Босиком по траве

Январь В колледж мы приехали к началу третьей пары. В пустынных коридорах зловеще гудели дневные лампы и мелькали как призраки опоздуны. Где-то за приоткрытой дверью иерихонской трубой орала на нерадивых студентов нервная физичка. Квест начинался с приемной. Там мы оставили заявления офигевшим Бабарихам, сообщив, что зайдем за трудовыми к трем, и сразу поспешили в библиотеку — сдать учебники, пособия, и самое ценное — выданные в начале года методички по патриотическому воспитанию. Затем мы направились в логово Ольги Ивановны — тесную каморку, заставленную коробками с офисными принадлежностями, банками с краской и моющими средствами. Вике завхозиха подмахнула обходной, не читая. А потом перевела взгляд на меня и, многозначительно прищурившись, спросила: — Так где колонка? В голосе ее звучало неприкрытое злорадство победителя. Но я не позволила ей долго наслаждаться ощущением триумфа — по дороге в колледж мы предусмотрительно заехали в «Радиотехнику». — Вот, — сказала я, выставив перед ее носом новую колонку той же фирмы. — Думаю, такая подойдет. — Ну, не зна-аю, — недовольно протянула Ольга Ивановна. — Надо проверить и переоформить. Акт составить. Номера-то на ней нет, инвентаризационного. — Вам заплатить, что ли, чтоб вы уже перестали голову морочить человеку? — вкрадчиво спросила Вика. — Или это дело принципа? — Да как вам не стыдно мне такое говорить? — воскликнула Ольга, привычно покрываясь красными пятнами. Я пнула Вику под столом, призывая заткнуться, и молитвенно сложила руки, чувствуя, что меня уже начинает подташнивать от витающего в воздухе аромата бытовой химии, смешанного с запахом растворителя. — Послушайте, дорогая Ольга Ивановна, мы сегодня срочно должны уехать. С вашей подписью или без. Если вы в чем-то сомневаетесь, напишите докладную, я все равно сейчас иду к Иноземцеву. Отнесу ему колонку, и пусть он решает. Скажу, что вам тяжело самой определиться. А-ля гер ком аля гер. Пришлось нажать на болевую точку — Ольга уже пару лет как перешагнула пенсионный возраст и смертельно боялась, что ее уволят. Год назад Салтан в порыве злости (не понравился цвет пола в спортзале) обозвал ее старой дурой, которой пора сидеть дома, пить кефир, и этим довел до гипертонического криза. — Что значит, пусть он решает? — Ольга Ивановна притянула коробку к себе двумя руками и начала судорожно открывать ее. — Это моя ответственность. И если эта вещь исправна, то я… — Вот гарантия, — я вытащила из сумки чек и гарантийный талон. — Не будет работать, обменяете. Подпишите обходной, пожалуйста, мы торопимся. Не говоря ни слова, завхоз чиркнула ручкой по бумаге. — Спасибо, — подчеркнуто вежливо поблагодарила я и поднялась со стула. Вика встала одновременно со мной. — И куда вы теперь? — вдруг спросила завхоз. Я даже немного опешила от этого внезапного проявления интереса. — В Москву уезжаем. — Ясно, — Ольга Ивановна покачала головой. — Ничего там нет хорошего, в той Москве. Муравейник. Все злые, толкаются в метре́ этом поганом. А цены… — Заоблачные, — вставила Вика, прерывая неожиданный поток красноречия, и подтолкнула меня к двери. — Нам будет не хватать вас, Ольга Ивановна. До свидания. По дороге в кабинет директора мы встретили Настю. Она прошла мимо нас, как мимо пустого места, а я вдруг вспомнила, что завтра ей исполняется тридцать семь. Наверняка, ее мама как всегда испекла свой фирменный торт «Дрова под снегом», а Макс украсил квартиру воздушными шарами. Интересно, спросят ли завтра ее родители, почему меня нет за праздничным столом? Впрочем, возможно, они уже в курсе, и теперь мое имя в их доме «харам», так же как имя Настиной тетки, с которой вся их семья перестала общаться после мучительного раздела бабушкиного наследства. Мы приблизились к приемной, и мое сердце забилось быстрее. С каждым шагом волнение нарастало: финальный уровень квеста — самый важный. Без трудовой устроиться преподавателем нереально. — С Иноземцевым надо поаккуратнее. Лучше, если говорить буду я. У нас здесь своя специфика. Вика иронично приподняла бровь, будто собираясь возразить, но в итоге, ничего не сказав, утвердительно кивнула. Миновав встрепенувшихся как курицы на насесте Бабарих, мы нагло вломились в кабинет директора. — Вы что, сбрендили? Почему сегодня на работу не вышли? — рявкнул Салтан, как только нас увидел. — По закону две недели отработать должны, а потом валите куда хотите! Или я вас по статье… — Вот обходные, Иван Николаевич, — я положила бумаги на стол. — Понимаете, мы отработать не сможем. Нам надо срочно… — Медовый месяц у нас, — не дав мне договорить, Вика демонстративно обняла меня. — Мы расписались в Копенгагене на зимних каникулах. — В смысле, расписались? Что значит… — багровея, Иноземцев вытаращил на нас глаза. — Мне никто не доложил. — Вам показать сертификат о браке на датском? Перевод мы еще не сделали, — Вика достала телефон. — Сейчас, где-то тут у меня копия. — Не надо мне ничего показывать! — воскликнул Салтан и даже слегка отпрянул, вжавшись в спинку кресла так, словно ему пытались подсунуть под нос омерзительного паука. — Грош цена здесь этой вашей бумажке. Цирк какой-то мне тут устроили, понимаешь! Вика поджала губы. — Зачем же вы так? Для нас это важно. Мы уже и свадьбу запланировали. Роскошную. Засветимся в ваших городских новостях, а может, и вообще в области, — мечтательно произнесла она. Хотя на озверевшего от гнева Салтана было страшно смотреть, я еле удержалась, чтобы не заржать в голос. — Что значит, засветимся? — сдавленно произнес он и повел плечами. — Это значит, что я всюду фотки выложу: и в инсте, и на фэйсбуке, и в контакте у меня несколько тысяч подписчиков, — нагло врала Вика, не пользующаяся соцсетями. — Пусть во всем мире знают, какой Энск либеральный город. — Мы вас приглашаем, Иван Николаевич, — подхватила я, выныривая из минутного коллапса. — И всех коллег. И обязательно кого-нибудь из министерства. Шутка ли — первая лесбийская свадьба в Энске и именно в нашем колледже. Думаю, там, — я подняла указательный палец вверх, — все будут в восторге от того, что вы нас не уволили, несмотря ни на что. — Будете почетным гостем, — Вика демонстративно разблокировала свой мобильный. — Как это называется. Шафером? — Посаженым отцом, — поправила ее я. — Хватит, заткнитесь уже, — Салтан брезгливо отшвырнул в сторону наши обходные, дернул плечами, встал с кресла и подошел к сейфу. — Надо было сразу вышвырнуть обеих, как только узнал, да я, дурак, пожалел вас. Мы с Викой затаили дыхание. Директор медленно набирал код, а затем долго рылся в недрах сейфа. Наконец, он извлек из него продолговатый ящик с трудовыми. — Вот, ищите свои, — Иноземцев с громким стуком поставил ящик перед нами и достал из кармана пиджака какие-то таблетки. — Там по алфавиту. — Может быть, воды принести? — я посмотрела на пустой графин на его столе. Он лишь отмахнулся. Сунул таблетку под язык и снял трубку телефона, стоящего у него на столе. — Ксения, оформи приказ об увольнении по собственному сегодняшним, и в трудовые впиши. Да, срочно. Нет, не к концу дня. Вот прямо сейчас! — заорал он. — Спасибо, — поблагодарила я Иноземцева, когда он положил трубку и обессиленно обмяк в кресле. — Извините, что без предупреждения… По природе я была довольно жалостливым человеком. Глядя на него, вспотевшего и бледного, я невольно испытывала сострадание, хотя, разумеется, он его не заслуживал. — Убирайтесь, — процедил Салтан, массируя грудь под пиджаком. — И чтобы духу вашего здесь больше никогда не было! — За это можете не переживать, — на Вику в отличие от меня его предынфарктное состояние не произвело никакого впечатления — на губах ее играла презрительная усмешка. — Постараемся забыть вас и вашу шарагу, как страшный сон. Я с силой дернула ее за руку и вытянула в приемную. Старшая Бабариха заполнила трудовую, не проронив ни слова. Пока она строчила, та, что помоложе, умело сверлила нас осуждающим взглядом, не прекращая при этом трепаться с кем-то по телефону. — Счастливо оставаться, — пожелала я им, уходя. — И вам не хворать, — буркнула старшая.

***

Выруливая с парковки, я оглянулась на здание колледжа в последний раз. — Двенадцать лет! Треть прожитой жизни. И никто даже не вышел платочком вслед помахать, — я улыбнулась. — Что ж. Как там романтичные дурочки пишут в статусах? Чем ярче горят мосты за спиной, тем светлее дорога впереди. — Размещу это в своем блоге, — Вика широко ухмыльнулась. Фыркнув от смеха, я тут же вздрогнула — в боковое стекло ударил снежок. — What the fuck! — сказала Вика, когда перед машиной выросла нескладная долговязая фигура Печенкина в огромной лисьей шапке. Я притормозила и опустила оконное стекло. — Что ж вы убегаете, даже «до свидания» любимому коллеге не сказали? — спросил он, наклоняясь ко мне. — Говорят, вы в Москву уезжаете? — Уезжаем, — искрящийся на солнце снег слепил глаза, и я надела солнечные очки. — Жаль, — его щеки разрумянились на морозе, а на бровях и ресницах поблескивали не успевшие растаять снежинки. — Без вас тут будет тоскливо. В этой своей шапке и куртке защитного цвета с множеством карманов он был похож на охотника. Ему не хватало только двустволки за плечом и патронташа. — Берегите себя, Печенкин, — сказала Вика. — Вы здесь как островок вменяемости в море безумия.

***

По возвращению мы застали в квартире настоящий бардак. Судя по количеству смятых упаковок Pringles, бутылок из-под Колы и пивных банок, в проводах моей дочери участвовали не меньше десятка человек. Вика сразу ушла в спальню: «Полежу немного, голова разболелась», а я заглянула в детскую. Женя была там. Целовалась с Ромой, сидя у него на коленях. Услышав меня, она резко обернулась и тут же вскочила на ноги. — Извини, забыла постучать. Жар разлился по моему лицу. Как же сложно смириться с тем, что она уже не ребенок. Рома смущенно поздоровался, встал с дивана и отошел к окну. — Мне бабушка звонила, — пробормотала Женя, потупив взгляд. — Я ей сказала, что мы уезжаем сегодня, а она плакать начала. — Мы уезжаем, а не умираем, — отрезала я, ощущая тревожное нытье в груди. «Что ж ты никак не можешь нажраться? — мысленно обратилась я к своей совести, — грызешь и грызешь, как будто я убила кого-то». — Не поняла, ты эти джинсы берешь, или что? Почему они тут валяются? — я нагнулась и подняла с пола голубые джинсы, купленные мною летом на распродаже. — Не беру, они уродские, — Женя скривилась так, словно привыкла носить исключительно наряды от Версачи, и вышла из комнаты. Рома поплелся за ней следом, стараясь не смотреть на меня. В дверь позвонили. Открыв, я увидела на пороге Даню, и мое сердце сразу наполнилось теплом. — Это вам и Жене, — он вручил мне пакет из «Лэтуаля». — Косметика. Мама выбирала. — Ой, ну ты что, мне даже неудобно. Спасибо большое. Чаю хочешь? Он отрицательно мотнул головой, но я все равно потащила его на кухню. — Давай, давай. Не стесняйся, — сказала я и крикнула: «Женя! Даня пришел!» — Сейчас… я Рому провожу… — откликнулась она. Я собрала со стола пустые пивные банки, выкинула их в мусор и включила чайник. Странно было осознавать, что окружающие меня предметы скоро исчезнут из поля зрения. И этот чайник, мерцающий нежной голубой подсветкой, и тостер, который не мешало бы отмыть как следует, и пылящаяся на холодильнике крутая соковыжималка, подаренная мне родственниками несколько лет назад. Я пользовалась ею, возможно, раз или два, но мама свято верила в то, что я каждое утро пью свежевыжатый свекольный сок. Ностальгия по прежней устроенной размеренной жизни коварно подкралась и вонзила нож прямо под ребра. Это был превентивный удар.

***

— Я тоже здесь не останусь, — вдруг сказал Даня. — Школу закончу и уеду за границу. Может быть, в Южную Америку. В Аргентину. Нахлынувшая было тоска отступила. Я с интересом взглянула на него. — Почему туда? — Так… — он посмотрел на свои руки, сложенные на столе. — В Буэнос-Айресе у меня друг. Мы в интернете познакомились. Он русский, но там родился. Зовет к себе. Говорит, поможет устроиться преподавателем в школу танго. — Ты только поосторожнее, — сказала я. — Виртуальные знакомства — это довольно опасно. — Да уж, — хмыкнул он. — Но больше я на такое не поведусь, не сомневайтесь. И вообще, я сейчас на самбо записался и в качалку. — Это правильно, — я одобрительно кивнула и, разлив чай в чашки, села за стол. — А можно задать тебе один деликатный вопрос? Это касается нападения. Если не хочешь, не отвечай. — Да, конечно, — его черные длинные ресницы дрогнули. — Скажи, ты видел лица этих негодяев? Или они были в масках? — Нет, не в масках, в капюшонах. Там темновато было… но я разглядел. Один такой с бородкой, а другой — пятно у него какое-то, — Даня провел пальцем под глазом, — вот тут. Ужасно мерзкий тип. Он меня бил, а тот, второй, держал. И оба смеялись… — голос его дрогнул. Я не удивилась. Почему-то я была уверена, что на него напали те же самые идейные мрази, что и на Вику. — Ничего, они когда-нибудь за все ответят, — я сжала кулаки. Разумеется, я не верила ни в какую карму, и уж тем более в то, что в жизни есть справедливость, и добро рано или поздно побеждает зло. Но как еще я могла утешить его и себя? На кухню вошла Женя с заплаканным лицом. «Привет», — уныло сказала она Данику. — Не забудь взять зарядку от ноута, — напомнила я ей и направилась в спальню. Вика спала, подложив руки под щеку, как учат воспитательницы в детском саду. Я легла рядом и обняла ее, наслаждаясь уютным теплом. На душе стало спокойно и легко. Слушая ровное дыхание и тихое биение сердца, я чувствовала, как постепенно сама погружаюсь в сон. — Мам, — Женя приоткрыла дверь, вырывая меня из дремотного состояния. — Там бабушка пришла… Вика даже не шелохнулась — хотя обычно у нее был очень чуткий сон. Видимо, сказывалась накопившаяся усталость от пережитого стресса. Я встала с кровати. Часы показывали почти полшестого. За окном в темноте носились белые снежные мухи. Нельзя было больше медлить. Меня вдруг охватил страх, возникло ощущение, что я в ловушке, и как несчастный герой Кафки никогда не вырвусь из удушающих объятий этого города. Мама ждала меня в гостиной. На ней был черный кардиган и гранатовые бусы — те самые, которые я в детстве так любила перебирать, сидя у нее на руках. — Привет, — сказала я, вытащила из стенки пакет с документами и положила в дорожную сумку. — Коле звонила, он в Новосибирске на суде, — произнесла она загробным голосом. «Слава богу», — подумала я. — Ты что же такое придумала? Хочешь в могилу меня свести раньше времени? — теперь в ее голосе проступил дрожащий оттенок гнева. — Опомнись! Пока не поздно! — Давай просто попрощаемся по-человечески, — попросила я. Но она не слышала меня, взгляд ее скользил по комнате, перебегая с одного чемодана на другой. — Где она? Где эта женщина? Я хочу с ней поговорить! — очевидно, она заметила Викины вещи. — Тебе незачем с ней говорить. — Что значит «незачем»? Я объясню ей… — возмущенно начала мама. Но я ее перебила: — Потому что это я приняла решение. И дело не в ней, а во мне. Это я не хочу больше жить в этом городе. Меня от него тошнит. — Тошнит? От родины? Тогда уезжай. Уезжай! — ее рука взметнулась, указывая на дверь. — Пусть твоя дочь страдает. Живет непонятно где и с кем. У тебя никого там нет! Куда ты прешься с ребенком? — Ты знаешь, что в Москву, а орешь так, будто я в Австралию улетаю, — я достала из шкафа шкатулку с украшениями и положила ее на столик. — По-моему, ты должна радоваться, что твоя внучка будет через два года учиться в столичном вузе. Ты же сама говорила, что мечтаешь, чтобы она в Первый медицинский поступила. — Мало ли о чем я мечтаю, — мама возмущенно скривила рот. — Туда без денег и протекции не попасть. Тут бы мы ее на бюджет устроили в Новосибирске. Коля мог договориться, у него всюду знакомые. А там что? Ты ее делаешь жертвой своей отвратительной, нездоровой прихоти. Ты понимаешь это? «Это твой сын нездоров», — хотелось ответить мне. И рассказать ей, какого морального урода она вырастила. Скорее всего, она бы мне не поверила. Или еще хуже. Поверила бы и в своей слепой материнской любви все равно бы нашла ему оправдание. И это было бы совершенно непереносимо. — Она не жертва, — спокойным голосом произнесла я. — Будет учиться как следует и поступит. Мало, что ли, детей из Энска едут в Москву после школы? — Да как она сможет учиться в такой обстановке?! — воскликнула мама. Женя выглянула из своей комнаты. — Можно потише? Вы так орете, что все соседи слышат. — Ну вот видишь. Ребенок тебя стыдится. Женя, ты ведь не хочешь ехать. Ты сама говорила, — начала мама. — Так может… — Оставьте меня в покое! Достали все! — гаркнула Женя и, хлопнув дверью, закрылась в комнате. — Мне надо собираться, — я подошла к маме ближе, испытывая отчаянную надежду, что она захочет меня обнять. — Давай по-хорошему расстанемся. Все же мы друг другу не чужие… Ее глаза засветились влажным блеском, но лицо сохраняло холодное отстраненное выражение. — Я тебя не знаю больше, — сухо произнесла она. — Мне такая дочь не нужна. — Ладно, — неожиданно у меня сдавило в горле от подступающих слез. — Тогда пока. — Хорошо, что папа не дожил, — она развернулась, вышла из комнаты и запричитала: — Женечка, бабушка уходит, иди я тебя поцелую на прощанье. Я бросилась в ванную и, включив кран, тихо завыла, размазывая по лицу хлынувшие градом слезы. — Если что, ты звони, мы за тобой приедем, ты поняла? — услышала я сквозь шум воды. — И еще подумай… Дальше было неразборчиво. Видимо, они отошли. Через несколько минут хлопнула входная дверь. Воспалившиеся глаза пекло, я умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало — бледная, с покрасневшими веками и крыльями носа, я походила на истеричных героинь классического романа, в самые драматические моменты убегающих рыдать и пудриться. Одинокий стук прервал мои размышления. — Мама? Можно пиццу заказать? — Да, конечно. Я подумала, что надо взять с собой в дорогу термос и бутерброды. И сказать Кате, чтобы забрала себе продуктовые припасы и закатки из кладовки. Хорошо, что дел невпроворот, и страдать некогда. Если осознаю, что происходит, то, возможно, сойду с ума от страха. Вспомнив еще кое о чем, я поспешила в гостиную, где осторожно сняла с полки хрупкую статуэтку — фарфоровую девочку с котенком, которую мне когда-то подарил папа. «Трофейная, дед мой привез из Германии», — с гордостью сказал он. — Вот, держи, будешь хранительницей семейной реликвии». Таз мне теперь явно не достанется, но хоть она будет со мной. В детстве я назвала ее Гретхен, представляя, что давным-давно в Германии с ней играла маленькая золотоволосая девочка с таким именем. Я завернула статуэтку в футболку, замотала скотчем и засунула в чемодан, который и так уже был переполнен. Сверху положила фото в рамке. На нем я держала на руках годовалую Женьку. Тощая, с волосами, небрежно завязанными в хвост, я весело смеялась над какой-то Диминой шуткой. Что же он тогда сказал? Я никак не могла припомнить. На снимке я выглядела счастливой, но в памяти от того периода остались только постоянная усталость и вечное желание выспаться. — О чем задумалась? — спросила Вика. Я и не услышала, как она вошла. — Даже не знаю… Мама приходила. Рвалась, кстати, с тобой пообщаться. В общем, она сказала, что я совершаю роковую ошибку и что не знает, кто я такая вообще. — You are my sunshine, — пропела Вика. — Зря ты меня не разбудила. Мы бы с ней чудно поболтали. Мы же почти подружки. — Да-да, — я рассмеялась. — Нет уж. Замечательно, что ты крепко спишь. — Let sleeping dogs lie, не будите спящую собаку, как сказал Чосер, — Вика зевнула. — Но зато я слышала, что вы заказали пиццу.

***

Чемоданы и баулы, казалось, весили тонны. А ведь я старалась брать только самое необходимое. Наконец мы запихали все в багажник и частично на заднее сиденье. Женя сразу заныла, что ей неудобно будет лежать, но я шикнула на нее, и она притихла. Снег, к счастью, перестал идти, видимо, там наверху, в небесной канцелярии, вышли на перекур. В прогнозах все еще обещали «обильные снегопады», так что я не обольщалась. — До Тебиса ты, потом меняемся, — сказала Вика. — Я спокойно доеду до Омска, — возразила я. — Почти девять часов? Не сходи с ума, — отрезала она. — После Тебиса меняемся. Ты должна поспать. — Мама, слушай Вику, — неожиданно подала реплику Женя. — Чего ты упираешься? Она права. Я чуть не выронила ключи от машины от удивления, но не нашлась, что сказать. Зато Вика едва заметно улыбнулась. Не успела я выехать со двора, как мне пришлось резко затормозить — ослепляя фарами, дорогу нам перегородил джип моего брата. — Это Коля, — сказала я, чувствуя приступ дурноты. — Сидите обе. Не смейте выходить из машины. — Не надо, Таня, — Вика схватила меня за руку. — Погоди. — Да, мам, не надо! Я боюсь! — вдруг вскрикнула Женя плачущим голосом, и это еще больше подстегнуло меня. Я выдернула руку, открепила ремень, распахнула дверь и вылезла из машины. Коля выбрался из джипа и направился ко мне, слегка косолапой размашистой походкой, топя в снегу стильные ботинки на тонкой подошве. Дорогая парка Canada Goose чересчур обтягивала его массивную фигуру; ему явно пора было завязывать с пирогами. — Далеко собрались? — спросил он без предисловий. — Подальше от тебя, — выплюнула я со злостью. — И от твоих архангелов. Или как ты там своих чертей назвал? — Ты о чем? — он насмешливо изогнул пухлые губы и засунул руки в карманы. — Совсем мозгами поехала? Бред какой-то несешь. — Это у тебя с головой проблемы, если ты думаешь, что Вика не разглядела твоего пятнистого дружка. Имей в виду — мы обратились в больницу, и там все зафиксировано, — соврала я. — У нас и показания свидетелей есть. Вполне достаточно, чтобы упечь за решетку и твоих опричников, и тебя, как заказчика и организатора. — Тань, ну хватит гнать, — он продолжал усмехаться, но уже скорее по инерции. В глазах его загорелись беспокойные огоньки. — Я понятия не имею, о чем ты говоришь. Короче, давай так. Ты езжай куда хочешь, но Женю в свою хренотень не впутывай. Краем глаза я зацепила полусодранный предвыборный агитационный листок на столбе, и на меня накатило вдохновение. — Как ты не прозондировал почву, прежде чем отправил к Вике своих насильников? У нее дядя депутат районного совета в Химках. Хочешь, чтобы тобой всерьез занялись? Только попробуй произнести еще раз имя моей дочери, ублюдок! — Слушай, не знаю, что там произошло с этой твоей Викой, но я тут ни при чем, — он перестал улыбаться. — И ничего ты не докажешь. Нехуй меня дядями московскими пугать. — Я хочу, чтобы ты сейчас же сел в свой сраный джип и освободил дорогу, — процедила я сквозь зубы. — Да, пожалуйста, — он с наигранной беззаботностью пожал плечами. — И лучше не возвращайся. Тебе здесь рады не будут. — Прощай, Коля, — произнесла я, ощущая, как холодеют пальцы, и в висках стучит кровь. — Ладно, — только и сказал он и, резко развернувшись, пошел к своему «Рендж Роверу». По пути он поскользнулся, взмахнул руками, чтобы удержать равновесие, и громко выругался. Я уселась в машину, только когда джип, взревев, выехал задом со двора. — Что он хотел? — спросила Женя. — Попрощаться, — я посмотрела на свои пальцы, лежащие на руле. Они дрожали. — Наверное, будет лучше, если сейчас поведешь ты, — сказала я Вике. — Я как раз хотела предложить, но у тебя такое лицо… — уголки ее рта едва заметно дернулись, точно она попыталась сдержать ухмылку. — Не знаю, что ты ему сказала, но это было быстро. Ты страшная женщина. — Точно, — я попыталась усмехнуться, но у меня не получилось. В венах все еще кипела смесь адреналина и злости. — У мамы бывают приступы бешенства, — заметила Женя. — Это она с виду только спокойная. Копит обиды, а потом взрывается. — Я учту, — без всякой иронии произнесла Вика. — Спасибо за совет. Переместившись на пассажирское сиденье, я достала сумку с провизией и спросила: — Кто хочет бутерброд? В ответ раздалось дружное хоровое «Я!» Не ожидая такой синхронной реакции, я невольно улыбнулась. Эпилог. Спустя полгода. За окном послышалось громкое воркование. Я отдернула занавеску. Голубка (судя по изящному повороту головы и большим круглым глазам, это была «она», а не «он»), сидящая на карнизе, нагло уставилась на меня и даже не попыталась взлететь. Из клюва у нее торчала тонкая веточка. — Ты там гнездо вить собираешься, что ли? — с подозрением спросила я. — Даже не вздумай. Я распахнула окно, впуская в кухню свежий весенний воздух, голубка укоризненно посмотрела на меня, нехотя поднялась с места и взлетела. — С кем ты разговариваешь? — Женя, уже одетая, уселась за стол и налила себе в чашку молока из пакета. — Голуби хотят завладеть миром. — Ясно, — ответила она угрюмо. Через два дня ей предстояла сдача ОГЭ по математике, и она страшно нервничала. — На консультацию не опоздаешь? — Меня Вика отвезет. Словно в подтверждение, в коридоре хлопнула входная дверь. Вика вернулась с пробежки и сразу отправилась в душ. Ей сегодня было к первой паре. Курсы, на которых она преподавала, находились в часе езды от дома. Мне повезло больше — до педколледжа надо было проехать всего несколько автобусных остановок. Но у меня сегодня, о радость, был выходной. Я насыпала кофе в турку, налила воды и поставила на огонь. Поймала себя на мысли, что действую почти на автомате и уже не задумываюсь о том, что где лежит. Наверное, можно считать, что я чувствую себя в съемной трешке на Рязанском проспекте как дома. Звук льющейся в ванной воды смешивался с уличным гомоном и с шипением конфорки. Нет, наверное, даже лучше, чем дома. — Кашу положить? — я кивнула на кастрюлю с овсянкой, стоящую на плите. Утром я обнаружила в контакте послание от Печенкина, он запоздало поздравил меня с Днем рождения и написал: «Вы смелая женщина, Таня. Я восхищен вашей решительностью и мужеством. Немногим удается отстоять право быть самими собой» — Нет, — хмурясь, буркнула Женя. — Может, гренки быстро сделаю? — Не хочу я ничего. — Нельзя выходить из дома голодной, в завтраке главный заряд энергии, — одна из любимых фраз моей мамы непроизвольно слетела с языка. — Отстань, — Женя допила молоко, встала и схватила из вазочки горсть шоколадных батончиков. — Вот. На случай, если сядет батарейка. Вика вошла на кухню и посмотрела на часы. — Ну что, у нас есть еще пятнадцать минут. Ты готова? — Да. Я подожду во дворе, — сказала Женя, выходя за дверь. По утрам она гораздо хуже воспринимала нас «вместе», чем в конце дня, то ли за ночь отвыкала от мысли, что мы — пара, то ли после секса от нас исходили особые, раздражающие ее флюиды. Я поставила перед Викой тарелку с кашей и налила кофе в чашку. — Овсянка, мэм. Вика взяла банан и, быстро очистив его от кожуры, нарезала мелкими дольками, бросила их в кашу и вздохнула. — Меня от этого ПП уже тошнит. — А меня, думаешь, нет? — фыркнула я. — Потерпи. Подлечишь гастрит, и будет тебе яичница с беконом. Врач сказал, что, возможно, болезнь развилась на нервной почве. Мне это не давало покоя — ведь кошмары по ночам ей теперь снились не из-за кого-нибудь, а из-за моего брата — этого мерзкого ублюдка, который так и не понес наказание и жил себе припеваючи. Я читала портал Энск-инфо, Николяшин благотворительный фонд регулярно мелькал в новостях. — С беконом, м-м-м, — мечтательно произнесла Вика, набрала полную ложку и отправила в рот. — Чем займешься? — поинтересовалась она, проглотив, и улыбнулась. Ее глаза игриво заблестели. — Помимо того, что будешь по мне скучать. — Домашними делами. Я посмотрела на пыльные стекла — голубка снова сидела на карнизе и вызывающе ворковала. — Надо привести окна в порядок. Перед голубями неудобно, они тут, между прочим, место для гнезда себе приглядели. Вика отодвинула тарелку, встала и шуганула несчастную птицу. — Забей на них. Посмотри, какая погода чудесная, — сказала она и, приблизившись ко мне, наклонилась и поцеловала в висок. — Иди лучше погуляй. — Я все равно буду по тебе скучать, — пообещала я, касаясь губами краешка ее рта. — Same here, — ответила Вика и, взяв со стола чашку с кофе, ушла на балкон курить. Я знала, что она не принесет ее назад, забудет там на стеклянном столике, но меня это не раздражало. Напротив, мне нравились эти маленькие отпечатки ее присутствия, напоминания о том, что она рядом. Оставшись одна, я включила стиральную машину и некоторое время сидела на табуретке, следя за тем, как в барабане вращаются, сплетаясь в один ком, мои и Викины вещи. В этом зрелище было нечто символичное, почти завораживающее. В глубине души мне все еще казалось нереальным, что мы живем вместе. «Как жена и жена», — сказала Маша, когда произносила тост на нашем новоселье. Подумав о Маше, я вспомнила, что в субботу мы как раз приглашены к ним в гости и надо пойти купить хорошего вина. Выйдя из дома, почему-то направилась не в сторону магазина, а в противоположную — туда, где в листве деревьев спряталась кованая ограда старого парка. Вдыхая полной грудью пьянящий запах сирени, смешанный с ароматом расцветших ирисов, я шла и улыбалась, блаженно щуря глаза. Чувство свободы захлестнуло меня, заставив позабыть о всех проблемах. Прямо к моим ногам подкатился красный мяч. За ним прибежала белокурая девочка лет пяти. Она взглянула на меня, звонко рассмеялась, схватила мяч и унеслась на соседнюю аллею. Мой взгляд скользнул по бархатисто изумрудному ковру, выстилающему газон. Безмятежное голубое небо раскинулось надо мной, словно огромный хрустальный купол. Я скинула с ног кеды, сняла носки и медленно пошла по мягкой, прохладной траве, ощущая, как каждый стебелек щекочет кожу.