделяя внимание каждой складочке внутри. Мягко гладил пальцами внутренние стенки, специально не прикасаясь к нужной точке, чтобы растянуть удовольствие. Ему нравилось наблюдать за тем, как внутри Глеба борются гордость и нетерпение. Он знал, что брат любит все и сразу, поэтому наслаждался его внутренними противоречиями.

Джиги-джиги-дзаги

Мы нальёмся влагой

Сладкой пошлой влагой

Джиги-джиги-дзаги

      Тело Глеба постепенно пробивала мелкая дрожь. Вадик прекрасно знал, куда нужно давить, чтобы доставлять наслаждение, но не доводить до пика. Он хотел услышать все пожелания вслух, заставить брата кричать от поступающего удовольствия, умолять не останавливаться.       – Вади-и-и-м, – протянул Глеб, зажмуривая глаза.       – Ммм? – перенял он манеру разговора, и поднял вопросительный помутненный взгляд на брата, словно ничего не понимает.       – Ну, давай уже, пожалуйста, – продолжил Глеб, не поддаваясь правилам известной игры. Его коленки медленно разъезжались в сторону, а руки тянули брата ближе к себе за плечи, – я готов.       – И к чему же ты готов? Не понимаю, – собственный член уже давно требовал внимания к себе, но мужчина стойко стоял на своем, не желая отступать.       – Вадик, ну, трахни меня, пожа-а-алуйста, – закатив глаза, сдался Глеб и тут же прикусил губу. Старший брат в награждение надавил в нужную точку и тело прошибло разрядом тока.       Вадим довольно улыбнулся и выпустил член из плена джинс, а затем стянул их с себя, откидывая в сторону. Он вытащил пальцы из теплого растянутого тела под звук недовольного стона. Взяв в руки второй пакетик смазки, он быстро выдавил новую порцию скользкой жидкости в руку и прошелся по члену. От внезапного внимания организм приятно затрясло, но Вадик держался. Самое крутое – впереди. Глеб придвинулся бедрами ближе и прикрыл рот рукой, чтобы не быть чересчур громким. Пара секунд и член оказался внутри, входя как по маслу, заполняя все возможные границы. Глеб все же вскрикнул от резкости движения, но брат резко прижал ладонь к его рту, размашисто двигая бедрами. От удовольствия он прикрыл глаза, сдерживая порыв моментально кончить. Он вбивался в горячее нутро то быстро и коротко, то медленно, входя все глубже и глубже. Трогая горячее тело, он чувствовал вибрации стонов на груди, сжимал горло, оставляя на нем розовые отпечатки пальцев, видел, как часто вздымается грудь брата. Воздуха не хватало. В комнате было душно и жарко, пот стекал каплями по спине, а горячие пальцы скребли по спине, ногтями впиваясь в красную кожу. Чтобы довести брата до оргазма первым, Вадиму пришлось оторвать ладонь от чужого рта. Не долго думая, он запустил пальцы внутрь, надавливая пальцами на обкусанные губы. Глеб поддался, впуская мозолистые пальцы вглубь, обильно выпуская слюну. Когда влажные пальцы коснулись члена ноги его окончательно разъехались в стороны и затряслись в предоргазменной неге. Продержавшись всего пару секунд, он громко простонал и обильно кончил себе на живот, крепко сжимаясь. Лишь после этого Вадик отпустил себя и позволил себе пару особенно резких фракций и закатил глаза от удовольствия и кончил внутрь тела. Спустя минуту он вытащил обмякающий член из тела. Следом потянулась ниточка белесой жидкости. Этот вид завораживал. Глеб тяжело дышал, живот его быстро опускался и поднимался, волосы выбились из хвоста, расстилаясь по кровати темными волнами. Словно находясь под каким-то мороком, он притянул старшего брата к себе и влажно поцеловал, позволяя языку вяло хозяйничать в чужом рту. Пальцы вплелись в волосы на затылке, прижимая все ближе.       – Спасибо, – добавил в конце, отрываясь от любимых губ, не понимая, за что благодарит.       – За что спасибо то? – не понимая, спросил Вадик, поднимаясь с кровати.       – За отличный очищающий голову секс, – расплылся в улыбке Глеб, – если бы каждый день так начинался и заканчивался, то я бы не писал таких депрессивных песен.       – Прекрати. Это же не должно продолжаться, сам понимаешь, – Вадим стоял уже около двери в ванную, – это не нормально.       – Да ну тебя, – рассмеялся Глеб, – я тебе тут такие комплименты делаю, а ты как обычно.       Он отвернулся к стенке, закрывая глаза. Следом за удовольствием наступала усталость. Бедра пощипывало от шлепков, поясница слегка ныла от напряжения, но это была приятная боль, растекающаяся по телу легкими волнами. Глеб прикрыл глаза, под веками звездочками блестела темнота. Он постепенно засыпал, чувствуя огромное удовольствие.

***

      Воспоминание пробежалось по позвоночнику неоднозначными чувствами. С одной стороны, секс всегда был приятным воспоминанием, но с другой – то, что обычно следовало после него максимально удручало. Чаще всего после такого чувственного и сносящего крышу секса они крупно ругались, обвиняя друг друга во всех семи смертных грехах. Младший Самойлов истерично посмеивался и бесконечно тер глаза, надеясь выжечь плывущие под веками картинки. Это был их первый секс в трезвом виде. И именно тогда он понял, что оказался в такой большой зависимости, с которой не сможет справиться никогда. Коленки затрясло от фантомных прикосновений. Реакция была совсем не той, которую он ожидал. Нет, безусловно, организм иногда давал осечки и бывало такое, что ему, словно подростку, приходилось мастурбировать в душе на воспоминания. Но обычно это случалось неосознанно. Образы сами приходили в голову, и ему не оставалось ничего иного, как поддаться эмоциям.       – Блять, – выругался Глеб, – кажется, настал окончательный пиздец, – вновь рассмеялся, чувствуя подступающее чувство отвращения к себе, – что же ты со мной делаешь, а? Я, вроде, уже не в пубератате, чтобы вставало на каждый чих. Но нет же, блять, как только ты оказываешься рядом, в пределах условной видимости, мой член думает иначе. Какой же это бред.       Вадим слегка смущенно отвел глаза в сторону. Было непривычно вновь слышать такие вещи, когда их говорят напрямую, не прикрывая метафорами и сравнениями.       – Пошли спать, утро вечера мудренее, – увел тему в сторону, профессионально прячась под маской непонимания.       – Не знаю как ты, а я теперь точно не усну в ближайшее время. По крайней мере до тех пор, пока мой собственный организм не решит перестать меня мучать.       – Разве ж это мучение? Наоборот радоваться надо, что все работает как надо, – отшутился и уже собирался отстраниться, но пальцы будто сами сжались крепче вокруг холодной ладони.       – Поможешь порадоваться? – Усмехнулся Глеб скорее грустно, чем серьезно.       – Глеб, – взгляд Вадика сразу стал серьезным и тяжелым, – во-первых, за стенкой мама, во-вторых, мы уже не в том возрасте, в-третьих, как я тебе потом утром в глаза смотреть буду? Ты об этом не думаешь, когда такое мне говоришь?       – Смотреть так же, как и смотрел всегда до этого. Я тебе не человека убить предлагаю. Мы с тобой делали вещи намного хуже. И ты знаешь, что я умею быть тихим, – он заставил брата наклониться к себе и прошептал на самое ухо, – мои стоны будут принадлежать только тебе.       – Блять, – ругнулся уже Вадим. Даже спустя годы поодаль Глеб знал, куда нужно бить, чтобы задеть самое сокровенное, – как ты всегда так умудряешься снести мне крышу?       Он потянулся ближе, склоняясь над осунувшимся телом и вжался губами в бьющую жилку на чужой шее, словно хотел посчитать пульс. Рука его пробралась под резинку спортивных штанов, как будто ей было там самое место. Вадик нетерпеливо сжал член, глуша удовлетворенное мычание брата губами. Они податливо открылись, предоставляя Вадиму полную свободу действий. Глеб закинул руки на плечи брата, прижимаясь к нему всем телом. Он нетерпеливо ерзал бедрами, желая получить больше внимания ловких рук, разрывал поцелуй и тихонько мычал в самое ухо. Много времени для того, чтобы довести младшего Самойлова до оргазма не потребовалось. Вадик не видел смысла растягивать этот процесс. Наконец, когда оргазм прошелся по телу брата и перед глазами появились мелкие стразы звезд, Глеб тихо простонал и отпустил чужие плечи.       – Теперь я точно радуюсь, – рассмеялся он нервно, – можно и уснуть попытаться.       – Давай, – отстраненно ответил Вадим, обдумывая что-то свое где-то в глубинах разума. Он медленно встал и вернулся на свою кровать.       Перед тем, как лечь, мужчина размял спину, развернулся, будто хотел сказать что-то еще, но передумал, увидев умиротворенное лицо Глеба, у которого вновь начали слипаться глаза. Вадим так и лег, промолчав, а на следующее утро как обычно сделал вид, что ничего не было. У него это получалось просто профессионально.

***

      Месяц в Асбесте прошел без приключений. Глеб относительно восстановил режим дня, помогал маме в быту, общался с братом, но держал небольшое расстояние. Он исправно принимал таблетки, вел дневник настроения, созванивался с психотерапевтом раз в неделю, чтобы тот мог фиксировать его состояние. Мама не могла нарадоваться примирению сыновей. Но состояние Глеба нельзя было назвать хорошим, или, по крайней мере, удовлетворительным. Оно особо не менялось. Он расцветал лишь в те моменты, когда Вадим был рядом: притягивал к себе для объятий, взъерошивал короткие вихры в добром жесте, целовал в макушку, брал за руку во время диалога. Но «Айболита» Павла Викторовича радовало и это спокойствие. Во всяком случае, ментальное состояние его пациента хотя бы не ухудшалось и не пересекало нижнюю границу параметра «плохо». Даже такой маленький шажок к стабилизации и гармонии с собой давался с огромным усилием. Но Глеба это не особо радовало. Эмоциональный фон его был ровным, в нем не было никаких всплесков. Вспоминая себя в молодости, он мог назвать себя меланхоликом, но несмотря на темперамент, особенные всплески энергичности, или, по крайней мере, гнева у него происходили. Сейчас же он смотрел на все как будто из-за толстого стекла. Обыденность не вызывала даже ставшей привычной тревожности. Все текло своим чередом, словно быстрая широкая река, в которой Глеб был лишь маленькой лодкой, пытающейся плыть против течения, чего ожидаемо не получалось. Жизнь бежала вперед как в известной поговорке: день прошло, число сменилось, нихуя не изменилось. В таком спокойствии существовать было непривычно и даже немного страшно. Музыка не писалась, о чем Глеб активно жаловался Диме в телефонных разговорах и по перепискам. Для того, чтобы написать что-то нужны были яркие эмоции. Любые. Их природа была абсолютно не важна. Нет, конечно, можно было выжимать из себя жалкие попытки, вспоминать теорию музыки и часами напролет подбирать подходящие друг другу звуки в приложении на планшете, «вылизывать» звуковые дорожки, добиваясь идеального звучания, но в таких песнях не было жизни. Они, безусловно, были красивыми, но абсолютно плоскими и неинтересными. Глеб чисто физически не мог придумать к этим бесконечным мелодиям подходящие тексты.       Все лучшие песни, что во времена «Агаты», что во времена «Матрицы», были написаны именно так. После сильного эмоционального потрясения его накрывало, и в каждой строке он описывал пережитые чувства, рассказывая о своей жизни через образы лирических героев. Разве что, во времена «Агаты» у него были Вадик и Саша, доводящие его песни до ума. Саша отлично умел делать из «проходных» песен хиты, словно чувствовал, чего не хватает людям, а Вадик был и остается мастером звука, который собственными рукам доводил записи до идеала. Таким образом в их работе был идеальный тандем: младший Самойлов писал на эмоциях, Козлов придавал песне свой шарм, а Вадим заботился об идеальном звуке и писал подходящие соло-партии. В написании песен и альбомов активного участия не принимал только Котов. Но он прекрасно чувствовал каждую песню и добавлял их музыке отличный ритм и четкость, взрывая публику на концертах. В работе случались и скандалы, и споры, но в этом была своя, совершенно особенная и не похожая больше ни на что атмосфера. Именно благодаря ней и создавались хиты, которые знала и пела вся страна. Наверное, в этом и был секрет их успеха. Каждый из участников группы был особенным, незаменимым, абсолютным виртуозом в своей сфере.       Глеб проживал осознание того, что ничего больше не будет идти так, как раньше. И пусть они с Вадимом больше не поднимали тему их отношений, в самых темных уголках сознания теплилась надежда. Надежда на то, что еще не поздно все вернуть на круги своя. Но мысли эти быстро глушились чувством собственный неадекватности. Он, конечно, и не претендовал на звание самого адекватного и уравновешенного человека на планете, но у всего были свои границы. Младший Самойлов прекрасно осознавал, что чувства эти были вызваны какой-то больной привязанностью, тянущейся из самого детства. Изучая психологию, он часть натыкался на размышления о том, почему родные друг другу люди готовы вступить в сексуальную связь. Читая бесконечные талмуды, Глеб просто смирился с тем, что помешался на брате, заменившем ему отцовскую фигуру, еще в детстве, но так и не смог избавиться от этого в осознанном возрасте, поскольку Вадим позволял любимому младшему братику чересчур много. Таким образом, границы их отношений размылись, находясь на грани между братьями и любовниками. Почему именно на грани, то и дело перевешивая то на одну, то на другую сторону весов? Потому что в моменты «помутнения» сознания они становились единым целым, одним организмом, а в моменты «прояснений» абсолютно разными людьми. С разными интересами, с разными ценностями, с разными жизнями. В таком сложном режиме они прожили слишком много лет, чтобы за считанные дни, да даже годы, внезапно забыть обо всем и сделать вид, что все всегда было нормально. Как у обычных людей с обычными семьями.       Вадим иногда размышлял о том, чем могло быть вызвано его «особенное» отношение к брату. Он позволял ему абсолютно все. В том числе то, чего никогда не позволил бы ни одному человеку в мире. Он легко велся на провокации брата, будто бессознательно и сам желал этого. Просто не решался сказать или сделать. От Глеба срывало крышу, своей вечной неоднозначностью он буквально сводил с ума, заставляя сомневаться абсолютно во всем. Особенно в адекватности собственного разума. Прокручивая в голове картинки своей жизни, с самого детства, он не мог найти ответов на свои вопросы. Вадим словно всю свою жизнь существовал с этой огромной безусловной любовью к младшему брату, воспринимал его как часть себя самого. С возрастом он понимал, что Глеба нужно отпустить. Осознавал, что брат – это самостоятельная личность, у которого должны быть свои дела, интересы, чувства. Они не должны были так остро воспринимать отделение друг от друга. Иногда старшему Самойлову казалось: им проще любить друг друга на расстоянии. Так они намного реже конфликтовали и спорили, между ними было меньше разногласий на почве личных взглядов. Однако, это было не менее тяжело. Порознь друг от друга они словно теряли частичку своих душ, ментальное состояние ухудшалось, а смысл жизни терялся. Не хотелось заниматься ни музыкой, ни бесконечной работой в шоу-бизнесе, ни организацией концертов и выступлений. Жизнь становилась серой без ярких всплесков противоречивых эмоций, которые они друг у друга вызывали во время общения и близкого контакта.

Твои солёные слёзы, кислые мины

Душные речи

Я умираю со скуки, когда меня кто-то лечит

      Даже за много лет жизни они так и не смогли понять, как сосуществовать друг с другом. Не научились слушать. А даже если и слушали, не понимали. Не хотели понимать. Это было слишком сложно. Но в их жизни было лишь одно вечное слово, которое не пропадало никогда – любовь.