shutdown /f

— Я уезжаю. Нет, типа… Что. Как. Два слова. Всего два слова, как отвёртка, ввинченная между рёбер, как пинок под дых. Мир сужается до точки. До этого мгновения. До ощущения, как что-то огромное и необратимое разламывается внутри с хрустом рвущихся связок и ломающихся костей. — То есть? — голос хриплый, дрожащий, как расстроенная скрипка. Вопрос каплей воды падает в омут тишины. — В Калининград, обратно. Насовсем. Тишина снова натягивается между ними, как струна. Саша медленно отодвигается, садится. Тепло между ними рассеивается, заменяясь чем-то холодным и незнакомым. Его начинает потряхивать. Он не особо верит в происходящее: мир как будто моментально становится плоским и нереальным. Это же не может быть правдой? Илья сейчас рассмеётся, упадёт на спину, скажет, что это всё шутка и что он бы никогда так не поступил. Илья не смеётся. — Когда? — Через две недели. Саша резко выдыхает, проводя руками по лицу, а затем встает, хватая свою футболку, и натягивает её, не обращая внимания на то, что она вывернута наизнанку. Его как будто окатили чаном ледяной воды. Нужно двигаться. Нужно что-то делать, лишь бы не сидеть здесь и не чувствовать, как эта новость разрывает его изнутри. — Саш… Несправедливость и обида стучат кровью в ушах. Рёбра чешутся изнутри, и ему не хочется верить в то, что это может быть правдой, что Илья действительно уезжает, что он не сказал ему об этом, несмотря на то, что они друзья, — по крайней мере, Саша считал их таковыми, — что только после всего, что произошло этой ночью, Илья решился об этом сказать. — Хорошо, — он выдыхает, пытаясь вернуть сознание на рельсы рациональности, — И когда ты собирался мне сказать? — Я… Я собирался, но я не мог, там такие обстоятельства… — О, правда? — зачатки рациональности разлетаются вдребезги. Звучит резко, как ломающаяся сухая ветка, как выстрел в ночной тишине, но Саше сейчас не до того, чтобы думать о том, как это звучит. Важно только то, чем это является, — Реально, обстоятельства? Поэтому решил сказать именно сейчас? Все обстоятельства сейчас вдруг пропали, или ты просто закрыл какой-то свой гештальт, или, я не знаю, может ты решил, что ебануто крутая идея поебаться и потом сказать, что — ой, это наша последняя встреча, извини, или… Он не договаривает: злость переполняет его и раздирает грудь железными ржавыми крюками в клочья, и он захлёбывается ей. Илья не пытается подойти. Он даже не пытается. — Я не хотел, чтобы ты… — Чтобы я что? Привязывался? — Саша замирает в растерянности и злом недоумении. Ногти врезаются в ладонь: туда, где еще теплилась тень чужого касания. Он не может даже представить себе ни одну из причин действий Ильи. — Я не хотел тебя терять раньше времени. И я не мог сказать, — шепчет Илья, и в его голосе впервые на Сашиной памяти появляются такие трещины. Ермолаев не может поверить, что этот же голос еще недавно шептал его имя как молитву, а теперь говорит ему о том, что бьёт его сердце из исключительно благих побуждений. Ему становится искренне мерзко: от Ильи, от себя, от того, что он так глупо обманулся, от того что не послушал: Илья же действительно говорил. Только говорил загадками. В конце концов, он что, не друг ему, чтобы узнать о том, что он вообще-то уезжает учиться в другой город через две недели? Саша чувствует себя обманутым. — Зато теперь? Теперь как? Ты думаешь, мне будет легче? Ермолаев видит, как Илья сжимает кулаки, опуская голову. Он знает, что ему нечего возразить. Он прекрасно понимает, что это необдуманный поступок, клубок спутанных между собой решений, которые рядом узлов плетут одну большую ложь. Что это поступок из разряда «начал — дави до конца». Что это поступок, который должен был быть лучшим выходом, но в итоге стал большим последствием маленьких плохих попыток разрулить всё в одиночку. Илья знал. Знал, что это последний раз. Знал, что после этого Саше будет больно. И всё равно позволил этому случиться. Он не хочет сейчас думать о том, что сам частично виноват. О том, что Илья говорил ему все те слова, которые сейчас Саша видит уже достаточно весомым оправданием, чтобы сделать шаг назад. О том, что сам настоял и сам сказал, что его не волнует ничего, кроме этого вечера. Что пообещал забыть обо всём уже к утру. Он сойдет с ума, если не свалит всю вину сейчас на Илью, если не заставит себя возненавидеть его, если не заберёт в своих глазах из него всё хорошее, потому что обида и боль свалились ему на голову, как предположительная лавина на перевал Дятлова. Выживших нет. (Он знает, что на самом деле никогда не сможет ненавидеть его). — Ты мог бы просто сказать, — роняет он тихо, но его голос дребезжит, как сервант с хрусталём во время землетрясения: вот-вот всё разлетится вдребезги, — Я бы понял. Вообще-то мы, вроде, друзья. — Я пы… — Ты, блять, не пытался! — Саша рявкает, грубо перебивая, зная, что Илья собирается сказать, — Ты просто говорил «нельзя», но не объяснял почему. И решил вывалить эту новость сейчас, да, молодец! Ты просто замечательный друг! Саша сбивается со слов и с дыхания. У него не хватает ни сил, ни лёгких, ни сердца, чтобы высказать всё, что он думает. Он вдруг понимает, что стоит посреди комнаты полураздетый, с трясущимися руками, а Илья уже почти не здесь. Все «нельзя» встают на свои места, складываются пазлом в неприглядную, но единственно верную картинку. — Потому что я знал, что если ты будешь отговаривать, нам обоим будет больней. Потому что я не хотел, чтобы ты выбирал между мной и своей жизнью. — Кто тебе сказал, что ты — не часть моей жизни, — это больше похоже не на слова, а на откашливание, на пощечину. Они молчат, и тишина между ними зарастает льдом, как река в первую морозную ночь. Не льдом — ледниковым периодом. Льдами Антарктиды, которые никогда не растают, внутри которых прячется ужасающее нечто, которое может легко поубивать треть населения планеты. Обычно это или любовь, или ненависть. — А почему ты уезжаешь? Илья нервно мнёт простыню в руках, зябко поджимая пальцы ног. — Я… Проблемы в семье. Также как суицидник срывается с моста, с губ срывается нервный смешок. — Видимо, я не достоин твоего доверия. — Даже если я бы сказал, ты бы всё равно пришёл. Ничего бы не изменилось. Это… как оторвать пластырь. Было бы лучше если бы ты узнал об этом месяц назад и ходил бы, считая дни до отъезда? Или, может, чтобы каждую нашу встречу у тебя в голове были только мысли про то, что я уеду? Какое вообще право он имеет это ему говорить сейчас? Какое право он имеет это говорить, он же знает, что это звучит как высосанные из пальца оправдания, как попытки откреститься от факта виновности. (Он прав.) (Он бы пришел. Даже зная, что это последний раз. Даже зная, что потом будет больно. Потому что для него «нельзя» никогда не существовало, когда дело касалось Ильи. Видимо, в отличие от последнего.) Саша забивает эти мысли в угол, как непослушных детей — у него с ними абьюз, домашнее насилие и рукоприкладство. — Блядский эгоист, — сквозь сжатые зубы выплевывает он наконец. Ему не остаётся ничего, как вывалить эту злость на Илью, потому что если он запрёт её в себе, то она сожжёт его изнутри. Яцкевич молчит, и Саша ему благодарен. Еще одно слово, и он был бы готов либо сорваться в рукоприкладство, либо заткнуть его уже хорошо проверенным способом. Неизвестно, что сейчас было бы хуже. Ермолаев быстро одевается, даже не смотря в его сторону. В ушах звенит — он не может поверить, что всё закончилось вот так, что его так обвели вокруг пальца, что Илья вообще мог так поступить. Пальцы не слушаются: когда собираешься под взглядом другого, всё всегда валится из рук. Особенно, когда взгляд умоляет тебя остаться. — Саш… — Илья непривычно хрипит, и Саша хочет зашить ему рот, чтобы больше не слышать этот голос хотя бы ближайшую жизнь. Может, ближайшие несколько жизней, если он всё-таки чем-то заработал себе плохую карму — а он, судя по тому пиздецу, который происходит сейчас, в прошлой жизни был либо серийным маньяком, либо пилотом, нажавшим на кнопку сброса бомбы над Хиросимой. — Не надо. Он не оборачивается. Не может. Если сейчас увидит его лицо — рухнет на колени, будет умолять, унижаться, заберёт все свои слова назад, простит его. А он не может позволить себе этого. Последний Илья, которого он запомнил — согнувшаяся, сломанная на краю кровати фигура. Хотел бы он запомнить его таким, каким он был в том клубе. Он обувается в тишине в пустом коридоре и выходит из квартиры, аккуратно прикрывая дверь за собой, потому что Илья ненавидел, когда хлопают дверьми. Выходит на улицу и закуривает, потому что Илья ненавидел курить. На улице воздух густой и тяжёлый — дождь начнётся с минуты на минуту. Саша идёт по мокрому асфальту, не чувствуя ни холода, ни влажности. Где-то внутри ещё теплится надежда, что сейчас Яцкевич выбежит следом, схватит за руку, скажет, что передумал, но когда он в пятый раз оборачивается и видит за ним только пустую улицу с мигающим желтым фонарём, он понимает, что это точно конец. Даже сейчас он не попытался что-то сделать. На улице не по-летнему холодно. Либо Сашу морозит. Внутри — январская метель, обрывающая линии электропередач и заметающая следы, не оставляющая шансов на выживание даже местным. На горячую кожу капают первые капли дождя. «Завтра ты будешь меня ненавидеть».

***

Саша мокрый насквозь. Телефон в кармане жжётся. Не звонок — раскалённая игла, пулей под рёбра, глубже, прямо в лёгкое и насквозь, навылет. Говорят, что от пулевых ранений не в жизненно важные органы не идёт кровь, потому что пуля из-за своей температуры прижигает мышцы, но у Саши — по-другому. Его и прижгли, и распотрошили, и разобрали на косточки, а потом насыпали туда битого стекла и криво-косо склеили обратно. Либо у него уже поражён один из жизненно важных органов. Он не берёт трубку. Если игнорировать проблему, она уйдет. Звонок обрывается. Тишина. На секунду он почти верит, что это конец, что теперь можно наконец хотя бы попробовать выкинуть его из головы, хотя бы на пару минут, соорудить какой-то зелёный коридор в своей голове, который не проходит через опасные воспоминания и ассоциации. Он не хочет называть Илью по имени — почему-то это больно даже про себя. Про себя, и никогда — про него. Вибрация. Сообщение. Пальцы дрожат, когда он достаёт телефон. Он не хочет брать, не хочет смотреть, но это происходит автоматически — это как пялиться на место ДТП дольше приличного, как пытаться высмотреть накрытые тела, пока проезжаешь мимо на машине. Экран залит дождём, и Саша протирает его рукавом. < 4:58 > «прости» Одно слово. Ни объяснений, ни намёка на то, что будет дальше. Ни намёка, на то, что дальше у них ничегошеньки не будет. Он смахивает сообщение вбок, чтобы не видеть этого выторгованного, вымученного извинения и ставит «не беспокоить», но знает, что эти буквы уже впечатались в мозг, как раскалённое клеймо в кожу. Всё равно еще пару секунд он смотрит на экран блокировки. Может, сейчас придёт ещё одно? Пожалуйста?.. Экран гаснет. Больше ничего. Чёрное мокрое стекло, в котором Саша видит своё искажённое отражение. Он борется с желанием выкинуть телефон к чертям собачьим, чтобы сжечь все мосты и больше не иметь ни одного напоминания об Илье, кроме запаха на своей коже. Он бы и кожу содрал, если бы мог. Он бы вычистил все воспоминания из своей черепушки, как вычищают остатки табака из деревянных трубок. Его тошнит. Голова раскалывается. Он доползает до общежития в состоянии, близком к температурному бреду. Заходит, на автомате тыкая корочкой пропуска в окошко охраны, еле волоча ноги поднимается на третий этаж, толкает дверь в комнату, которую он не закрывал: всё равно красть нечего. Сосед укатил домой ещё неделю назад, когда закрыл почти всю сессию с автоматами, потому что ему нахуй не сдались гулянки и отмечания конца года. Надо было следовать его примеру. Он рушится на кровать и бездумно утыкается глазами в потолок. Ободранные пенопластовые панели на потолке, склеенные скотчем на стыках. Полупустой холодильник. Прокуренные шторы. Тараканы, шкерящиеся по углам. Кусками облезающие в прихожей обои. Зашарпанное зеркало в блочном туалете. Всё то же самое, что уже до тошноты ему надоело, приелось, как приедаются одни и те же сигареты на третий месяц курения, когда уже от запаха фильтра начинает неприятно мутить. К кровати теперь тянутся грязные лужи следов. Он лежит в мокрой куртке и ботинках на чистом, пару дней назад сменённом белье, так что покрывало под ним пропитывается водой. Мерзкое чувство тошноты тисками сжимает его желудок. Из открытого окна начинают доноситься звуки просыпающегося города: сирены, сигналящие машины, весёлые голоса под окнами. Всем так, блять, ахуительно весело, что можно просто животик надорвать. Сделать харакири остротой чужого веселья, потому что самому Саше вообще ни капельки не смешно, и из всех возможных видов бабочек в животе, у него легко порхают только одноимённые ножи. Его раздражает, что у кого-то всё весело и радужно. Что у кого-то не перевернулся мир за последние шесть часов. Сна нет ни в одном глазу: только мысли, кружащиеся как назойливые мухи, разъедающие его изнутри. Зияющая пустота там, где раньше было чужое имя. Он не знает, сколько времени так пролежал: может, полчаса, а, может, и два. Знает только что чувствует его запах повсюду: на своей куртке, на одежде, в своих волосах, на своей коже. Везде. Даже на подушке: он приходил позавчера, после последнего сданного экзамена — на отлично, как всегда. Уснул на его кровати, пока Саша готовил. Уснул и оставил свой блядский запах даже тут, будь он проклят. Он так не может, поэтому встаёт и срывает с себя одежду, отшвыривая в дальний угол комнаты, как гранату, раскапывает в шкафу чистую футболку и трусы и, суетливо натянув всё на себя, падает. Запах всё равно остаётся. Саша встаёт обратно, шарит по карманам курки и, не найдя там сигарет, берёт со стола новую пачку, которую предусмотрительно купил два дня назад. Старая пачка, видимо, осталась у Ильи. Кряхтя, влезает на подоконник, открывает окно нараспашку и закуривает, свесив ноги вниз. Выкурить, выветрить, перебить этот запах, въевшийся в рецепторы. Третий этаж и окно на лесопарк. Саша смотрит вниз, глубоко затягиваясь сигаретой и мысленно пытается подсчитать, сколько метров до земли. Он не хочет прыгать или что-то вроде, нет, он просто… думает. Телефон безжизненной брошенной стекляшкой валяется на пустой идеально заправленной кровати соседа. Да даже если бы он влюбился в этого соседа, все было бы проще. Хоть бы он оказался лютым гомофобом, хоть бы оказался уже занятым или уже с девушкой, да пускай он бы хоть отпиздил его ногами за общагой. Максимум, куда он мог бы уехать — это в другую комнату. Не в другой город и не почти втихаря. Он бы расстроился, но пережил. Сейчас Саша близок к тому, чтобы не пережить. Он подползает по подоконнику к этой кровати и, на пару секунд замерев, резко забирает телефон и отползает обратно. Это как кот Шрёдингера: пока коробка не открыта, кот жив. Пока телефон выключен — всё хорошо, и нет никаких непрочитанных сообщений, никаких извинений, да и вообще никто ни в чём не виноват. Саша тяжело сглатывает и, включив телефон, открывает предпросмотр дрожащими пальцами. [5:01, пропущенный вызов, 15 гудков] [5:03, пропущенный вызов, 9 гудков] [5:08, пропущенный вызов, 12 гудков] < 5:17 > «прости» «прости пожалуйста» «вернись» «саша я очень не хочу тебя терять» «я знаю что я еблан» «я не должен был так поступать с тобой» [5:47, пропущенный вызов, 9 гудков] < 5:48 > «саш возьми трубку пожалуйста» < 6:01 > «господи прости меня пожалуйста я не должен был это все делать я ужасный человек ужасный друг я пойму если ты будешь меня ненавидеть все что угодно только ответь мне» «вернись пожалуйста» «саш я люблю тебя я правда хотел как лучше я не мог сказать у меня были на это причины попытайся меня понять» [6:10, пропущенный вызов, 11 гудков] «напиши мне пожалуйста» «или позвони» «что нибудь» < 6:13 > «я знаю что ты не простишь меня это реально хуёвый поступок» «я понимаю что ты чувствуешь сейчас что тебе противно и типа я правда тебя ценю но я реально не мог сказать» Саша закрывает предпросмотр до того, как пальцы сами пролистнут чат ниже. Нихуя он не знает и понятия не имеет, что он сейчас, блять, чувствует. Попытаться его понять? О, а Илья пытался понять, как он сам заставил его себя почувствовать, когда обошелся… так? Он не хочет видеть жалкие оправдания. Его не хочет видеть, слышать, вообще не хочет даже на ассоциативном уровне вспоминать о нём. Если бы существовал этот предмет с яркой вспышкой из фильма «Люди в чёрном», он бы с радостью стёр из своей памяти последние 10 часов. И никакой пустоты внутри на месте него — если никакого его и в памяти-то нет. Илья был прав: это очень больно. Ему нужно начинать учиться не видеть его везде. Он плетётся полуживой тушей в пустой с утра душ и стоит под кипятком, пока у него не темнеет в глазах. Трёт кожу до красноты жёсткой мочалкой, пытаясь соскрести, содрать с себя этот проклятый запах. Проклятые касания и царапины на спине. Проклятое фантомное ощущение горячего дыхания на шее. В голове осколками стекла колются обрывки разговора. Врезаются в корку мозга и прошивают его насквозь, врастая корнями до самого спинного мозга. Он проклинает и себя: за то, что настоял, за то, что не уехал в общагу, пока ещё был в блаженном неведении, за необдуманное желание оставить на себе его касания подольше — потому что теперь он будет чувствовать их на себе всегда и во всех. В комнате, сдернув плед с кровати и завалившись на неё так, чтобы не лежать на мокром, он слабыми руками берёт телефон в руки и заходит в чат. Не хочет читать ещё четыр... сколько-то там непрочитанных, которые Илья ему отправил, но это получается непроизвольно. Как будто не может по-другому, он вчитывается в каждое сообщение, перечитывает по несколько раз, смакуя каждое слово. Питает в себе злость — или наоборот, ищет подтверждения своей правоте. < 6:42 > «так» «саш я не хочу тебя заёбывать но все равно надо поговорить» «я знаю что был неправ но давай это решим» «я типа супер сильно тебя ценю и я не хочу терять в секунду из-за своего проёба» «я знаю что это очень мерзко и что я щас в твоих глазах наверное вообще уже не человек» «мне очень жаль что это всё пришло к такому результату я реально думал что так будет лучше и что все делаю правильно чтобы обошлось меньшей кровью» «но давай поговорим» «ты же не можешь просто молча уйти» «я знаю это пиздец а не ситуация но дай мне шанс это исправить прошу» «я никогда этого не хотел как не хотел и терять твое доверие» «тебе нужно время?» «просто хотя бы ответь мне» «только не пропадай молча» «я не выдержу» Саша нервно кусает засохшую корочку на губе до крови, пока читает это всё. Жмёт на строку ввода, думает пару секунд, потом набирает текст. «Иди нахуй» Стирает. «Лучше бы мы вообще никогда не встречались» Стирает снова. «Я, блять, ненавижу тебя» Стирает. «Ты — лжец и эгоист, который даже не подумал о ком-то кроме себя. Ты выбрал самый простой для себя путь, чтобы не пришлось ничего никому объяснять или что-то решать, просто умолчать и потом съебаться, оставить всех тут с этой инфой, но не всю жизнь у тебя будет возможность решать проблемы тупым замалчиванием. Мы не раз договаривались, что твои проблемы = мои проблемы, что если тебя что-то тревожит ты без проблем можешь сказать мне и я это сохраню и помогу, но ты видимо хуй на это клал и решил даже не говорить вообще-то о пиздец каком важном событии. Ты щас унижаешься и оправдываешься, но от этого всего уже не будет никакого смысла. Прости, я не готов просто проглотить такую хуйню, тем более от тебя.» По виску скатывается слеза, и он злобно стирает её тыльной стороной ладони. Он не отправляет это сообщение, а вырезает текст и переносит его в заметки. Возвращается в чат. Дрожащими пальцами — хоть бы не нажать на вызов, хоть бы не лайкнуть сообщение — он нажимает на никнейм и быстро, чтобы не успеть увидеть его лицо на фотографии профиля — на «ещё». Если увидит его лицо, его глаза — не сможет. «Вы уверены, что хотите заблокировать этого пользователя?» Резким движением, пока он не успел передумать, он выбирает «да» и отбрасывает телефон куда-то в ноги.