shutdown /f

Саша не искал его, как и обещал. Не писал и не звонил, но везде разблокировал, чтобы не отнимать ни у кого из них возможность и соблазн связаться. Хотя, Илье вряд-ли было до него сейчас. Илье вряд-ли было до него с того самого момента, когда ему сделали инъекцию в первый раз. Саше было до него, как до Луны. Он много раз пытался написать ему. «Пытался» — ключевое слово: писал в строку ввода короткое «Как ты?», потом зло стирая — ну а как, блять, может быть человек с раком? Писал ему длинные сообщения с извинениями, но удалял текст и выходил из чата, который с каждым днём предательски уползал всё ниже и ниже, так что найти его становилось всё трудней и трудней. Писал ему «Ну разреши мне приехать», и потом стирал, просто потому что это слишком жалко. Писал ему «Можно я позвоню?», но стирал, потому что был уверен, что у Ильи нет на это сил. На него. Дело было даже не в какой-то мнительности или гордости, не в том, что Саша слишком уважал себя — нет, перед Ильёй он был бы готов ползать по асфальту и вилять метафорическим хвостом. Скорее, было слишком стыдно показаться на глаза ещё хоть раз, особенно после того, как Илья чётко дал ему понять, что не хочет его ни видеть, ни слышать в любых проявлениях. Чётко дал ему понять, что их история закончена, что у каждого из них чистый лист, новая строка и всё такое. Командная строка, ага — в которую достаточно забить определённый набор букв, чтобы всё стёрлось начисто без возможности восстановления. Саше жаль, что он не ёбаный компьютер. Он начинал забывать, как звучит его голос, но переслушивать голосовые со второго курса, где он просит забрать его зачётку или спрашивает разрешения прийти, или зовёт в бар после пар было слишком больно — как сдирать с едва зажившего ожога корку, раздирая рану до мяса. Один раз он попробовал, и это вывернуло его наизнанку, распотрошило заново, потому что он так давно не слышал его такой голос. Не уставший, не заплаканный, не вынужденно-вежливый, не извиняющийся. То, каким он был до того, как его жизнь превратилась в кошмар. Один раз Саша попытался поставить себя на место Ильи. Его чуть не стошнило от собственного поведения, когда он представил, что это он смертельно болен, а человек, для которого он значит больше всех прочих, блокирует его и не хочет слышать. Знание, что пытаться что-то исправить уже поздно, делало хуже на постоянной основе, как свинец, медленно но верно копящийся в организме и хладнокровно отнимающий годы жизни. Как пресловутый рак. Когда Саша вернулся в пустую съемную квартиру после поездки — да, он наконец-то уехал из этого тысячу раз проклятого общежития, — она поразила его своей звенящей тишиной, как будто если бы его контузило. Всё ощущалось в корне неправильным настолько же, насколько ненужным. Мир стал совсем пустым без него, а особенно после того, как Саша узнал то, о чём предпочёл бы блаженно не знать. Блаженно обижаться на Илью и дальше, пока время бы не размыло этот след до едва заметной вмятины, мол, «ну, было неприятно». Было бы проще думать, что Илья просто переехал из-за развода родителей, или из-за того что двоюродная сестра родила, или из-за того что маме нужна помощь. Было невыносимо думать о том, что Илья переехал умирать. Всё-таки это правда, про то, что меньше знаешь — крепче спишь. Как ему теперь спать, зная, что Илья, наверное, сейчас стонет от ужасных болей в костях, ворочается от невозможности найти то положение, в котором перестанет болеть. Что он, наверное, ищет обезболивающие в темноте, шаря по тумбе, заваленной блистерами, потому что терпеть эту боль уже невозможно, но не может ничего взять в онемевшие руки. Что, наверное, его бьёт озноб даже под одеялом и в теплом свитере. Что, наверное, ему тяжело даже держать кружку в руках, или подниматься по лестнице, что его постоянно тошнит, что он не может есть, что не чувствует пола под ногами, что судороги крутят мышцы каждый день. Что может его уже и нет в живых. Каждый раз, когда Саша просыпался, он первым делом вцеплялся в телефон и смотрел, когда Илья в последний раз был в сети — просто чтобы убедиться, что он жив. Не писал ему. Просто смотрел. Просто закрепил их чат, где последние сообщения — слёзные попытки Ильи достучаться, докричаться до Саши почти год назад. Блять, каким же идиотом он был — он проклинал себя, проклинал своё самомнение, свой эгоизм. Своё эго, решившее, что его ебучая гордость выше, чем искренне извиняющийся любимый человек, у которого просто тогда не было выбора. был(а) в сети в 4:29. Минус час — калининградское время. Наверное, просыпался от боли. Саша много читал про лейкоз, когда приехал обратно. Он не знал, насколько всё запущено в случае Ильи, но невольно примерял каждый симптом на него — болит ли у него горло и рот, кровят ли у него губы, тошнит ли его от запаха еды, держится ли он на ногах, выпадают ли у него волосы, может ли он вообще есть и пить. Бессилие — это всегда самое страшное. Это как смотреть в новостях прямой эфир, где ядерный гриб сносит твой родной город. Каждый проезд мимо вокзала или аэропорта колол под рёбра немым упрёком, каждое уведомление на телефоне кололо еще более невозможной надеждой на что-то призрачное. На что? Нет, серьёзно, на что он надеется? Что Илья позвонит ему и скажет «эй, Сань, я говорю с тобой из последних сил, потому что вот-вот умру, ты приедешь попрощаться или сразу на похороны?». Или что скажет «Слушай, прошёл год с момента как я уехал и ещё полгода с момента как я попросил тебя исчезнуть из моей жизни, может увидимся?». Что попросит посидеть с ним, погреть ему еду, развести ему лекарства, подержать за руку, чтобы помочь встать? Просто подержать за руку, потому что болеть в одиночку — это пиздец как страшно? Илья гордый — Саша это знает. Он сдохнет в одиночестве, но в жизни не скажет, что ему нужна помощь. «Я даже не переехал к родителям, чтобы не видеть, как они смотрят на меня». Всё потеряло вкус и цвет, всё потеряло краски — на учёбу он ходил как зомбированный, ел на автомате, ложился спать и вставал на автомате, сдавал экзамены на автомате, но без автоматов — просто существовал, постоянно плавая в первичном бульоне мерзкой вины и мыслей о том, как там Илья. Не «как он там без меня?» — нет, для Саши места в жизни Ильи больше не было. Он не мог столько значить, теперь особенно. Просто «как он?». Насколько он жив? Каждый день превращался в кошмар. Илья снился постоянно — их прогулки, пары, на которых они сидели вместе, их пьянки, его глаза, его смех, его руки. Та ночь, когда можно было совершенно всё, когда он касался его и клялся себе, что запомнит каждую секунду. Снились фантомные касания, оседавшие на ладонях призраками. А потом каждое утро жестоко расстреливало его оглушительной очередью реальности, от которой становилось тошно до невозможности. Днями он сидел в баре с группой и думал, что не имеет права веселиться, пока его любовь — он так и не отпустил его, нет, и не отпустит никогда, — лежит под капельницей. Он шёл по улице в солнечный зимний день, и думал, что не имеет права смотреть на солнце или улыбаться продавщице в пекарне на углу, потому что Илья, наверное, даже ходить не может без стены или перил рядом, а от запаха хлеба его воротит. Он понятия не имеет, насколько там всё плохо, но пока есть вероятность того, что Илья страдает — он будет морально готовить себя к худшему. Может, он вообще чудом пошёл на поправку, окреп, порозовел и сейчас благополучно возвращается к нормальной жизни. Эдакий кот Шрёдингера. Ночью он открывает мессенджер, — это уже привычный ритуал, — пишет в строку ввода снова что-то бессвязное про извинения и про «спокойной ночи», потом стирает и убирает телефон достаточно близко, чтобы если что мочь взять трубку меньше, чем за три секунды. Ночью ему снится длинный и мертвый в своей стерильности больничный коридор. Единственная дверь в конце. Он идёт до нее, — она становится только дальше — срывается на бег, но ничего не приближает его к ней. Темнота. Он у больничной койки, на которой подобие человека. Хриплое, поверхностное дыхание, как у старика в жару, отсутствие сил даже на стоны от боли или малейший шёпот, прозрачная кожа с гематомами, мерзкий писк аппаратов. Душно и темно, потому что любой сквозняк может навредить. — Что с тобой такое? Саша задаёт этот вопрос в тишину, потому что на койке — живой труп. Сколько ему осталось? День? Неделю? Илья бы не хотел такой жизни. Это и не жизнь вовсе. Саша встаёт и смотрит на силуэт, похожий на скелет, закопанный под несколько одеял. Он отводит взгляд. — Прости меня. И перекрывает капельницу с красной жидкостью. Он просыпается с мокрым от слез лицом, хватая воздух ртом, цепляясь руками за одеяло. Сердце подпрыгивает куда-то в горло. Первым делом он вцепляется в телефон, как раз в этот момент беспокойно вздрогнувший на тумбе. илья — [3 непрочитанных, 3:51] Что. Ему снится? Он все ещё спит? Это сон во сне, или это галлюцинации изведённого мозга, или это кто-то другой, или буквы сложились не так спросонья, или он уже привык видеть его везде и во всех? Руки колотит крупной дрожью, и он замирает с занесенным над уведомлением пальцем. Ему в первый раз за долгое время страшно перед этой неизвестностью. Вдруг что-то случилось? Вдруг он… Саша открывает мессенджер и разворачивает предпросмотр, не заходя в чат. Это правда он. < 3:28 > «ты думаешь я не вижу что ты каждый день что-то печатаешь?» < 3:51 > «извини» Он в сети. Он пишет ему сейчас, своими руками, и это ощущается как что-то ненастоящее, что-то настолько безумное, что не могло бы произойти с ним или произойти наяву. Саше кажется, что он теряет сознание, но он только смотрит в экран как парализованный, и время вокруг останавливается, и мерное пищание светофора, мешающееся с шумом машин, затихает, как будто его накрыло куполом. Телефон коротко вибрирует ещё раз, и Саша чувствует, что его начинает потряхивать, а экран расплывается мутным светлым пятном. < 3:56 > «я опять удалю это всё, как делал уже много раз. наверное надеялся что ты прочитаешь за ту пару минут которые сообщения были в чате. знаешь, я скучаю. я писал тебе даже когда едва держал в руках телефон но ты всегда уже спишь когда я случайно просыпаюсь или просто не хочешь читать. я знаю что это пиздецки трусливо потому что я специально выбираю моменты когда уверен в том что ты спишь и не сможешь это увидеть. ты значил для меня слишком много чтобы можно было отпустить это за год. извини, я не должен был так сильно привязываться и так сильно влюбляться. я слишком труслив чтобы сказать тебе прямо хоть что-то, я сам выгнал тебя и сам сказал забыть про меня, наврал бесчисленное множество раз. даже когда у меня начинала отказывать память и я мог забыть свой старый адрес, я не забывал ничего что хоть как-то касалось тебя.» Он листает ниже непослушными пальцами, боясь нажать что-то лишнее, и, кажется, совсем не дышит. «я пишу тебе уже месяца три почти каждый день но не даю шансов тебе это прочитать когда удаляю. вручаю себя в руки случая, как будто все равно надеясь на то что ты это увидишь, проснешься в то же время, зайдешь в сеть. я знаю что тогда оттолкнул тебя сам, сказал убираться и больше не появляться но так правда было лучше для тебя. не для меня. я адски скучаю, мне больно потому что все напоминает мне о тебе и о том как могло бы быть если бы я не сглупил а ты бы захотел остаться но я понимаю почему ты тогда поступил именно так. это было правильно. я бы тянул тебя на дно. ты не заслуживал такого отношения и я надеюсь что сейчас ты счастлив. смешно что даже этот ебучий рак оказалось вывести в ремиссию проще чем любовь к тебе и смешно что даже когда я хотел умереть я думал о тебе. я боялся что умру а ты даже не узнаешь. я знаю что ты не простишь мне что когда-то я обошелся с тобой так отвратительно аж дважды. я много думаю о том что стоило бы сказать правду сразу и тогда возможно многое бы сложилось по-другому. если бы не сложилось — в любом случае это было бы хотя бы честно и наверное не так больно. я вечно виноват перед тобой и вечно скучаю. прости меня.» Саша очень тупо смотрит в окошко предпросмотра, редко моргая. Сердце заходится с каждым словом все сильней, пропускает удар на словах о трёх месяцах. Он пишет ему ежедневно уже несколько месяцев а Саша просто спал в это время? Серьезно, все то время, когда он думал, что Илья о нём и думать забыл? Блять, да он больше никогда в жизни не будет спать. Он рыдает над телефоном, как мальчишка. Сначала, через пару минут, из чата исчезает последнее, самое длинное. Потом, через пару секунд, все остальное, и теперь последнее извинение почти годичной давности висит немым упрёком, петлёй для висельника. был(а) в сети только что Сердце заходится, как бешеное, и его почти начинает тошнить. Это ощущалось как удар обухом по голове. Всё это время Илья ему писал, а Саша просто, блять, спал в это время, хотя у них не такая уж и гигантская разница в часовых поясах. Он не успевает отдать отчёт своим действиям, и осознаёт, что делает, только когда из телефона доносится первый гудок исходящего вызова. Кажется, что с каждым таким внутри него что-то умирает. Пять. Слишком долго для того, кто только что был в сети. Восемь. Слишком долго для того, кто ждёт звонка Десять. Слишком долго даже для того, кто боится. Когда Саша уже успевает выдохнуть — насколько бы он ни хотел услышать Илью, ему всё равно было страшно, а избежать чего-то пугающего, пусть даже и необходимого, всегда приятно, — гудок захлёбывается на половине. — Алло? Это он. Его голос — хрипловатый, слабее, чем раньше, тихий, но его. Настоящий, живой, блять, самый живой и самый родной, такой, каким он его запомнил. Такой, каким он его не посмел бы забыть даже под пытками. Саша не верит. — Алло. Это я. На другом конце на несколько бесконечно долгих секунд повисает тишина. — Ты видел то, что я?.. — Всё. — Блять, — Илья замолкает, выдыхая, — Я не думал, что… — Не смей, блять, за это извиняться. Они оба замолкают на несколько секунд, просто слушая тишину их разных городов. Саша слышит, как на другом конце очень отдалённо слышен скрип колёс о рельсы и грохот товарных составов. Беспристрастный женский голос что-то невнятно бормочет в громкоговорители. Илья живёт рядом с сортировочной станцией, одной из тех, что оживают ночами. Все слова застревают в горле как раскрошенное стекло, впиваются в язык, затыкают ему рот изнутри. Что теперь? Спросить как здоровье? Поговорить про погоду? Было бы проще сделать вид, что ничего не произошло, но этого бы Саша себе точно не простил. Илья молчит, но в этой тишине звенит почти осязаемая вина. Саше кажется, что это именно она вытекает из динамика, стекает вниз по его щеке, капает прозрачным на домашние штаны. — Поговори ещё. — Что? — Поговори, пожалуйста. Я забываю твой голос. Из телефона доносится резкий шорох микрофона о ткань. Тишина зависает на несколько секунд, потом что-то хрустит снова и дрожащий, ставший немного выше голос, снова доносится из трубки. — Я не знаю, о чём. Произошло и всё, и ничего. — Тебе хотя бы лучше? — Да, — Илья шмыгает носом, и в голосе сквозит слабая улыбка, — Ощутимо. — Хорошо. Я рад. Они снова молчат, и Саша жмурится от того, как много ему хочется сказать. Он сглатывает подступающий к горлу ком, смаргивает слёзы, от которых вся комната плывёт пятнами, сбрасывает с себя неловкость. Шанса поговорить может больше и не быть. — Я думал, что больше никогда тебя не услышу. На том конце Илья тихо шмыгает, стесняясь того, что настолько слышно плачет. — Я боялся этого. Он снова замолкает, делая рваный вдох. Слышится далёкий гудок поезда. — Я не могу сказать то, что смог написать. Я всегда становлюсь трусливым, когда надо сказать что-то прямо, извини. Но ты и так уже всё знаешь. Сердце у Саши колотится как сумасшедшее, на износ — кажется, оно работает именно так в последние минуты. Он делает несколько вдохов, пытаясь собрать всю свою смелость в заветные три слова. — Можно… — Я тебя… Они начинают одновременно, но оба запинаются и замолкают. — Говори, — Илья устало выдыхает. Это в лишний раз напоминает Саше о том, что у них может не быть времени, и это заставляет его поставить нужду выше страха. Он не знает, чего боится, но откуда-то точно знает, что Илья ему не откажет. — Можно я приеду? Илья молчит. Молчит несколько секунд, но для Саши они ощущаются вечностью, протяжённой и длительной, как мучительное ожидание врача в коридоре больницы. — Ты правда скучал? — Ты не представляешь как. — Представляю. Короткий смешок. Грохот составов. — А ты что хотел сказать? Мы одновременно начали. Илья снова усмехается в трубку, и от этого становится настолько тепло, что это почти щемит в груди. — Потом, когда приедешь. Саша улыбается, пока растирает щёки уже влажным рукавом. Ему двадцать лет, а он ревёт, как ребёнок, звонящей матери, которая уехала после развода. — Хорошо. Скажешь вживую, — он говорит это так, как будто до сих пор не верит в реальность этих слов. В возможность действительно сказать их не во сне. В перспективу увидеть, дотронуться, не думая о необходимости просыпаться после, — Тогда… До скорого? — Да. Увидимся, Саш. — Обязательно.