Босиком по траве

Декабрь Как только Женя скрылась из виду, тоска цепко ухватила меня за горло своими стальными щупальцами. Сидя в машине, я отрешенно смотрела на залитую тусклым фонарным светом привокзальную площадь и чувствовала себя растоптанной заботливо купленными мной для поездки ботинками тридцать восьмого размера — верх из дышащей водонепроницаемой мембраны, стелька с двойной теплоизоляцией. Сказанное ею не укладывалось в голове. Куда подевалась та девочка, которая, казалось еще совсем недавно, дарила акварели, подписанные «Любимой мамуле», требовала, чтобы по вечерам я сидела возле ее кровати, пока она засыпает, и приносила слегка помятый несъеденный ею кусочек торта с дня рождения подружки? Все, что она кричала мне сегодня, звучало по-взрослому дерьмово. Неужели теперь она навсегда меня возненавидит? От ощущения трагичности бытия и собственного бессилия я разрыдалась, прижимая ладони ко рту. Во мне будто открылись шлюзы, я плакала и плакала, и никак не могла остановить поток слез, хлынувший из моих глаз, а когда они наконец иссякли, вышла из машины, зачерпнула горсть свежевыпавшего снега и приложила к горящему лбу и щекам. Это немного привело меня в чувство. Все еще всхлипывая, я села за руль, посмотрела в зеркало, промокнула лицо салфеткой и вытащила из сумки пудреницу. Вряд ли Вике будет приятно видеть как опухла моя физиономия; семейные драмы доставляют удовольствие только если их смотреть по тв. Когда она через полчаса уселась в мою «Тойоту», я уже выглядела вполне прилично и даже улыбалась. — Купила «Просекко», в аптеке сказали — это лучший аналог валерьянки, — Вика поставила в ноги пакет и пристегнулась. — Ну как ты? — В порядке, — бодро солгала я. — Вижу, — ее ладонь легла на мое бедро. — Настолько в порядке, что даже колено дергается.

***

Совместное проживание оказалось нелегким испытанием для организма. Возможно, потому что нам хотелось за десять дней успеть получить все, что мы не могли себе позволить до Жениного отъезда и вряд ли сможем, когда она вернется. Мы много пили, много трахались, болтали до утра и почти не спали. Если бы не переживания из-за Жени, я чувствовала бы себя абсолютно счастливой. Со среды по субботу нам обеим нужно было к первой паре, и это было катастрофой. Мы еле вставали по будильнику, бродили как сомнамбулы, и за завтраком, заливая в себя крепкий кофе, давали друг другу обещание, что уж в эту ночь непременно отоспимся. Но ни разу не сдержали слово. В пятницу утром на парковке мы встретили Печенкина. Как всегда при виде нас, он радостно осклабился и сообщил, что на каникулах состоится КВН. — Преподаватели против студентов. Вы в команде, — категорично заявил он. — Нет, — отрезала я. — Сорри, мы не веселы и не находчивы, — Вика усмехнулась. — И вообще играем за другую команду. Вы разве не в курсе? Печенкин улыбнулся в усы. — Кстати, об этом. Вас можно поздравить? Говорят, вы теперь вместе живете? — А что, за нами специально следят? — спросила Вика. — С биноклем? — У нас народ и без оптики зоркий. Заметили, как по утрам вы выходите из Таниного подъезда. — Мирошниченко живет в соседнем дворе, — вспомнила я. — В общем, не удивляйтесь, если что… — в его взгляде смешивались сочувствие и любопытство. — В вашем городе шагу не ступить без присмотра, — с сарказмом сказала Вика. Печенкин развел руками, а я вдруг поняла, что ничего не испытываю. Ни ужаса, ни стыда. Разве что злость. Наверное, после того, что я услышала от собственной дочери, меня уже было не прошибить. — Спасибо, что беспокоитесь за нас, — совершенно искренне поблагодарила я Печенкина. — Не за что, — он снова улыбнулся. — Если передумаете насчет КВНа, первая репетиция сегодня в восемь вечера в актовом. По дороге к своему кабинету я столкнулась нос к носу с девицей Алиной. Она стояла возле открытой двери соседней аудитории. Здороваясь со мной, она улыбнулась, как мне показалось, с легкой ехидцей. Мне этого было достаточно, чтобы вспыхнуть как порох. Я остановилась. — У меня к вам убедительная просьба, Алина Сергеевна. Вернее, совет. Если вы действительно хотите, чтобы студенты вас уважали, не обсуждайте с ними личную жизнь преподавателей. Если неясно, погуглите такое понятие, как профессиональная этика. Улыбка моментально сползла с ее лица. — Что вы… я не… — пролепетала она. — Я не понимаю, о чем вы… — Да бросьте, — я рассмеялась. — Что ж вы так засмущались вдруг? Раньше надо было это делать, когда вам захотелось с подростками посплетничать про то, кто с кем спит. — Я не хотела… Не став слушать, я развернулась и, оставив ее бледную и растерянную стоять с открытым ртом, направилась в свой кабинет. Там меня уже ждали студенты, горячо что-то обсуждая. Как только я вошла, все сразу притихли, и я буквально кожей ощутила, что говорили обо мне. — Раздай, пожалуйста, — стараясь ни на кого не смотреть, я протянула Алие листы с тестом. — Контрольный срез по стихотворению Маяковского «Послушайте». — Вы же не предупреждали. Мы не готовились, — раздались возмущенные голоса. — Мы всю прошлую пару его разбирали. Можете пользоваться конспектом. Время пошло. Начали. У вас пятнадцать минут. Я заглянула в телефон и увидела очередное сообщение от завуча Женькиной школы. Завуч носила экзотическое имя Руфина Ильинична Кольт и жаждала меня лицезреть с такой силой, что не ограничивала конкретным часом: «С восьми утра до четырех дня». Три предыдущих послания я благополучно проигнорировала, но сейчас все же ответила, пообещала, что зайду завтра. И тут же невольно вспомнила вчерашний разговор с мамой, она все восторгалась фотографиями, которые Женька прислала ей по Ватсапу. Невский проспект, Адмиралтейство, Эрмитаж. Я соврала ей, что тоже их видела, и при этом у меня больно защемило в груди. На мои сообщения Женя не отвечала. Ровно через четверть часа я начала собирать тесты. Усов, когда я к нему подошла, демонстративно скомкал лист, отшвырнул его в угол и с вызовом уставился на меня. Внутренний голос подсказывал, что стоит пройти мимо без комментариев и не реагировать на провокацию, но я знала, что потом буду вспоминать этот момент и ненавидеть себя за малодушие. — Я так понимаю, что вас уже не волнует оценка за семестр? — спокойно спросила я. В мутновато-карих глазах ярко вспыхнуло злобное презрение и торжество — очевидно, в душе он ликовал. Наконец-то можно поквитаться со мной за прежнее унижение. — А я вообще не хочу у вас учиться, — громко выпалил Усов. Все молчали, ожидая моей реакции. То ли с алчной звериной готовностью разорвать ослабевшего вожака, то ли с ленивым любопытством зевак, наблюдающих за уличной дракой. — Правда? — наигранно удивилась я, чувствуя, как в животе у меня перекатывается холодный ком страха — вот оно, началось. — Что ж, тогда иди к завучу и пиши заявление с просьбой освободить тебя от занятий по литературе. Усов тут же вскочил, как подброшенный пружиной, схватил свой рюкзак. — И напишу, блять! Это тебя отсюда вышвырнут! Чему ты нас тут научить можешь?! Как баб ебать? — Вон пошел, — процедила я, и он выскочил из кабинета, громко хлопнув дверью. Сквозь пелену выступивших на глаза слез я видела возбужденные лица, кривые ухмылки. Словно сквозь вату до меня донеслись смешки с галерки и шиканье Варюхиной, которая вдруг повернулась и ударила Андреева, сидящего позади нее, конспектом по голове. Резкий хлопок привел меня в чувство, я растянула губы, стараясь изобразить надменную улыбку. Лесбиянки не плачут. Ха-ха-ха. В носу пощипывало от ярости и унижения. — Кто помнит, как в литературе называется момент наивысшего напряжения? — Кульминация, — негромко произнесла Алия. На ее пухлых щеках выступил неровный румянец, а глаза подозрительно блестели. — Совершенно верно. Так вот, она уже прошла. Все могут выдохнуть. Спектакль окончен. Открываем конспекты. Не знаю, что именно на них подействовало — то ли уверенный тон, которым я говорила, то ли отсутствие лидера, способного возглавить мятеж, но все послушно открыли тетради. — Записываем: «Облако в штанах» — поэма Владимира Маяковского в четырёх частях, которую автор называл «катехизисом ⁠ сегодняшнего искусства», — диктуя, я смотрела в окно на расстеленное вдалеке за домами белоснежное поле, испещренное черными иероглифами голых кустов. Моя речь полилась плавнее, а голос окреп: — Композиция «тетраптиха» отражает бунтарский дух произведения: «Долой вашу любовь», «Долой ваше искусство», «Долой ваш строй», «Долой вашу религию», — произнося эти лозунги, я непроизвольно повысила голос до крика. И в этот момент дверь со скрипом отворилась, в щель просунулась окрашенная в медно-рыжий голова младшей из Бабарих. — Татьяна Александровна, на перемене зайдите, пожалуйста, к директору. — Непременно, — с вызовом пообещала я, заряженная революционной энергией, благодаря Маяковскому. Студенты переглянулись. Друг Усова украдкой продемонстрировал соседу по парте что-то в своем телефоне. Тот ухмыльнулся и посмотрел на меня. Взгляд его говорил: «Ну ты попала».

***

Как у большинства руководителей, ментально застрявших в девяностых, кабинет нашего директора излучал ауру власти и могущества: массивная мебель, сверкающие на полках призовые кубки, государственный флаг и портрет президента на стене — все это, включая винтажный медный глобус, видимо, должно было вызвать у посетителя почтение и трепет. Раньше интерьер «царской» резиденции меня даже веселил, но сегодня, едва переступив порог, я ощутила нечто похожее на приступ клаустрофобии. Мне немедленно захотелось выбежать вон или, по крайней мере, распахнуть окно, наглухо задрапированное темными шторами. Вика, которой я после пары успела в двух словах обрисовать ситуацию, сказала: «Не смей оправдываться. Просто пошли его нахуй. Если что, я тоже сразу уволюсь». Ее слова меня, безусловно, воодушевили, но сейчас, очутившись один на один с Салтаном, я отчего-то потеряла присутствие духа. Иноземцев, заметив меня, оторвался от компьютера и буркнул: «Садитесь», не утруждая себя приветствием. Я уселась за длинный стол и покосилась на стоящий перед ним графин с водой. В горле пересохло от волнения. Но я не хотела ни о чем просить. — Ну что… — он сделал паузу и резко повел плечами — обычно он так делал только, когда очень сильно злился. — Жалоба на вас поступила… — Салтан повертел в руках лист бумаги, исписанный корявым почерком Усова. — Нехорошая, надо сказать, жалоба. Черти-что, я бы сказал! Студент тут такое пишет… Я бесцеремонно перебила его. — Студент Усов не подготовился к занятию, получил неудовлетворительную оценку, нахамил… Иноземцев поднял руку, приказывая мне замолчать и прищурился, близоруко вглядываясь в текст: — «Преподаватель Чернова относится ко мне предвзято, потому что она лесбиянка и ненавидит мужчин, — медленно прочел он. — А также она плохо объясняет материал и специально занижает оценки», — он поднял на меня глаза и снова дернул плечами. — Это что такое? — Ничего, — мои губы непроизвольно растянулись в нервной улыбке. — Я свои профессиональные обязанности выполняю как положено. — Да причем тут… — Иноземцев опять склонился над бумагой, беззвучно пошевелил губами, отыскивая нужную строку и громко произнес: «Нарушает закон о запрете пропаганды ЛГБТ среди несовершеннолетних, ведет себя аморально в стенах учебного заведения». — Ему это все кто-то надиктовал, — сказала я. — Он сам двух слов связать не может. — Может, не может, какая разница? — Салтан раздраженно взмахнул листом. — Вот бумага, и на ней черным по белому и подпись. Я уже слышал о вас с этой… — он наморщил лоб, очевидно, припоминая имя, — кандидатшей, как там ее. По-английскому, которая… — Виктория Эдуардовна, — подсказала я. — Да. Думал — так, сплетни бабские. А ты и вправду шашни, что ли, с ней крутишь? — изумленно спросил он. Его искреннее, на вид совершенно беззлобное, удивление меня слегка обескуражило. — Моя личная жизнь никого не касается, — пролепетала я. — Касается, — гаркнул Иноземцев и ударил по столу кулаком. — Это официальный документ. Студент говорит, что ты себя ведешь аморально. Допрыгались. — Это не документ! — не выдержав, я встала и налила себе воды в стакан. — Это грязный пасквиль. Никто ничего не пропагандирует. У вашего Усова будет два за семестр, поэтому он решил заняться старинным народным промыслом — доносительством. Я сделала несколько больших глотков и перевела дыхание, а Иноземцев в очередной раз выпятил плечо. — Слушай, отец этого пацана звонил десять минут назад. Сказал, что дойдет до ГОРОНО, если мы его сына щемить будем. И в министерство напишет. И в прокуратуру тоже. Я как раз отпила еще воды и тут же поперхнулась ею, пролив немного на блузку. — При чем тут прокуратура? Иноземцев шевельнул усами, как морж из мультика Диснея. — Сказал, может, ты и студенток растлеваешь. Несовершеннолетних. — Что за бред?! — наплевав на субординацию, я повысила голос. — Вы что, не понимаете, что это шантаж? — Так, слушай меня, — он снова повел плечами и сурово насупил кустистые брови. — Я с ним договорился. Ставишь пацану четверку итоговую. И моли бога, чтобы больше никто не пискнул мне про тебя и эту… — Салтан наморщил лоб. — Ну, ты поняла. До конца года доработаете обе, а потом «адью». Мне здесь гей-парады не нужны. — И даже не подумаю, — сказала я. — Не пересдаст до следующего понедельника — будет «два». Сами ставьте, если хотите. — Что ж. Можно и так, — он сложил лист вдвое и положил в ящик стола. — Ходить он к тебе на занятия не будет. — А за это отдельное спасибо. — Спасибо мне твое до одного места. Я не для тебя это делаю, а для себя. Мне эти разборки с органами перед слиянием совсем не в тему. А вообще больно на таких как ты смотреть. Молодая еще баба, не уродина, а с головой что-то… — Иноземцев покачал головой, глядя на меня почти с отцовской жалостью. — Свободна! — рявкнул он с внезапной злостью. Я осушила стакан до дна, со стуком поставила его на стол и вышла из кабинета. Бабки Бабарихи в приемной дружно подняли головы. — Все нормально, Татьяна Александровна? — спросила одна из них наигранно сочувствующим тоном. — У меня да, — я усмехнулась и прошла мимо, ощущая, как три пары глаз буквально прожигают мою спину.