shutdown /f

Они едут в такси в полной тишине. Саша пьян сильней, чем Илья: в ушах барабаном стучит кровь, и он пытается сконцентрироваться на своём дыхании, чтобы его не укачало в машине. Ему совершенно не хочется ехать в общежитие и снова, ещё одну ночь засыпать, смотря на ободранные пенопластовые панели на потолке, склеенные скотчем на стыках. Там опять полупустой холодильник, прокуренные шторы и тараканы, шкерящиеся по углам, кусками облезающие в прихожей обои и зашарпанное зеркало в блочном туалете, в которое он уже смотреться не может. Его уже тошнит от этой надоевшей и унылой обстановки. Место, где никогда не бывает тихо — он бы сейчас всё отдал, чтобы побыть в тишине хотя бы одну ночь. Не то, конечно, чтобы общага у него была очень убитой, бывало и хуже, просто… Ладно, да, он просто пытается высосать из пальца оправдание для самого себя, чтобы объяснить желание попроситься к Илье домой не в рамках своей глупой влюбленности. В какой-то момент Саша за размышлениями и пока что удачными попытками уговорить себя не растошниться почти засыпает, клюя носом в пол. Он чувствует, как Илья укладывает его себе на плечо, и упивается моментом, смакуя каждую секунду, как блокадники смакуют каждую чёрствую крошку хлеба. Мысли в голове толкаются, как выбегающие из горящего здания люди, расталкивая, крича и сбивая друг друга. Он рад, что неловкость немного размылась алкоголем, как следы смываются волной на мокром песке. Рад, что Илья действительно оставил всё как есть: он не избегает его и не отстраняется. Всё, что случилось в туалете, осталось там же — по крайней мере, пока что это так выглядит. Саша слышит звук открывающегося окна и, чувствуя потоки свежего воздуха, обдувающие его лицо, мысленно благодарит Илью. Сквозь мутную — мутящую — полудрёму он чувствует, как таксист останавливается. — Спасибо, до свидания. Пока, ребят. Андрей тихо выскальзывает из машины и хлопает дверью. Саша чувствует, что не готов ехать до общежития ещё час. Он часто бывал у Ильи дома, это было даже вполне нормальной обыденностью, но сейчас это ощущалось немного иначе. Как будто нагловато для этого вечера, хотя, наверное, в этом всё ещё нет ничего такого. Наверное, у них всё также, как было. — Илья?.. Тот поворачивает голову и смотрит на него. Саша не видит этого, но прекрасно чувствует. Его взгляд было невозможно не почувствовать. — Будет… слишком плохо попроситься к тебе? Саша не уверен, что у него получается сказать это внятно и не настолько жалко, чтобы Илье было неловко отказывать, но тот вроде всё понимает — как и всегда, с полуслова, с полувзгляда. — Нет, конечно. Всё хорошо, — он подаётся вперёд и обращается к водителю, — Отмените третий адрес, пожалуйста. Саше нравится то, как Илья не задает вопросов и не ждёт объяснений. Его даже не смутило, что он просится к нему домой после всего, что… После всего. — Спасибо. — Ты как себя чувствуешь? — Яцкевич, видимо, специально издевается над ним самыми изощренными способами, потому что снова заглядывает ему в лицо нежно-нежно и едва ощутимым касанием убирает спадающую на глаза чёлку. Русская рулетка: ебанёт или нет? — Хорошо, хорошо. Всё нормально, — «…потому что я с тобой.» — Я уже даже почти трезвый. Через некоторое время машина останавливается — Саша без понятия, сколько прошло минут. Может, пять, а может и тридцать: счёт времени размывается в полудрёме на чужом плече. Как через стены до него доносятся слова водителя, и Илья трогает его за плечо. — Приехали. Идём. Они с кряхтением вылезают из машины, и Саша потягивается, разминая затёкшую шею. Свежая июньская ночь окружает их со всех сторон. Где-то за крышами высоток небо уже подёргивается зеленовато-голубой пеленой, гася звёзды на своём фоне. Бледным росчерком над этажами висит молчаливая луна. — Я покурю? Илья кивает, и они усаживаются на лавочку около детской площадки. Как всегда. Саша закуривает, втягивает скребущий горло дым и откидывает голову назад, выдыхая в небо. Ему хорошо. Он слегка поворачивает голову и снова смотрит. Илья задумчиво ковыряет носком кеды резиновое покрытие, потупив взгляд. Его профиль красиво подсвечивается жёлтым светом уличного фонаря, привинченного к стене дома, а волосы пушатся золотым нимбом, и Саша понимает, что у него изначально не было шансов. — О чём ты думаешь? — О будущем. Это всё немного страшно, — Илья рвано вздыхает и откидывается на спинку лавочки. Вытянув ноги, он постукивает кедами друг о друга и поднимает взгляд, улыбаясь, — Но это ничего. Такое бывает иногда. Кризис двадцати лет, все дела. Они сталкиваются взглядами. Глаза у Ильи сейчас кажутся совсем чёрными, они блестят нефтяными озёрами в темноте, стекают по щекам подтёками теней от ресниц, и у Саши внутри всё переворачивается. Снова и снова, раз за разом, как колесо сансары, наказывающее его раз за разом за какие-то грехи. — Ты очень красивый, — еле слышно одними губами произносит Саша. Это вырывается само, и говорить это так легко, как будто бы всё так и должно быть. Понятно и просто. Илья слабо улыбается. Не в таком ключе это всё должно звучать и происходить, это всё неправильно, криво, переломано, перегнуто — колючей проволокой и оголёнными проводами. Он мягко касается волос и впутывается пальцами, перебирая русые пряди. Илья смотрит на него масляно темнеющей на Чёрном море аварией, и он понимает. Они одновременно, не сговариваясь, подаются вперёд: всегда понимали друг друга с одного взгляда. Саша целует его, и мир схлопывается. Теперь всё по-другому. Это что-то на грани отчаяния: он целует его, как будто пытаясь передать всё то, что так долго копил внутри себя, в самых темных углах сердца. Копил специально для него — то, что никогда раньше и никому больше не смел отдавать. Окурок летит куда-то под лавку, и второй рукой Саша цепляется за чужую рубашку. Цепляется так, как обычно хватаются за спасательный круг утопающие, как хватаются за единственную слабую тростинку неудачливые охотники, которых затягивает трясина. Илья обхватывает его лицо двумя руками, и Саше сносит крышу. Он мысленно клянётся, что унесет с собой в могилу все, что было этой ночью. — Саш, — Яцкевич отстраняется, выдыхая, — Нельзя. — Один вечер. Потом мы забудем про это. Пожалуйста, — он тяжело дышит, проводя пальцами по щеке, и он не может не видеть, как Илья по-кошачьи подставляется под касания. — Это будет больно. — Один. Я обещаю, что завтра всё будет как раньше. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — Илья смотрит на него с отчаянной мольбой в глазах. Саша прекрасно понимает и видит, что ему тоже хочется. Хочется и колется — но колется терновым венцом вокруг сердца, так, что хочется выть и раздирать грудь голыми руками, чтобы больше не болело. — Ну так скажи. Саша отпускает его рубашку, медленно разжимая пальцы, и утопающего с бульканьем затягивает голодная трясина. Илья неловко прокашливается. Саша сгибается и выковыривает из-под бордюра окурок, отправляя его в урну: всё-таки детская площадка. Яцкевич встаёт и поправляет рубашку — как будто дома его ждёт ревнивая жена, которая обязательно спросит, почему воротник подсбился в сторону так, как будто чьи-то чужие руки сминали его в кулаки и тянули. — Пойдем внутрь.

***

Как только они доползают на пятый этаж до квартиры, Саша понимает, что всё-таки устал. Он уже привычно проходит внутрь, уходя в комнату с кроватью и диваном, где они всегда спали — у них же всё как раньше. Между ними теперь витает что-то еще более странное: чиркнуть спичкой, и дом взлетит на воздух. Они молчат, потому что уже знают действия друг друга наизусть — или потому что не знают, что можно ещё сказать, чтобы не добить ситуацию. Илья даёт ему комплект чистой одежды: один из тех же, что давал и всегда, характерно пахнущий его кондиционером для белья и уходит вглубь квартиры. — Хочешь есть? — через пару минут Илья снова возникает в дверном проёме и прислоняется плечом к косяку, когда Саша снимает свою футболку. Им не неловко, потому что они делали так уже не один раз. Последний голой спиной чувствует жгучий, другой взгляд. Саша пытается вбить себе в голову это тупое «нельзя», но от осознания взаимности оно вянет цветком, по ошибке сунутым в уксус вместо воды. — Нет, — он мотает головой, выдыхая. «Я хочу только тебя. В любом из смыслов, в каком тебе угодно.» Илья, задержавшись на несколько секунд, тихо разворачивается, чтобы уйти. Он уходит, когда мог бы и хотел бы — теперь Саша знает, — подойти ближе, коснуться горячей кожи руками, примагнититься к нему снова. — Илья? Саша не разворачивается, потому что боится опять увидеть умоляющий отказ в глазах, упрашивающий его поверить, что «так правда надо». Он слышит, как шаги замирают в напряженном ожидании. — Пожалуйста, — глухо шепчет он. Ему остается слепо надеяться, что это сработает в очередной, третий раз. Бог ведь любит троицу и все дела. Он закрывает глаза и молится всем богам, потому что не услышал один — услышит другой, ну хоть кто-нибудь, ну пожалуйста… От сквозняка из приоткрытого окна по голой спине пробегают мурашки. Видимо, Бог — или боги — слышат его, потому что тёплые руки мягко ложатся на его плечи, и это ощущается, как спасение из ледяной проруби, как жадный глоток воздуха после выныривания. Илья разворачивает его за плечи к себе и смотрит в глаза так, как умел только он. — Обещай, что завтра ты об этом забудешь. Никаких обязательств. Голос Ильи хриплый, сломанный чем-то, почти чужой. В нём столько боли, что Саше хочется заставить его замолчать — губами, пальцами, зубами. Внутри что-то сминается исчирканным черновиком. — Всё, что угодно. Илья даёт зелёный свет, и им срывает крышу. Губы Ильи резко прижимаются к его губам, горячие, жадные, как будто он хочет выпить его до капли. Он даже не знал, что Илья умеет так. В этом поцелуе — вся невысказанная боль, все запреты, все «нельзя», которые они оба искренне ненавидят до скрипа зубов, и теперь Саша чувствует то, насколько его чувства были взаимны. Саша отвечает с тем же чувством, тонко граничащим с яростью, пуская пальцы в волосы, притягивая ближе, пока они почти не слипаются в единое целое, как яблоки в карамели. Воздуха катастрофически не хватает. У них есть всего одна ночь, чтобы показать всё то, что хотели бы показывать всю жизнь. Это первый раз, когда они могут не скрывать жадные взгляды, не ставить границы дружеским касаниям, не отводить глаза. — Ты уверен? — Илья, отрываясь, упирается в его грудь ладонью, и Саша чувствует, как дрожит его голос. Позвоночник как будто прошибает электрическим током, — Я не… — Заткнись нахуй. Они падают в какое-то животное сумасшествие. Саша чувствует, как чужие руки лихорадочно пытаются выучить его тело, как будто боясь когда-то иметь возможность забыть. Ему кажется, что от таких касаний на коже остаются ожоги. Они сумбурно валятся на одноместную кровать, и Саша ощущает каждой клеточкой, как Илья выгибается под ним, как его тело с готовностью отвечает на каждое прикосновение. Илья позволяет ему всё, пока ногтями скребёт по чужой спине, оставляя красные следы — будто боится, что Ермолаев исчезнет, если он отпустит его хоть на секунду. Это приятная боль. Саша бы позволил Илье разодрать ему спину в кровь, только чтобы оставить его касания на себе подольше. Илья рвано втягивает воздух носом и привстаёт на локтях, когда пальцы Саши расстёгивают его джинсы, и на секунду его тело напрягается — старый рефлекс, привычка отказываться. — Останови меня, — он замирает, чувствуя, как Илья дрожит. — Скажи «нет» — и я отойду. Тишина. Илья не говорит «нет». — Если бы ты только знал, как я этого хотел, — тихо произносит он, и в его голосе столько дребезжащей боли, что Сашу на мгновение как поражает молнией: он замирает. — Почему тогда отказывал? Илья молчит и смотрит с такой всепоглощающей тоской, что он уже сам готов взвыть волком на луну. Саша целует его снова, ещё злее, ещё отчаяннее, как будто пытаясь доказать, что сейчас они вместе назло любым обстоятельствам, и ничего не посмеет это изменить. Они растворяются в касаниях, выдохах, ощущениях и запахах друг друга. Оба прекрасно знают, что это больше никогда не повторится. Илья выгибается под его руками, дыхание срывается, когда пальцы Саши скользят по его коже — то слишком нежно, то с внезапной жёсткостью, оставляющей лёгкие следы. Он не просит его остановиться, не пытается перехватить контроль. Он просто смотрит так, будто пытается запомнить каждую черту и каждую интонацию, поймать каждый выдох своими губами. Волосы липнут ко лбу, грудь часто вздымается, а мягкие руки гуляют по распалённому телу, проходятся по вертикальной татуировке невесомым касанием, вызывая дрожь по телу. «Посланник богов». Саша смотрит на Илью, практически не моргая, прямо как в начале вечера — стараясь выжечь в памяти каждую секунду, чтобы даже через пару лет эта сцена помнилась ему так же ярко и четко, как он видит её сейчас, чтобы выжглась в его памяти отпечатком раскалённого железа. Он никогда не позволит себе забыть ни секунды. — Когда всё закончится, забудь меня, — шепчет Яцкевич едва слышно, будто бы читая его мысли, — Забудь и прости, потому что завтра ты будешь меня ненавидеть. Саша затыкает его поцелуем.

***

Они лежат в тишине, пытаясь перевести дыхание. Густая, тягучая, как смола, она заполняет пространство между ними. На улице начинало постепенно светать. Илья лежит на спине, одна рука лежит на лице ладонью вверх, пряча глаза. Саша смотрит на него, на то, как поднимается и опускается его грудь, и понимает, что должен сказать. Должен спросить. Но вместо этого он проводит пальцами по его запястью, мягко дотрагиваясь до старых шрамов: ошибки молодости. Илья не любил, когда кто-то замечал их, но перед Сашей у него больше не было секретов. Наверное. Он любил каждую его самую маленькую деталь: старые и давно зажившие следы от порезов, щель между передними зубами, родинки, звёздами рассыпанные по всему телу. Сейчас ему кажется, что на этом чувстве он может прожить год без еды и сна, что может пройти пешком до самого Владивостока, что может держать на своих плечах небо. Что теперь между ними? Что будет дальше? — Завтра ты всё забудешь? — голос Ильи тихий, почти беззвучный, раздаётся морским прибоем в штиль. Саша замирает. — Нет. Илья медленно опускает руку, смотрит на него. В его глазах — что-то неуловимое. — Ты обещал. — Соврал. Что-то не так. Саша чувствует это прежде, чем слышит. В напряжённом переминании простыни между пальцами второй руки. В нервном покусывании губ. В молчании, а потом — в слишком глубоком вдохе, который Илья делает, перед тем, как заговорить. — Саш… Голос у него странный. Слишком тихий. Слишком серьезный. Саша приподнимается на локте, смотрит на него, немного хмурясь. Илья не отводит взгляд, но в его глазах — что-то тяжелое. То самое, что было раньше, когда он говорил «нельзя». Он интуитивно напрягается. — Знаешь, почему было нельзя? Саша напряжённо молчит, пытаясь подготовить себя к по всей видимости не лучшим новостям, в мыслях отсчитывая секунды до грядущей катастрофы. Потому что в следующую секунду всё рассыпается также легко, как самый крепкий дом, случайно вставший на траектории Даулатпур-Сатурии. — Я уезжаю.