shutdown /f

Саше не нравится в Калининграде. Тут дождливо, воздух просоленный и вечно влажный, улицы зябко кутаются в туманы. Пахнет морем, йодом и чем-то неуловимо прибрежным: то ли мокрыми деревянными пристанями, то ли водорослями, наросшими на каменные мосты. Может, Балтика сама по себе так пахнет. Безусловно, он был красивым, всё ещё не до конца обрусевшим и бережно хранящим немецкое наследие: аккуратные, как будто пряничные, домики, вымощенные небольшие улочки, готические шпили, рыбными костями корябающие низко нависающее небо. В первый день Саша, приехав, бездумно слоняется по улицам, заходя в кофейни и в магазины, надеясь, что судьба сведёт их в любом случайном месте, как это обычно происходит с теми, встречи с кем избегаешь. Судьба не сводит, и он возвращается в номер бюджетной гостиницы с непонятным чувством облегчения. Это можно сравнить со сдачей экзамена, когда облегчённо выдыхаешь, что не пришлось идти в первой «пятёрке», а потом тайно завидуешь этой самой «пятёрке», потому что они отмучились первыми. Во второй день он даже приходит к нужному дому. Стоит у него минут пятнадцать, а потом почти что уходит. Почти что сбегает, как последний трус с поля боя ещё до того, как прозвучит первый выстрел. Он не понимает, почему это так трудно: подняться, постучать, увидеть. Прошло не так много времени, чтобы Илья не открыл дверь или перестал ждать — он его знает. Прошло всего пять месяцев, в конце концов. Пять месяцев назад Саша нашёл тот самый поезд. Ну, который ещё был через две недели. Который слушай-хотел-тебе-давно-сказать-но-не-знал-как. Тот самый завтра-ты-будешь-меня-ненавидеть поезд. На самом деле он очень надеялся, что нашёл неправильный. Он тогда пришёл на шумящий вокзал, ощущавшийся как единое живое нечто, которое вечно движется и кишит таскающими что-то людьми, как жирный муравейник, стоял посреди него, как дурак, пока все вокруг прощались, встречались, плакали, смеялись, и чувствовал себя лишним элементом в идеальной экосистеме. Чувствовал себя засунутым не в свою тарелку, волком в овчарне, забытым в музее школьной экскурсией отбившимся учеником, единственным человеком без пары на медляке — или что-то вроде того. Как сейчас он помнит: руки дрожат. Он неосознанно искал его глазами в толпе и молился, чтобы его взгляд не зацепится ни за какую знакомую куртку, ни за какие русые волосы, ни за какие родинки на лице. Надеялся, что никогда не почувствует его запах снова, потому что это всё снова захлестнёт его девятым валом Айвазовского. Он не знает, зачем тогда пришёл. И он не был готов. Он не был готов его видеть. Он стоял по центру, непонятно зачем припёршийся. Его никто не ждал, а он неприкаянно шатался по залу ожидания, как потерянный в торговом центре ребёнок. Блять, он чувствовал себя так глупо, и так внезапно-стыдно перед самим собой. Это что-то больное и болящее, нездорово-садистское, как приходить на любимое обоими место, когда давно расстались, как пить чужой любимый чай, купить чужие любимые духи, чтобы даже от одного вдоха отшвыривало взрывной волной воспоминаний и резало осколками чужого смеха, как слушать чужие любимые песни — или песни, которые когда-то можно было называть «наши», — раз за разом тыкая себя носом в воспоминания, не давая вынырнуть и сделать вдох «сегодня», заставляя захлёбываться во «вчера». Саша знал, что это будет повторяться. Он помнит, как большими шагами шёл к выходу, смотря под ноги и отсчитывая плитки ногами, почти не дыша. Его поезд был через десять минут, когда он ушёл. Он почти выбежал из гигантского здания, уперев глаза в пол, случайно врезавшись в нескольких человек, повторяя про себя как мантру «не смотреть, не искать, не оборачиваться» — древнегреческий миф, хтонический ужас, идущий следом, наступающий на пятки и дышащий в затылок ледяной оторопью. Ни в коем случае не оборачиваться. И он сбежал, не оборачиваясь, чтобы не видеть, как Илья увозит два года жизни и чувство вины, компактно умещённые в чемоданы. Чтобы не видеть, как он оставляет старую жизнь — и его в том числе. Чтобы не видеть его глаз и чтобы не видеть в них разочарования или отвращения. Чтобы вообще ничего не видеть, потому что любая эмоция на чужом лице заставила бы его мгновенно рухнуть на столешницу кассы и купить билет на следующий же поезд до Калининграда. Пять месяцев назад он испугался. Сейчас — нет. Он сжимает руки в кулаки до тянущей боли в костяшках и быстро проскальзывает в подъезд в момент, когда из него выходит какая-то женщина, нагруженная двумя огромными клетчатыми сумками, потому что звонить в домофон — это моветон, это испортить сюрприз. Поднимается на пятый этаж — специально пешком, специально подольше, считая ступеньки и проводя ладонью по каждой неровности на покрашенных уже не в один слой перилах, растягивая каждую секунду. Прокручивает у себя в голове всё, что планировал сказать. Представляет десятки вариантов развития событий. Представляет Илью — какой он, как он поменялся. Как он там без него, и почему он живёт полноценную жизнь, отбросив всё прошлое через левое плечо, а не рухнул в эту яму следом за ним. Когда он замирает перед дверью, ему, двадцати-с-лишним-летнему лбу, становится страшно: так, что сердце стучит где-то в горле, а все органы слепляются в один ком и падают куда-то вниз живота. Его тошнит. Хочется снова выбрать лёгкий путь и убежать, спустить себя по бетонной лестнице, как ненужный мусор, собрав костями каждую ступеньку этого проклятого дома — так, чтобы костей не собрать. Но у него был один шанс испугаться, один патрон в барабане револьвера, который он уже израсходовал, так что сейчас ему остаётся только взять себя в руки, собрать, слепить из себя нечто, похожее на единое целое, криво склеить вторичным скотчем, скрепить скобами, чтобы Илья не подумал, что он совсем уж развалился без него. Ещё чего. Сделав пару глубоких вдохов, он поднимает руку к звонку. Пару секунд смотрит на звонок, думает, что это чудо электроники точно отправит его с судорогой вниз до пятого этажа — а это неплохая идея — и, занеся кулак над деревянной дверью, стучит три раза. Как и стучал всегда — как раньше. Он неловко мнётся у двери, как выгнанная собака, приползшая к хозяину обратно под дождём. За дверью ни одного признака жизни. Второй раз стучать уже не так страшно, и он колотит в дверь сильней. Только сейчас до него доходит, что Илья может быть не дома. Что, может быть, это не тот адрес и он сейчас ломится к незнакомому человеку. Или что он просто… не хочет открывать? Он настолько был уверен в своём успехе, что даже не предусмотрел эти варианты. Эти мысли валом холодной воды захлёстывают его и он отшатывается от двери, как от пропасти. В его голове всё было, как в фильмах: он стучит, а Илья, который, конечно, спал и видел то, как Саша к нему приезжает, бежит открывать ему дверь. Они сталкиваются лицом к лицу, молчат положенные три секунды экранного времени, а потом жадно целуются, вваливаясь в его квартиру — да, и такой расклад в его голове имел место быть, и вообще-то он был чуть ли не самым желанным. Саша неловко прокашливается, и ему почти удается схватиться за скользкую и надуманную причину уйти, но в этот момент из-за двери разносятся торопливые шаги и тихий голос: из-за того, что дверь деревянная, всё очень хорошо слышно. Этот самый голос, ни одной интонации из которого он не посмел бы забыть. — Кому там так приспичило… Сашу привинчивает шурупами слов к полу. Дверь недовольно распахивается. Тишина подъезда нарушается только скрипом дверных петель и свистом солёного ветра в оконных щелях. Из квартиры несёт табачным дымом. Он никогда не курил. Илья всегда был ярым противником курения, но сейчас за его ухом торчала сигарета. Он, видимо, только из душа: мокрые волосы, старая выстиранная футболка с мокрыми пятнами, полотенце, — блять, он помнит это полотенце — лениво перекинутое через плечо. У Саши падает и сжимается сердце — это он, но что-то не так. Он плохо выглядит. Волосы сильно отросли, под усталыми глазами пролегли глубокие синяки, пальцы в некоторых местах разодраны до мяса, кожа до жути бледная. А ещё он непозволительно сильно похудел, так что растянутая футболка, которую Саша тоже помнит, висела на нём, как на плечиках вешалки. Как будто прошло не пять месяцев разлуки, а пять лет блокады. Он смотрит на него несколько секунд, и за эти несколько секунд у Саши внутри случается что-то вроде апокалипсиса или последнего дня Помпеи. Он уверен, что такими же полными ужаса глазами, как у Ильи, бедные римляне смотрели на Везувий, брызжущий смертоносной лавой. А потом Илья молча захлопывает дверь перед его носом. — Илья! — Саша врезается ладонью в дверь, как ей врезаются в мат от болевого или запрещённого приёма. Илье отлично удалось их совместить. Нет уж, не ради этого он ехал и два дня жил, проматывая все возможные сценарии встречи у себя в голове. Не ради этого он пять месяцев топил себя в сомнениях и иногда в алкоголе. Разворачиваться уже поздно. Они молчат через закрытую дверь, и Саше кажется, что он слышит чужое дыхание за слоем дерева. Он знает, что Илья тоже там, стоит, растерянно уткнувшись лбом в шершавую поверхность, и сейчас ему нечего сказать, несмотря на все репетиции в голове, так что он молча опускается у двери и садится, приваливаясь к ней спиной. Ничего, у него достаточно времени до обратного рейса — целых три дня. Он подождёт. Он слышит чирканье зажигалки и чувствует, как из-под двери начинает тянуть табачным дымом. Под лопатками свербит от мыслей о том, что их спины отделяют всего несколько сантиметров дерева вместо тысячи с лишним километров. — Ты не курил раньше. Тишина. Окей, пусть будет так. Может, он просто теперь не любит говорить, пока курит. Мысль о том, что теперь он не знает ничего об Илье врезается под рёбра колючим и вертлявым ежом. Противотанковым. Через какое-то время молчаливой растерянности Саше в голову ударяет гениальная по его мнению идея: из кармана он достаёт листок, выдранный из блокнота, с написанным адресом. В другом кармане каким-то чудом он находит огрызок — буквально, потому что он сломан пополам — карандаша. Разравнивает бумажку у себя на коленке и пишет одно слово. «Откроешь?» И подсовывает под дверь. Саша слышит, как Илья прокашливается и, видимо, шарит по тумбе, ища ручку. Тишина. Через минуту записка возвращается. На ней — кривым почерком вопрос. «Зачем ты приехал?» «Не смог без тебя» — написать оказывается проще, чем сказать, и записка снова отправляется под дверь. Через дверь Саша слышит тяжёлый вздох и, спустя пару секунд, агрессивное чирканье карандаша по бумаге. В какой-то момент бумага прорывается под давлением с характерным хрустом. Записка прилетает обратно со злостью, проезжаясь почти до проёма между лестницами, так что Саше приходится подорваться, чтобы, не дай бог, она не упала вниз. «Да ну? Ты даже не писал». Прорванное насквозь пятью месяцами ожидания «даже». И Саше совершенно нечего ответить в своё оправдание. — Ты же знаешь, что я не уйду, — он поворачивает голову к двери, — Но, если ты не хочешь говорить, говорить могу только я. И он говорит. Говорит о том, что частично был неправ, но и Илья не святой, что струсил, что был жутко обижен — и вообще-то за дело, — но потом понял, что не может без него. Говорит о том, что ненавидел и не понимал — но ведь не обязательно понимать, чтобы принимать. — Я ведь тогда пришёл на вокзал, — он рвано выдыхает, нервно вертя в пальцах язычок от замка кожаной куртки. Голос дрожит, как у школьника, который оправдывается перед директором. Правду говорить было страшно, особенно спустя пять месяцев гробового молчания и чёрного списка, — Но не смог. Я ушёл, потому что боялся, что если увижу тебя, то брошу всё и поеду следующим поездом. Он говорит, наверное, около двадцати минут, не замолкая. Это похоже на практику «пустого стула», или каким там заумным словом её обозвали психологи, когда высказываешь всё пустоте, представляя, что перед тобой на стуле сидит тот самый человек. Ещё похоже на исповедь, когда говоришь, говоришь всё чёрной кабинке, и не знаешь, слышат тебя или нет. — И… мне просто кажется, нам просто нужно попробовать ещё раз. Не знаю, как. Либо хотя бы просто поговорить. Может, в чёрной кабинке уже вообще никого нет. — Илья? Тишина. Ну конечно. На что он надеялся? Что он хотел услышать, после того, как полгода они обижались друг на друга, после того, как Саша ни разу не взял трубку, когда Илья хотел попробовать всё исправить, после того, как он варварски заблокировал его и не дал даже шанса что-то исправить. Теперь его очередь говорить со стеной. — Саш, — приглушённый голос доносится с другой стороны их пропасти, и Сашу почти подрывает с места. Он сказал его имя, и Саша смакует то, как это звучит из его губ, как голодающие дети, смакующие клейстер с обоев. Он выжидающе молчит. — Свали. Его оглушает контузией. Конечно. Конечно, он не захочет его видеть — на что он вообще надеялся, когда изливал душу? Почему Илья должен был его послушать, впустить? Он действительно такой дурак. Саша почти успевает рассыпаться на куски у двери, когда из-за двери глухо доносится: — Нет, типа… В прямом смысле свали. Я не смогу открыть дверь, пока ты её подпираешь. Саша обратно собирается в единое целое и на чистом энтузиазме подлетает с бетонного пола быстрее, чем на это должны быть способны люди в его состоянии. Дверь открывается, и они снова смотрят друг на друга. У Ильи покрасневшие глаза, и Саша замечает на щеках мокрые следы. Он молча отходит в сторону и приглашающе кивает вбок. Саша молча заходит, утыкаясь глазами в пол. Они очень неловко стоят в коридоре, и, похоже, оба не особо верят в происходящее. — И что? — голос хриплый, а из квартиры тянет табачным дымом, смешанным с ещё каким-то новым запахом, который Саша не помнит. Сильно пахнет чем-то медицинским, аптечно-болезненным, но воздух не спёртый, наоборот — по квартире гуляют сквозняки. Небольшая студия молчит мёртвым, заброшенным молчанием. Илья никогда не жил так: он всегда оживлял пространство, где находился, всегда старался сделать его вокруг себя ярким и комфортным, раскрасить, сделать так, чтобы хотелось возвращаться. То, что он видит сейчас, похоже на жизнь, поставленную на паузу. Внутри темно и тихо, шторы задёрнуты, всё погружено в настолько стерильный порядок, что становится неуютно: помещение не выглядит жилым. Дверь сзади прикрывается, но не закрывается до конца, и он оборачивается, — Что дальше, Сань? — Ты… плохо выглядишь, — Саша ещё раз окидывает его взглядом, как будто бы не веря в его реальность, материальность. Хотя, насчёт последнего можно было поспорить: Илья буквально растворялся, истончался, как кусок масла на горячей сковороде. — Ты тоже не фонтан, — он останавливается в проходе и скептически складывает руки на груди, и Саша понимает, что он не особо-то и собирается пропускать его внутрь квартиры. Это болючий укол, — Зачем ты приехал? — Поговорить. — Тебе бы научиться отпускать людей, — выплёвывает он с усмешкой, — Забыл бы уже и жил своей жизнью. Полгода прошло. Он говорит об этом так возмутительно легко, что внутри Саши что-то вскипает убегающей пенкой от кофе. То есть вот так просто, как будто забыть это нужно было как потерянную мелкую вещицу, как будто они были знакомы какую-то жалкую пару дней. — Ну, ты-то забыл, я вижу, — это вырывается непроизвольно, и Саша осекается. Пару секунд Илья молча смотрит в его глаза с тихим вызовом, смешанным с давней, почти зажившей обидой, с которой он приехал и содрал корочку, пустив кровь заново. — Много на себя берешь. Это, — он с усмешкой размыто указывает пальцем на себя, — Не из-за тебя, не переживай. Слушай, у нас уже давно разные жизни, давай я извинюсь ещё раз, скажу тебе, что всё нормально, что я не обижаюсь, ты тоже скажешь, что не обижаешься, и ты просто уйдёшь, хорошо? Мы мирно разойдёмся и не будем тыкать в труп палкой, пытаясь что-то воскрешать. Саша расстроенно выдыхает: ну уж нет, он ещё поборется за право, за шанс всё перезапустить, как борются за оценку на экзамене, вытряхивая с преподавателя дополнительные вопросы. Почему он так критичен? Почему он так не хочет дать второй шанс? — Почему? Мы же… — Да потому что, — резко обрывает Илья, — У нас ничего не получится, и я сразу, сразу тебе об этом сказал. Ты обещал забыть, говорил, что ничего не имеет значения, и не сдержал обещание. Сейчас это тем более не имеет смысла. Просто… — у него на секунду срывается голос, раскалывается резкой трещиной по толстому льду, но он прерывается и делает глубокий вдох, стараясь держаться. Ему тяжело это даётся, и Саше не нужно образование психолога, чтобы это увидеть. Он и сам готов завыть, — Просто так бывает, Саш. Бывает, что никто не виноват, просто оба долбоёбы. Жизнь. Саша замолкает, опуская глаза в пол. Обидно: у него были все шансы что-то наладить, но, наверное, он заказал себе дорогу ещё когда безвозвратно заблокировал Илью полгода назад, и даже не дал ему шанса объясниться. — Уезжай домой. Забудь про меня, отпусти и живи своей жизнью. Пожалуйста. Я тут… — он делает шаг назад, но оступается, потерянно врезаясь спиной в вешалку, и хватается за куртку, теряя равновесие. Саша хватает его за руку на автомате, руководимый больше рефлексом, чем осознанным жестом, и взгляд невольно падает на крупные синяки на сгибе локтя. Илья замирает на пару секунд, отчаянно вцепившись в куртку, и Саше становится страшно от того, насколько тонкие чужие руки. От того, насколько часто и хаотично колотится пульс под полупрозрачной кожей. Илья опускает голову и смущенно выкручивает запястье из чужой хватки, пряча его за спину. — Что это? Что с тобой? Ты… — Саша замирает. Это самая страшная, самая чудовищная догадка, имеющая сейчас самую большую вероятность оказаться правдой, и он боится произносить это вслух, — Ты болеешь?.. — Да какая тебе нахер разница?! Просто уйди! — он отшатывается, щетинясь, почти срываясь на крик, и Саша понимает, что нащупал что-то страшное, огромное, перед чем Илья оказался совершенно один и совершенно не готов. Для него это как заноза, которая отзывается острой болью при любом, даже лёгком касании. Пазл в голове нехотя складывается, как разбитая тарелка, неохотно подходящие друг к другу осколки которой натыкаются друг на друга и царапают грани. Илья тяжело дышит, сильно сжимая челюсти, а в потемневших глазах пробегает что-то ужасающе печальное, гигантское и тёмное, что он не собирается ни с кем делить, — Да, я болею, и что?! Выяснил? Доволен? Вот. Смотри. Он вздергивает висящий до предплечья рукав футболки и поворачивает руку тыльной стороной вверх. На сгибе цветут яркие синяки и кровоподтеки. Саша пристыженно молчит, а Илья встряхивает руками. — Вот ещё, — он зло оттягивает ворот футболки, обнажая болезненно худые торчащие ключицы, под одной из которых расползается синеватый след, — Химия. Это слово приходится на тяжёлую голову как удар в колокол и гудит, отскакивая от стенок черепа, обжигая первобытным ужасом. Саша растерянно стоит в чужой прихожей и не может поверить в реальность этих слов. Это всё как правило происходит где-то далеко, с людьми из репортажей о больницах, с героями фильмов и сериалов, с персонажами из дешёвых женских романов. Но никак не с его Ильёй, которого полгода назад ещё не выжгла изнутри страшная болезнь, который был ещё практически здоров. — И это не твоя проблема. Больше не твоя, — жесткость и злоба тают, как дым, оставляя после себя только обречённую, огромную измотанность, — Просто уходи. — И ты поэтому тогда… — он говорит это больше как подтверждение для самого себя, чем спрашивает об этом Илью, — А, если не секрет… — Не секрет, — Илья дергает плечом, поправляя воротник футболки, — Лейкоз. Это слово падает между ними набирающим скорость отпущенным лезвием гильотины. Саша замолкает: у него окончательно вырисовывается картина. Ага, ван-гоговский натюрморт — где и мёртвая природа, и мёртвые глаза, и вообще мёртвое всё, выжженное напрочь медицинским спиртом. Тот случай с кровью из носа, частая дрожь в пальцах, синяки, худоба, этот медицинский запах, все слова, которые Илья говорил ему про «не надо», про «тебе будет лучше без меня», про «забудь», всё кричало о том, что что-то не так. А Саша даже не попытался его понять. Он не мог даже подумать. — Почему ты не сказал ещё тогда, когда был в Москве? Ты сказал о проблемах в семье, а не… — он боится произносить это слово, боится признавать этот факт вслух, боится лишний раз звать чудовище по имени. — Потому что я не хотел жалости или сочувствия. Я ненавижу это. Мне не нужно было, чтобы со мной носились как с инвалидом, делали какие-то скидки, оставались рядом из жалости и из чувства долга. Я сделал так, чтобы за меня никто не волновался, рубанул с плеча. Так проще. Я даже не переехал к родителям, чтобы не видеть, как они смотрят на меня, — Илья изломанно, горько усмехается, но в этой улыбке нет совершенно ничего от веселья, только крошащаяся, почти осязаемая боль, — Они звонят каждый день, и мне приходится врать им, что мне лучше. — И что теперь? Ты тут один, просто… сгораешь. Почему ты не сказал? — Блять, ну я же не сам себя заблокировал, — Илья со злым смешком всплескивает руками и замолкает. Он знает, что бьет словами больнее, чем ножом, — Саш, всё. Уже всё. Правда, круто, что ты приехал, что попытался исправить, и я это ценю, без рофла, но… — он как-то по-обречённому беспомощно разводит руками, — Я должен один. Мне постоянно плохо, меня регулярно тошнит от всей этой гадости, которую в меня вкачали, у меня болят все кости, с половиной организма проблемы, я живу на таблетках и на каком-то чуде. Да я засыпать боюсь, потому что могу не проснуться. У меня пока хватает сил только на базовый минимум, и в этот раз... на тебя их уже не хватит. Я не собираюсь, типа, умирать, но мне просто нужно, чтобы меня оставили в покое. Саша пристыженно замолкает. Он понимает, что его присутствие здесь — пытка, что он доводит и без того слабого Илью своим ненужным ослиным упрямством до изнеможения. Что тогда и сейчас — две разные реальности, и в «сейчас» для него просто нет места: он не вписывается, не втискивается, как кусок пазла из другой картинки, так же, как персонаж лёгкой комедии не вписывается в кровавый зомби-хоррор. — Я очень устал и мне страшно, — эта честность режет по живому острее, чем любые оскорбления или обвинения, — Не мучай ни себя, ни меня. Живи свою жизнь, а не мою. Если ты хотел оставаться, нужно было делать это раньше. — Прости, — Саша опускает глаза. Извинения вываливаются чем-то перемолотым и неправильным, изломанным не по швам, а как попало, как придётся. — Всё хорошо. Не тебе извиняться, — Илья поднимает глаза и грустно улыбается, поджав губы. А потом он делает шаг вперёд и мягко обнимает его, кладя худые руки на широкую спину, и это прожигает его хуже раскалённого железа. Саша осторожно обнимает его в ответ, не дыша, чувствуя под ладонями болезненно выпирающие лопатки, позвонки и рёбра, и вместе с тем хрупкое напряжение в чужой спине. Он всё-таки такой невероятно сильный, — Ты прости за всё. Они стоят так какое-то время, и Саша старается забетонировать себе в память каждое, даже малейшее ощущение: голова Ильи на его плече, слабое дыхание на шее, руки, слабо обнимающие его узнаваемыми касаниями, — потому что знает, что видит его в последний раз. Илья переломан, истощён и вымотан, но это всё тот же человек, губы которого он целовал до изнеможения полгода назад, и всё те же руки, которые впутывались в его волосы. Он всё тот же, но уже другой. — Всё, Саш, — Илья делает шаг назад, провожая его невесомым касанием, и Саше кажется, что на секунду в его глазах проскальзывает робкая искра сожаления о принятом решении, — Иди. Он разворачивается к двери и уже берётся за ручку, когда Илья окликает его ещё раз. — Саш… — Да? — он задерживает дыхание, цепляясь за каждую секунду рядом с Ильёй всеми силами, всеми глазами и ушами. — Не пиши. И не звони. Ладно? Саша сжимает кулаки до врезающихся в ладонь ногтей, когда в носу что-то начинает жгуче щипать. Он молча кивает и выскальзывает из квартиры, в последний раз задержавшись взглядом на чужом лице. Он больше никогда его не увидит.