Матч-пойнт

      — Бакуго-кун, притормози.       Тяжелые шаги сенсея раздавались за спиной спешно удаляющегося от кабинета врача светловолосого спортсмена. Затылок блестел нервным потом под торчащим во все стороны ежиком волос — как защитные шипы дикобраза, нацеленные на любого врага.       Раз глаз на затылке нет, значит, будут шипы.       Таким он был всегда — Кацуки — мальчишка, с первых шагов ступивший на корт, как его хозяин. Ему тогда было всего пять.       Двадцать лет спустя ничего не изменилось.       Яга обреченно выдохнул вслед напряженной фигуре, скрывшейся за поворотом. По контуру плеч и вниз к запястьям — до предела натянутые струны изношенной ракетки. Бакуго был неумолим. Никому не доверял перетяжку и всегда лично сам собирал инвентарь. Тошинори знал: не потому, что Кацуки не доверял стафу.       Кацуки должен был каждый раз убеждаться в том, что может доверять самому себе.       Не воспитанник, а неутихающая головная боль. Но, как хозяин Академии, ты платишь цену вдвойне: за собственные травмы и за боль каждого ученика в первую очередь. Тошинори не жаловался.       Жаловался Айзава.       Он, как ведущий тренер, из кожи вон лез, чтобы удовлетворить аппетиты сорвавшегося с цепи спортсмена. С тех пор, как ракетку сложил Мидория, и Бакуго лишился своего единственного спарринг-партнера, предохранители популярной звезды японского большого тенниса слетели с петель. Безвозвратно.       Прошлый сезон выдался самым тяжелым за всю карьеру теннисиста и всему тренерскому составу стоил немалых нервов. Дело было даже не столько в старой травме, сколько в неумолимом характере Бакуго, который никогда не умел заботиться о себе. И не позволял это делать другим.       Причину собственных бессонных ночей Тошинори находит в раздевалке. Кацуки переодевается в термокостюм для кросса. На часах — одиннадцать десять утра. Тренировка должна была начаться еще два часа назад, но плановый медицинский осмотр задержал их обоих.       Талантливый подопечный — благо для несведущих сердец.       Было время, когда Тошинори молился о том, чтобы тренировать учеников в свое удовольствие и никогда больше не браться за взращивание новых мировых звезд. Академия, конечно, слишком большое место для тех, кто хочет приходить постучать ракеткой после работы и понадеяться на то, что лишний час кардиотренировки поможет сжечь чуть больше калорий перед ужином.       Но даже так… Даже так это лучше, чем быть свидетелем тому, как дети повторяют твой собственный путь.       На который ты их сам и вдохновил.       Только хуже. Хуже, хуже, в миллион раз больнее.       Надо было слушать Шимуру. Она предупреждала, что затея добром не кончится.       Яге потребовалось слишком много лет, чтобы осознать, что в большом спорте нет места добру, как бы он ни пытался всеми силами исправить это.       — Кацуки, — не оставляя попыток дозваться до юноши, Тошинори вновь обратился к нему.       — Что?       — Для начала — успокойся, пожалуйста.       — Я спокоен, — рокотом прогремел Бакуго, застегивая под горло рашгард.       — Нет, малыш, ты не спокоен, — качая головой, горько усмехнулся Яга. Ответом на его смешок послужил тяжелый, уничижительный взгляд. — Кацуки, я всего лишь прошу тебя снизить нагрузку. Ты в прекрасной форме. Ты не был на таком пике несколько лет. Если ты изведешь себя…       — Я, блять, не собираюсь слушать это в десятый раз за утро, Яга-сенсей! — с яростью отбросив шнурки от шиповок, Кацуки вздернул свой взгляд на тренера. — Все под контролем. Я не выиграю иначе у этого чертова куска испанского дерьма, если дам слабину.       — Но ты уже превосходишь его по базовым показателям.       — Недостаточно.       — С лихвой.       — Этого мало, чтобы победить. Гребаный скорострел легче и быстрее, мне нужно скинуть вес и повысить выносливость.       — Если ты проиграешь этот матч, ты все равно по рейтингу проходишь в Открытый Чемпионат Австралии...       — А-га! — вскинутый вверх палец и опасный прищур заставили Тошинори отступить в сторону. — Начинается, да? «Если ты проиграешь, бла-бла-бла»! У меня нет и не будет никакого ебанного плана «Б» и я не стану прикрываться рейтингом, — прорычал Кацуки, натягивая шнурки до треска невиновной ткани. Замявшись после недолгой паузы, уже с опущенными глазами, он мирно выдохнул: — Со всем уважением, Яга-сенсей, я знаю, что делаю. Гарсия проигнорировал Доху, я выпадаю на него в первом же матче. Это ясно, как день.       Поднявшись со скамьи и выпрямив плечи, Бакуго направился к выходу из раздевалки. Зажав переносицу большим и указательным пальцами, Тошинори не находил в себе сил посмотреть ему вслед.       Как не находил и тех, чтобы сказать Кацуки о том, о чем целую неделю готовился объявить, но так и не решился.       — Яга-сенсей, — послышался глухой голос.       — Да, Кач-чан? — с усталой нежностью Тошинори откликнулся, обернувшись к воспитаннику, застывшему на пороге двери.       — Это мой последний сезон. Я хочу провести его по своим правилам. Другого шанса не будет. Если вы понимаете меня — можете помочь. Но если нет, — Бакуго коротко оглянулся через плечо, на миг прицельно выстрелив взглядом глаза в глаза, — можете не соглашаться, но только не мешайте.       Яга не успел ответить давно выросшему ребенку ни слова, потому что Кацуки произнес свое последнее перед тем, как уйти:       — Пожалуйста.       Не дожидаясь ответа, Бакуго бросил напоследок кивок через плечо и ушел.       Яга смотрел в пустоту открытой двери, борясь с осознанием того, что настанет момент, и Бакуго Кацуки действительно уйдет навсегда.       Нана Шимура предупреждала Тошинори о том, что когда-нибудь он пожалеет о создании «Академии Всемогущего» для всех желающих заниматься большим теннисом.       Тошинори Яга, будучи легендой большого тенниса, самородком из Японии, достигшим небывалых высот на мировой арене, посчитал, что его наставница чересчур драматизирует. Что может быть плохого в том, чтобы помогать юным дарованиям расти и воплощать свои мечты?       Разве можно пожалеть о том, что помогаешь детям верить в себя и стремиться к победам?       Двадцать пять лет назад Тошинори Яга, прозванный во всем мире Всемогущим, не видел ни одного минуса в завершении карьеры профессионального спортсмена и открытии собственного центра.       Он ушел на пике, оставшись непобедимым и признанный сильнейшим. Не стал растягивать свою карьеру до тех пор, пока свежие таланты не сместят его с пьедестала, и ему не останется ничего другого, кроме как почивать на лаврах былых побед, угасая в ослепительном свете новых взошедших звезд.       Нет, Яга не стал так поступать с собой и наследием, что он оставил.       Но Тошинори не был готов к тому, что наследие не та вещь, которую можно взять под контроль и подчинить себе. «Наследие» удалялось от него по коридору вымытых до блеска стен и полов Академии, возведенной на фундаменте завоеванных титулов.       С хромающим ритмом истерзанного сердца, не сбавляя оборотов и не оглядываясь назад.       Яга не был готов к тому, что ответственность за будущее, которое он не мог предугадать, но которое когда-то виделось ему исключительно светлым, будет чрезмерно велика.       Если он и сожалел в своей жизни о чем-то, так это о том, что умел вдохновлять других совершать невозможное. Ведь, как оказалось, Тошинори Яга, будучи названным Всемогущим, был совершенно бессилен перед влиянием собственного наследия на хрупкие сердца вдохновленных им некогда людей.       Возможно, не только Бакуго Кацуки завершит свой профессиональный путь в конце грядущего сезона.       Хотя… Нет, кого ты обманываешь, старый дурак. За грехи нужно расплачиваться дольше, чем просто всегда.       — Тошинори слушает, — машинально отвечая на вызов, Яга поднес вибрирующую трубку к уху. — Уже завтра? — грустная улыбка мелькнула на губах, испарившись в положительном ответе по ту сторону вызова. — Тогда завтра можешь и начинать. До встречи, малыш.       Легко рассмеявшись короткому возмущению в трубе, Тошинори сам набрал следующий вызов.       — Это Яга. Завтра к утру подготовьте еще одну форму сборной с пропуском и оставьте в моем кабинете. Параметры вышлю.       Всемогущий он или нет, но если Тошинори переживет этот год, то точно станет бессмертным.       А переживет ли он его в самом деле, узнает уже завтра. В конце концов Яга никогда не скрывал, что был тем еще трусом. Может быть, не на корте, но в жизни ему не раз и не два приходилось сбегать от ответственности и оставлять обстоятельства разрешаться по воле случая. Восхищенные им окружающие называли это «сильным духом, не сломленным силами, что выше нас самих».       Пф.       Яга называл это куда проще — поджатым хвостом.       Капитуляцией перед неизбежностью. Перед юными дарованиями, некогда принятыми им под собственное крыло.       — Ох, Нана-сан, я так много думал о себе… Старый дурак.       Старый, старый, безвольный дурак.       

***

      Сорок минут пробежки в среднем темпе с интервальными ускорениями, полчаса разминки до и после бега, контрастный душ и только потом на корт. Трехчасовая тренировка утром на скорость и выносливость с Мируко, два часа перерыва на обед, а после отдыха — еще одна трехчасовая на отработку техники и стратегии с Айзавой, перед уходом — бассейн и массаж. Постоянно забивается плечевой сустав — это давно проверенный путь в никуда.       И лучше на него не вставать.       В последнее время из-за плеча у Бакуго хромают подачи, а ведь они были его коронкой с момента, как он вообще ступил на корт. И Кацуки жилы рвал, чтобы закрепить за собой титул самой взрывной и редко отбиваемой подачи. Сколько геймов он выиграл на чистых эйсах?       Не сосчитать.       Кацуки — не самый высокий, но крепкий и ловкий спортсмен. Он славился своей выносливостью и нередко изводил ею соперников. Его тактика никогда не была чересчур изощренной: всего-то загонять соперника до того, как тот решит загонять самого Бакуго.       Теперь же ему требуется вся выносливость мира для того, чтобы выдержать ближайший год.       Тц.       Все врачи одинаковые. Даже спортивные. Нет, они, конечно, все-таки будут поприятнее тех, кто служит в гражданских больницах, но тем не менее такие же зануды.       Чуть что, сразу спешат списать со счетов и отправить на боковую, объяв необъятным списком ограничений и запретов на передвижение дальше, чем от дивана к холодильнику. Как будто у него за двадцать лет спорта впервые порваны связки. Как будто никогда еще не случилось вывиха сустава, случайного растяжения или накопленной усталости.       К черту идет усталость. И накопленная, и грядущая.       Бег всегда помогал очистить голову. Иногда Кацуки настолько увлекался, что закрывал глаза и бежал вслепую. Стадион академического центра он прошел бы с мешком на голове и не заплутал. Кажется, когда-то они с пацанами делали так на спор.       Но за столько лет в пятиэтажном храме спортивных чаяний и надежд, пролитых слез поражений и сорванных криков побед, не осталось ни места, где бы Кацуки не оставил свой след.       Когда-то даже весьма буквально, еще на пару с Киришимой в дальней кабинке мужского туалета на третьем этаже выцарапал на дверце.       Что он здесь был.       Зачем? Да ладно, им было всего по четырнадцать. Спустя пять лет Эйджиро оставит большой спорт и заделается спортивным комментатором и блогером, ни разу не пожалеет о своем решении зачехлить ракетку и будет приходить на каждый матч Бакуго. Болеть за друга и вести трансляцию.       Вот так и вышло. Эйджиро, хоть и всегда был желанным гостем в стенах Академии Всемогущего, все-таки ушел. А корявая царапина на стене, что он здесь был вместе с Кацуки — осталась.       Бакуго хмыкнул собственным мыслям, набирая обороты скорости. Он был уверен в том, что Яга-сенсей специально оставил стенки уборной нетронутыми, когда пару лет назад закрывал центр на полугодовую реновацию. Они потом вернулись в Академию — вылизанную, блестящую изнутри и снаружи, с новой системой пропусков и крутыми душевыми в расширенных раздевалках. Спортивный центр казался едва ли не хрустальным, таким, что первое время лишний шаг в сторону сделать страшно было — вдруг что-то сломается.       И каково же было удивление Кацуки, когда та самая дверка в туалете на третьем этаже осталась нетронутой.       Вот ведь кусок сентиментального старика, а.       Помимо криво нацарапанного «БаКуГо КаЦуКи и КиРиШиМа ЭйДжИрО были здесь» на двери вскоре появилось со львиную долю других царапок. Глупых и наивных, как и полагается детям в четырнадцать лет.       Айзава, кажется, чуть на стенки тренерской не полез, когда особо одаренные до него донесли, чем подопечные в туалетах занимаются. И зачем это, к примеру, Бакуго в одной кабинке ссать вместе с Киришимой? Бакуго тогда сказал, что одному нужду справлять скучно, вот и позвал с собой друга для моральной поддержки.       Киришима чуть не умер на месте, а бедного Денки пришлось отпаивать в кабинете у служебного врача.       Чем конкретно его отпаивали после получасовой истерики, Бакуго уточнять не стал.       Один хрен Каминари всем и каждому растрындел, что так нанюхался успокоительных в тот день, что ну вот прямо реальный приход словил, прикиньте? Никто в нем, конечно, не сомневался, разве что с таймингом Денки все-таки ошибся.       Приход он словил, когда родился, и с тех пор не просыхал.       Заодно и надпись свою тоже на стенке выцарапал: мол, и он был тут. И Монома, который после юниорского первенства вообще в модели подался, и Изуку — он еще смайлик пририсовал с подписью, и все, кому не лень, бедную дверь расписали.       Кто-то даже додумался какой-то слишком уж мудреный ребус оставить. С первого взгляда на дверь даже не заметишь это художество, только если прицельно разглядывать будешь. Вероятнее всего, кто-то из девчонок в туалет пробрался, когда росписи на двери совсем уж знаменитыми стали. Они свой момент тоже не упустили: морды котиков по двери рассыпали, сердечки — всякую чушь.       И ребус-птичку.       Нелепую такую, с обрезанным крылом. То ли дорисовать не успели, то ли специально так оставили. Но птичка, по ходу, до пункта назначения так и не долетела.       Сколько они с парнями ни гадали, так и не придумали, чьего авторства недоделанный воробей оказался. Да и не будешь же ты ходить и спрашивать у каждого из-за какого-то рисунка на двери в туалете.       Денки спросил у всех.       Даже до уборщиков докопался. Угомонился лишь тогда, когда его с порога тренерской пинками погнали после чистосердечного признания Яги-сенсея в том, что это все-таки был не он.       Так и решено было недобитую или подбитую птичку оставить в покое.       Птичка, хах.       По пернатым, было дело, Мина угорала. Даже грозилась попугая себе набить, когда ей предки на пятнадцать лет подарили говорящего. Он еще прожил потом долго, и каждый раз на весь дом орал, стоило в гости завалиться.       Мина с семьей переехала в Америку несколько лет назад. Со спортом она завязала из-за травмы бедра. Ходить на своих двоих для двадцатилетней девчонки все-таки дороже, чем вставать в очередь на внеплановую операцию ради спортивных побед.       Бакуго не спорил, хотя Ашидо было жаль. На корте она соперниц жарила только так. Хотя про себя он, конечно, был не согласен. Если бы Кацуки пришлось выбирать, он бы на корте умер, но с места не сдвинулся.       И вот это ему будут говорить притормозить?       Снизить нагрузку? Расслабиться?       Кацуки заканчивает бег, плавно переходя на быстрый шаг, пока не замедляется вовсе. Со лба градом течет, под термухой настоящее пекло, и тело просится под холодные струи воды. Ему осталось сбросить килограмма три, высушиться так, чтобы никакой Гарсия не смог загонять его своими вихрастыми углами вращения мяча.       Молодой испанец славился тем, как лихо закручивал удары. Казалось, бьет в полную силу, а на самом деле едва касается ракеткой мяча, и тот за сетку соплей переваливается — не успеешь, даже если в ближнем квадрате стоишь. Мгновение — и отбивка от корта не в твою пользу, а куда-то криво. Мимо.       Бакуго же играл агрессивно. Классику старой теннисной школы он в себе довел до критического уровня. Всякие спортивные обозреватели через одного говорят, что по нему бы учебники писать. Бакуго даже предлагали.       Он, может быть, даже подумает над этим — но не раньше, чем через год.       У него нет времени на масштабные коллаборации, и еще меньше на то, чтобы учиться отбивать мечи от испанских вундеркиндов. Гарсия младше на два года. Он легче, свежее и играть будет на своем корте. К грунту Бакуго относился лучше, чем к траве, но сам всю жизнь тренировался на резине. Поэтому из всех турниров Большого Шлема сильнее прочего ждал именно Открытое Американское первенство в начале сентября — соревнования, завершающие элитный квартет.       До них еще целых девять месяцев. А после прошлого сезона Кацуки, по его собственным меркам, за недолгий перерыв стремительно сдал. Форму теперь не просто нагонять обратно, ее нужно возвести в абсолют и преодолеть самого себя.       Поэтому врачи, реклама и испанцы могут идти лесом. Кацуки дал слово матери: он займется здоровьем и приведет тело в порядок через год. Прямо сразу с корта в стационар пойдет и месяц не вылезет.       Но на текущий сезон чтобы его не трогали. И, нет, он не хромает на левую ногу, да, связки в порядке.       Он будет по корту порхать. Прямо как птичка, только нормальная, дорисованная и человеческая.       — И чего тебе надо? — активируя наушник указательным пальцем, выдыхает Кацуки в невидимую трубку.       — Мм. Дай-ка подумать, — ленивый голос затягивается сигаретным дымом, и Бакуго морщится на расстоянии, даже не чуя запаха. — Утку по-пекински и десять грамм медицинской травы. Организуешь? — бесцеремонно и хрипло, привычно до скрежета зубов. Тех самых, которыми глотку говорящего так часто хочется на куски порвать и не подавиться.       — Организую путевку в твой любимый санаторий, ты какого хрена отрываешь меня от тренировки?       — Ты всегда на тренировке, Бакуго-кун, так какая разница, когда тебе звонить?       — Большая, ведь можно просто удалить мой номер и не тратить время зря.       — Ой-ой, не рычи, зубы простудятся, — ехидно смеются по ту сторону и жадно зевают. Кацуки, вздернув брови, бросает взгляд на часы на запястье. Уже полдень, а эта скотина только встала. Вот же бездельник. — Что сказал врач? — елейно крадутся туда, куда нельзя, и вновь затягиваются сигаретой.       — Твой давно сказал, что тебя не вылечить. Ты клинический долбоеб.       — Все настолько плохо?       Кацуки возводит глаза к овальному, стеклянному потолку стадиона. Пятый этаж, бежим под самым небом.       Желваки угрюмыми рельсами ездят от уха до уха.       — Жить буду, — хрипит он в трубку.       — Сколько?       — Быстрее тебя не сдохну, паршивец, у тебя все?       — Хочешь заеду сегодня? — внезапно почти нормальным тоном спрашивают в наушнике.       Бакуго хмурится. Завтра с утра никаких врачей, он планировал быть в Академии за час до программы и самостоятельно потренировать подачи. Если к нему нагрянут гости, то выгнать не получится до рассвета. Он уже собирается отказать на предложение, но его опережают.       — А я все равно не смогу, ко мне гости едут, — гогочат в голос на другом конце невидимого провода.       Ну вот же ж…       — Тебе не надоест, да? — устало спрашивает Кацуки, откупоривая бутыль с водой.       — Не-а. Бывай, не сдохни.       — Откинься.       И звонок обрывается. Бакуго жадно пьет воду из бутылки и сминает ее в ничто после того, как остатки выплеснул на челку. Впереди три часа развлечений с Мируко-сан: самое время закинуться протеином, выпить обезбол и отчалить на пытку.       В Японии последние три года Кацуки уверенно лидирует, а вот в мировом рейтинге он уверенно второй.       На первом месте Таками — британец японского происхождения. Кацуки в прошлом году сдул ему на Уимблдоне в полуфинале и в финале Американского первенства. Хотелось бы его ненавидеть, но Кейго нормальный парень. Немного поехавший, но свой титул держит не просто так. И также непросто его будет победить. За всю карьеру Кацуки это удавалось лишь несколько раз в рамках ATP. Кейго старше на восемь лет, он стал первой ракеткой в мире в тот год, когда Бакуго взял Первенство Японии, и с тех пор лишь дважды на короткий срок отдавал титул.       А тут еще и Гарсия дышит в затылок и активно поджимает на грунте.       Мировое сообщество давно устало от японской оккупации большого тенниса. С тех пор, как корт оставил Тошинори Яга и занялся воспитанием собственных воспитанников, флагманам большого спорта пришлось существенно подвинуться. И пусть второй Яги на смену еще не пришло, но одним из самых талантливых кандидатов как раз являлся сам Кацуки. Любое дарование не японского происхождения активно продвигалось спортивными сми. Самым ярким из них как раз-таки был Гарсия — повелитель грунта, взошедший на престол всеобщего обожания стремительно быстро.       Говорят, проиграть сильному сопернику не повадно.       Ага, да. Отговорки жалких слабаков — вот, что на это скажет Бакуго Кацуки.       Потому что он проигрывать ненавидел. Особенно выскочкам-однодневкам, которые сегодня вспыхнули на пьедестале, а завтра о них все забыли. Не то чтобы Гарсия был одним из таких. Но, так или иначе, в первый же матч последнего сезона отдавать ему победу никак не хотелось.       А чертово плечо ноет так, как будто его кислотой обливают. Мицуки говорит, что с возрастом травмы болят на погоду. Бакуго не считал себя ископаемым, но отдавал отчет тому, что в большом спорте тело изнашивается намного сильнее, как если бы профессиональным спортсменом он никогда не был. В какой бы хорошей форме он ни находился, если сравнить его двадцать пять лет, из которых двадцать он провел на корте, и любого другого зожника, который спортом занимается для себя в перерывах между офисом и личной жизнью, то при равном возрасте состояние обоих тел будет ошеломительно разным. И далеко не в пользу Кацуки.       Однако.       Всему на свете есть цена, и свою он был готов платить с самого начала.       Чертов говнюк, как знал, конечно, когда звонить! Первым делом, едва глаза разлепит, сразу набирает единственный номер на случай чрезвычайной ситуации. А у этого демона каждый день та самая ситуация, несмотря на то что из дома он выходит исключительно, чтобы выкурить косяк на свежем воздухе, пока проветривает квартиру от застоявшегося запаха очередной индики.       Может, заехать к нему на неделе и привезти пожрать? Как бы не сдох там на своей лапше и курице из доставки. Блядский наглый выродок, честное слово.       Кацуки выходит из душа, натирает разогревающей мазью правое плечо и встречает на входе в тренировочную секцию Мируко. Из всех тренеров эта бестия была его любимой, хотя он никогда ей в этом не признавался и не признается. Он воспринимал наставницу как старшую сестру, хотя она была смело старше его на полжизни. И все же Мируко была одной из немногих, кто никогда не говорил ему притормозить.       Нет, она была той, кто саморучно загоняла подопечного до седьмого пота. Подстегивала и подначивала до тех пор, пока Кацуки с истошного крика не переходил на сиплый визг, жадно глотая ртом недостающий воздух. Айзава не одобрял их методы, но и сделать мало, что мог.       Попробуй останови ор двух раненых в голову солдат Вьетнама и не попади под перекрестный огонь.       Что-что, а инстинкт самосохранения у сенсея был на зависть.       — И это все, на что ты способен, Бакуго-кун? — насмешливо тянет Мируко, загружая в пушку очередную порцию мячей.       Бакуго рычит с другой стороны корта и сдерживается от неприличного жеста в адрес наглой блондинки с задорной ухмылкой.       — Кончай трепаться и лучше настрой слайс-вращение еще раз.       Мируко на мгновение замирает у пушки и вскидывает на подопечного прищуренный взгляд. Спустя недолгую паузу, непривычно осторожным голосом звучит вопрос:       — Думаешь, он будет использовать свой коронный прием в бою против тебя?       Кацуки, стирая со лба пот напульсником, недоуменно хмурится.       — Пф, конечно. Это же его фишка.       — Но он знает, что ты о ней знаешь.       — Весь мир о ней знает, и что? Изобретет что-то новое за две недели? — недоверчиво изогнув бровь, фыркает Бакуго.       Мируко поджимает губы и стучит фиолетовым ногтем по скуле. Переменившись с ноги на ногу, вдруг качает головой.       — Что по этому поводу думает Айзава? Вы уже обсуждали стратегию боя?       — Будем. Во второй половине дня.       — Тогда давай сосредоточимся сейчас только на скорости. Рандомное вращение, любая дальность удара, главное — успевай.       — А мы не этим занимались полтора часа?       Мируко устало вздыхает. С вечно усмехающегося лица весь задор смыло, как случайно пролитой водой на акварельный холст.       — Послушай, Бакуго, — начинает тренер, подходя ближе к сетке. Ну, начинается. Кацуки, насторожившись, замирает на месте. — Я обычно не лезу, ты же знаешь, не моя территория. Но ты слишком зациклен на Гарсии. Это нормально — менять программу тренировок под ближайший бой и соперника, и все же, он не единственный, с кем тебе придется сразиться в первом триместре. Даже если ты проиграе…       — Да блять, Мируко!       Взгляд тренера помрачнел. Кацуки, крепче стиснув ракетку в пальцах, угрюмо хмыкнул.       Ну, только не она.       — Честное слово, и ты туда же. Хватит.       — Кацуки…       — Хватит, я не буду слушать это во второй, нет, в третий раз за день, прекрасно зная, что Айзава скажет то же самое!       — А тебе не кажется, что это сигнал к тому, что пора прислушаться? Вообще-то мы твоя тренерская команда и заинтересованы в твоей победе, но никак не в том, что ты свалишься после матча, не взирая на его исход! — голос Мируко повышено дрожит на последних словах и ее руки безвольно опускаются вдоль тела.       Кацуки тяжело дышит, отводя взгляд в сторону. Почему вся эта дурь вообще началась со стартом сезона? Да, он выдвинул свою программу, свои требования и поставил ультиматум, но, во-первых, он имел на это право, как единственный спортсмен сборной, который в данный момент мог на что-то претендовать. Во-вторых, это его завершающий сезон, и ему решать, как он его проведет.       Что непонятного-то?       Откуда столько…       — Вы, блять, совсем в меня не верите, да? — с горькой ухмылкой произносит он, качая головой.       — Кацуки…       — Нет, серьезно, Мируко. Вы списали меня со счетов. Из-за этих гребаных докторов, я прав?       Мируко молчит, и на корте повисает угрюмое молчание. До конца тренировки еще, как минимум, час, но Кацуки хочется уйти прямо сейчас. Как вы прикажете ему тренироваться в стенах родной Академии, порог которой знаком лучше, чем собственного дома?       Как, просто, каким образом ему рвать свои жилы, когда тренеры за его спиной один за другим отводят взгляд и пытаются отговорить его от последнего прыжка веры?       И, ладно, Яга-сенсей. Ладно, Айзава. Но Мируко!       Даже, черт возьми, Мируко — та самая, что когда-то выигрывала первенство страны с вывихнутой лодыжкой, та самая, что закатывала на пару с Бакуго глаза к стеклянным потолкам в ответ на проповеди Айзавы — даже она теперь стоит, поджав губы и невидимый хвост, с печатью вины на лице.       Кацуки туго сглатывает, некоторое время яростным взглядом прожигая наставницу напротив.       Что ему делать?       Вот просто — что?       — Проехали, Мируко-сан, — бесцветно произносит он, разворачиваясь к задней линии. Лопатки щекочет пронзительный взгляд тренера, но Кацуки оборачивается лишь тогда, когда принимает стойку. — Рандомное вращение, любая дальность, максимальная скорость, — смиренно перечисляет он, но Мируко не спешит возвращаться к пушке.       Ну и что еще, а? Бакуго в шаге от того, чтобы взбелениться.       Он и так уже согласился на меньшее, и только потому, что это все еще Мируко, а не кто-то другой.       Но будь он хоть трижды единственной надеждой Академии, которому многое, как считает ведущий тренер, спускают с рук, а все же никто не потерпит грубость в отношении сенсеев. Поэтому терпит Кацуки, закусив щеки до горячего металла на кончике языка.       — Кацуки-кун, никто не списывал тебя со счетов. Никогда, — спокойно говорит Мируко, в ее голосе слышится тень обиды. Бакуго дергается не незнакомые нотки, и одновременно с тем, как ему хочется вздернуться в ответ и возразить, за глотку щипает стыд и заставляет молчать дальше. — Напротив, обидно будет потерять такого спортсмена на полпути к его триумфу. У тебя прекрасная карьера. Никто не думал, что после Яги кто-нибудь когда-нибудь повторит его успех, и вдруг — ты. Мы просто беспокоимся, понимаешь?       — Я не повторил успех Яги-сенсея. Он непревзойденный, — глухо бормочет Кацуки, не глядя на тренера.       — А тебе обязательно нужно быть им? — былая усмешка скользнула по губам женщины.       Кацуки вздергивает взгляд на Мируко из-под сведенных бровей. Режет без ножа, бестия бешеная.       — Мируко, богом прошу, хватит.       Тренер смотрит на него долгим взглядом, прежде чем произнести хоть слово. Бакуго не хочет смотреть в ответ. Ничего хорошего он там не увидит.       — Хватит, так хватит, глупый щенок.       — Э!       На крик возмущения наставница лишь бросает кривую улыбку и возвращается наконец-то к пушке. Кацуки пропускает первый выстрел лихо закрученного мяча под издевательский хриплый смех платиновой блондинки.       

***

      Рассветные блики прыгают по закрытым векам в приступе утренней паники. Тишина общей комнаты нарушается лишь мерным посапыванием пацанов, до пробуждения которых еще есть время. Сверху слышится скрип деревянных ступеней — хозяин верхней полки спускается вниз. Отлить, что ли?       Но прежде чем проснуться, Кацуки чувствует чужой вес на кровати, что теснит его к стенке.       Тупой идиот, ты что задумал?       — Совсем офигел? — одними губами шепчет он, открывая один глаз. Даже одного вполне достаточно, чтобы увидеть смущенную, но хитрую морду половинчатого ублюдка напротив. Матрас едва слышно шумит, но в рассветном часе погруженной в сон общей комнаты этот звук похож на обрушившуюся скалу. Проходит еще мгновение, и легкое летнее покрывало укутывает их обоих с головой, — Че ты творишф…       К губам прикладывают настырный палец — теплый. Кацуки от невиданной наглости открывает второй глаз и возмущенно мычит.       — Тише, — шепчут губы напротив, пока их хозяин придвигается ближе и утыкается носом в нос, — все спят.       Бакуго моргает, надеясь, что это ему снится. Не то чтобы он был рад подобным сновидениям, но уж лучше так, чем взаправду. Тодороки грибов в лесу на вечернем кроссе объелся? Что за дичь? Кто угодно может проснуться, чем думает этот полудурок?       Видимо, думать разноцветной голове совершенно нечем. Не новость, но неприятное наблюдение.       — Молчи.       Да ты совсем охренел, карамели кусок!..       Уши начинают гореть, как мясо в жаровне. Под покрывалом душно и тесно, а еще — Половинчатый напротив жмется близко и нагло — совсем страх потерял. У Кацуки дробью барабанит сердце, и страх за то, что кто-нибудь проснется прямо сейчас и заметит их вдвоем на одной кровати вышибает из легких весь дух.       Да, они под покрывалом, но ведь уже почти утро!       Им же совсем скоро, блять, вставать!       Поэтому Кацуки злится, и зло смотрит на Тодороки, не произнося ни слова. Если он откроет сейчас рот, ничего кроме громогласных матов из него не вырвется, и вот тогда их совершенно точно обнаружат. Он, как на ладони, видит мертвенно бледного Мидорию, не знающего, куда деть глаза. Охреневшего Киришиму, который молчать до конца жизни будет. А вот Монома точно молчать не станет, он заебет так, что Кацуки его на ближайшей перекладине вздернет, чтобы потом и самому рядом повиснуть. Вот смеха будет.       Сильнее всех ржать будет Денки, сто пудов даже сфоткает на телефон — селфи на память на фоне голубков под одним одеялом.       Нет, Тодороки, честное слово, ты, сука, тупой?!       У Кацуки пульсирует на виске жила, когда Половинчатый приближается и невесомо целует его в уголок губ.       У Кацуки сердце взрывается и стучит, как на скачках.       У Кацуки…       — Я не буду тебя целовать, тупица, я не чистил зубы! — сквозь те самые зубы шипит он, и вцепляется в Тодороки так, что непонятно: отталкивает он его или ближе жмет. И то, и другое — верно. И то, и другое — зря.       — Не целуй, — только и шепчет этот кусок бесстрашного идиота и осыпает его лицо осторожными прикосновениями собственных губ.       Болван, придурок, конченный тупица, чтобы ты сдох, исчез и помер в канаве!..       Тодороки отстраняется и смотрит на красного, пылающего Кацуки, досыта наевшись. Бакуго его таким еще не видел, и искренне надеется, что не увидит больше никогда.       Вот бы ему все это снилось, вот бы снилось, а?       Не снится?       Падла.       — Я верю в то, что ты их всех сделаешь, — доносится до Бакуго едва слышимый шепот, а в следующий миг Тодороки аккуратно выбирается из его койки и спешит к себе наверх.       Кацуки какое-то время так и лежит с покрывалом на голове, ошалевший от корней до пяток. Это что сейчас было? Это он ему так удачи пожелал?       Зло клокочет в груди застигнутая врасплох неловкая искренность, высказанная робкими прикосновениями в украденных между ними моментах летнего лагеря. Да ты просто издеваешься, мелкий выродок!       Бакуго выбирается из-под покрывала, не заботясь о лишнем шуме. Оглядывает комнату наспех — все дрыхнут без задних ног. Вот уж точно самый крепкий сон на рассвете, их сейчас танком не разбудишь, не то, что шепотом. Юрко подтягивается, одной ногой отталкивая себя от балки — он же не идиот, как некоторые, он знает, какая из них не скрипит — и заваливается наверх.       Тодороки издает то ли смех, то ли вздох от придавившего его веса, но возмутится не успевает — губы на губах отрезают возможность любого сопротивления. Лишь только светлые брови прыгают вверх и глаза не закрываются от удивления.       — А говорил, что не будешь целоваться.       — Тупой говнюк, мое слово будет последним, и это слово — я тебя первого сделаю.       — Четыре слова.       — Мне поебать.       Они целуются на верхнем ярусе кровати мальчишеской спальни в утро перед символическими соревнованиями токийской и киотской теннисных школ. У них смежный лагерь в самом разгаре, на дворе стоит жаркий июль и с утра до ночи все спортсмены тренируются на износ, а вечером тусуются, где ни попадя.       Тодороки все равно на выигрыш, и Бакуго праведно за это его ненавидит. А еще — целует, неумело и неловко, немного слюняво и наигранно смело, чтобы этот индюк слишком много о себе не думал.       Бакуго выпихивается с чужой кровати сам и ныряет обратно к себе. Не удержавшись, пинает матрас над собой и слышит заглушенный вдох. Видит свесившуюся сверху разноцветную голову — ебланская идея так выкрасить волосы, конечно, но допустим — и самодовольно демонстрирует средний палец перевернутой бошке.       Бошка улыбается и исчезает. Им осталось спать полтора часа до подъема, но Бакуго больше не уснет. Он знает, что Тодороки не уснет тоже, поэтому пинает матрас еще раз.       На всякий случай.

***

      Голос Айзавы доносится до Бакуго сквозь плотные задернутые шторы сознания. Как если кто-то пытается докричаться до тебя, пока ты исследуешь морские глубины. Или попросту позорно тонешь в детском бассейне, когда самому уже тридцать лет бьет по носу.       — Бакуго?       Кацуки переводит взгляд с окна на ведущего тренера сборной. Усталый небритый мужчина также устало смотрит на него в ответ.       — Сорри, сенсей.       Айзава одаривает его внимательным взглядом, но никак не комментирует то, что Кацуки выпал из разговора на… А насколько кстати? Да так ли важно.       Важно — почему именно сейчас? Столько лет гнать ссаными тряпками от себя назойливые картинки давно похороненного прошлого, чтобы что?       «Я верю в то, что ты их всех сделаешь»       Короткая у тебя вера, тупой идиот. Короче, чем стручок между ног в шестнадцать лет.       Бакуго трет глаза и фокусирует внимание на магнитной доске. Он сам чертил корт и шахматные линии планируемой тактики боя, пытается рассмотреть правки Айзавы — и не находит.       — Вы согласны со стратегией?       — Делать ставку на силовую? Да, почему нет? Рабочая схема, твой проверенный ход.       Брови вопросительно подскакивают. Да ладно?       — Тц.       Айзава упирается руками в стол и наклоняется вперед. Ага, рано радовались.       — То, что я не согласен с тем, как ты себя изводишь, не говорит о том, что я не осознаю очевидных плюсов твоей тактики. Ты силовой игрок. Было бы глупо не использовать на противнике, которому силы как раз недостает.       — Но все же?       — Но все же ты должен быть умнее. Да, Гарсия — не гора мышц, и сила удара у него слабее, но он ловкий, ты сам это знаешь. Чтобы он не смог измотать тебя, ты должен сломать его в первом сете. А для этого нужно быть спокойным. Спокойным, Бакуго, понимаешь? — тренер настойчиво смотрит на него в ожидании ответа, в которым и сам не верит.       — Я, блять, само спокойствие в отличие от всех вас.       — Я вижу.       Оттолкнувшись от стола, Айзава подходит ближе и усаживается на край стола сбоку от Кацуки. Ага, вот и кульминация. Бакуго смотрит на него, сложив руки в замок на животе.       — Снизь количество часов тренировок, забудь о сбрасывании веса — твоя выносливость позволит тебе выдержать. Износишь себя до матча и то, что станешь легче, не выиграет тебе ни один гейм. Твоя подготовка должна быть в восстановлении, а не изнурении. Гарсия делает сейчас именно это, если ты подойдешь к матчу уставшим, он разложит тебя в двух сетах под ноль, даже не стараясь.       Кацуки фыркает и срывается на смех. Нет, ну правда, это уже слишком.       — Я хренею от того, как вы все верите в меня, уважаемые сенсеи.       — Кацуки, — требовательный тон обрывает злой смех. — Побереги силы на первенство Австралии. Для Гарсии ваш бой сейчас — это возможность узнать тебя получше. Он уже на шаг ближе к победе, потому что не придает этому матчу такое значение, как ты. Не проиграй себя сам, ты понял меня?       Настойчивый взгляд беспощадно буравит, и Кацуки сильнее стискивает пальцы в замок. Если так будет продолжаться весь гребаный год, он не доживет даже до половины сезона.       — Сенсей, какого… — он обрывает себя на полуслове, прикусив язык, — почему вы все согласились две недели назад?       — Согласились? Мы дали тебе возможность одуматься, а себе — понаблюдать. И то, что я вижу — это не подготовка к триумфу, а загон на убой.       — Но откуда вам знать, что и как делает Гарсия? Самодовольный сученыш только выглядит таким расслабленным, я своими ушами слышал, как он!..       — Этот «сученыш» сейчас — любимец публики.       — Да клал я…       — Что угодно можешь класть куда хочешь, но ты — уже привычный образ. Если ты покажешь слабину против него, если он почувствует от тебя напряжение — все пойдет крахом. Вернись к тому, как ты играл раньше. Ты побеждал играючи, хотя отдавал всего себя. Но каждый думал, что в твоем рукаве есть еще козырь. Воспользуйся этим. Если ты выйдешь на корт напряженной струной, зацикленный на победе, ты лопнешь быстрее, чем Гарсия заработает пятнадцать очков, — Айзава замолкает, а у Кацуки нет ни малейшего желания признать правоту тренера. — Неважно, что и как думает или делает Гарсия. На корте важен только ты.       У Кацуки нет также ни малейшего желания смотреть на тренера, и он пляшет глазами по кабинету Айзавы до тех пор, пока не спотыкается взглядом о рамку на стене. Она висит на ряду с грамотами, среди полок с кубками и доской медалей. Большое фото десятилетней давности: Яга-сенсей, Айзава и Майк стоят в центре, а вокруг — они. Ровно спустя год после победы Кацуки на юниорском первенстве страны.       Ровно спустя год, как он совершил самую большую и глупую ошибку в своей жизни.       На фото его рука покоится на плече Мидории, который на тот момент шел с ним ноздря в ноздрю, хотя был ниже на полголовы. У ног сидит Киришима и лыбится во все шестьдесят четыре акульей улыбкой. В противоположном углу позирует Монома с недовольной миной — у него обгорел нос. Когда Нейто заснул на пляже, они закопали его по шею в песке и спиздили навесной зонтик.       Кацуки видит на этом фото всех, кроме одного, на которого специально не смотрит. Он стоит слева от него и неловко улыбается, а правая рука задевает ладонь внизу.       Кончики пальцев лижет фантомной болью тепло замурованного в памяти прикосновения.       Бакуго отворачивается.       Да. Не только на корте, но и везде — всегда был важен только он.       Айзава и сам не понимает, что сказал.       — Иди домой. Хорошо поешь и выспись, и будь здесь завтра не раньше девяти. Приедешь раньше, я заберу у тебя ключи.       — Ха, — прыскает Кацуки, поднимаясь. — У меня есть копии.       — Я сменю замок.       Кацуки беззлобно смеется, доходя до двери, но Айзава вдруг окликает его напоследок.       — Да?       Сенсей смотрит на него долгим взглядом, как будто хочет что-то сказать, но так ничего и не произносит. Лишь усмехается себе под нос, скрывая глаза за длинными прядями волос.       — Ничего, иди уже.       — И пойду.       — И иди.       

***

      Брисбан через две недели. Это значит, что уже через неделю, они всем штабом полетят в Австралию, где задержатся до конца месяца — а именно, до конца Открытого Чемпионата. Покрытие — хард, для Кацуки это хорошая новость. Плохая состоит в том, что времени осталось всего ничего, а его заставляют переобуваться буквально на последней неделе подготовки. После Брисбана нужно будет отдыхать и работать на поддержку, поэтому Бакуго намеренно наперед решил вжарить так, словно живет в первый раз.       Но все обращались с ним, как будто жить ему осталось в последний. Это… бесило. Мягко говоря.       Если говорить прямо, ученые доказали, что нервные клетки все-таки восстанавливаются. Но Кацуки был уверен, что с рождения был лишен хромосомы, которая могла отвечать за этот нейро-регенерирующий процесс. Ну или как он там происходит? Да как бы не происходил.       Бакуго был уверен в том, что эта пресвятая троица тренерского состава еще до утренней встречи с доктором сговорилась и решила выпить из него всю кровь. Переживают они за него, ага, десять раз. В гробу он эти переживания видел, а лучше не увидит. Но мифический гроб с каждым днем все ближе, потому что вместо спокойных плановых тренировок теперь каждый день в Академии — бег с барьерами.       А Кацуки — теннисит. Он, сука, не спринтер же, ну. Какие нафиг еще барьеры?       Моральные. Самые непреодолимые. И все для него.       До дома он доезжает — не помнит как. В его квартире ремонт, поэтому с нового года он живет с родителями. Но ремонт скорее отмаза, чем реальная причина переезда. На самом деле от родительского дома тупо ближе добираться до тренировочного центра.       Когда он еще был школьником и Мицуки не всегда могла его подвозить на тренировки, путь от порога до порога на общественном транспорте занимал не больше двадцати минут. Сейчас на машине при хороших условиях — это всего лишь десять. Мелкими они с Киришимой иногда шли домой пешком. Особенно летом, когда можно было купить льда в стаканчике и трещать всю дорогу об обновках Lotto и новой серии ракеток Wilson. Однажды на день рождения Кацуки подарили Head Intelligence и он не расставался с ней долгие годы после. Повесил на гвоздь лишь тогда, когда сами Head заключили с ним контракт на сотрудничество.       Та самая ракетка смотрит на него со стенки детской, буквально нанизанная на гвоздь за струны. Ракетка, некогда принесшая ему первую крупную победу в жизни.       Ракетка, которую он после неоднократно расшибал о корт в порыве ярости от проигрышного очка. На ней все еще старая, потрескавшаяся обмотка. Да и струны Бакуго не менял с тех самых пор, как перешел на новую модель. Однажды он пришел домой и просто достал оружие из сумки, чтобы больше никогда не взять с собой на тренировку. У нее была сестра-близнец когда-то, но они расстались очень-очень давно.       Из кухни аппетитно тянет ароматом горячего жаркого, а в мультиварке вот-вот будет готова курица на пару. Кацуки не ест жирное с праздников, поэтому, хоть они и едят с родителями вместе, но блюда у него отдельные. Сегодня это снова курица и тушеные овощи. Безвкусная, пресная херота, которой он давится ради великой цели. Поэтому до вкуса ему дела никакого нет. Если обожрется на ночь, снова будет полночи ворочаться без сна.       Но еще со времен юношеской бессонницы, которую все доктора списали на пубертат и повышенную спортивную активность, у Кацуки аптекарские полки набиты самым разным снотворным. Один дебил, было дело, под шумок гостеприимства утащил себе пару пачек и не выходил на связь три гребаных дня. С тех пор все лекарства в комнате Бакуго лежат в сейфе.       Он выпивает снотворное сразу после душа, пока натягивает на плечо ортез. Коротко желает спокойной ночи родителям, все еще чрезмерно радующимся тому, что их чадо вернулось в родное гнездо. Однако предки у него бывалые: давно знают, что под горячую руку грядущих соревнований к Бакуго лучше просто не лезть. Не то чтобы они ходят перед ним на цыпочках, но даже неугомонная Мицуки замолкает и лишний раз не отсвечивает. Дом — единственный островок мнимого спокойствия, где не звучит ни один предостерегающий от возможных ошибок голос.       А тот, который может засомневаться, Кацуки глушит снотворным и засыпает, когда стрелка на часах не добирается до десяти.       Ему уже поздно сворачивать с пути и оглядываться назад, чтобы заново взвесить все за и против. Прошлый сезон доказал, что он все еще в строю и рейтинг второй ракетки мира достался ему явно не за красивые глаза и уж точно не за покладистый характер. Свой рейтинг Бакуго выгрызал на протяжении десяти лет, отдавая спорту все, что у него было.       Спорт, как и всегда, потребовал большего. Бакуго не осталось ничего другого, кроме как отдать и это.       Какая разница, что будет потом? Он не позволит своему имени затеряться в спортивных архивах, словно его никогда не существовало на корте. И никто его не остановит.       Так он думал, засыпая на втором этаже родительского дома в детском комнате, в которой он вырос чемпионом. Очередной японец, ворвавшийся на мировую арену, четвертое имя, сильнее всех остальных стремящееся стать легендой.       

***

      Жизнь должна была быть коробкой шоколадных конфет.       В детстве легко поверить в то, что даже самая непредсказуемая начинка все равно окажется сладкой. Любознательный юный ум стремится вкушать новое даже наперекор тихому страху, царапающему в предвкушении застенки ребер. Наверное, поэтому детей иногда называют бесстрашными. Им неведома цена риска, а за новый опыт и впечатления дети платят авансом, оставляя счет накапливаться для уплаты своим взрослым версиям.       Его жизнь никогда не была коробкой конфет. Ну или, во всяком случае, шоколад оказался на редкость дерьмовым.       Не то чтобы он жаловался, еще чего. Вторая ракетка мира — и нытик? Это уже слишком. Но некоторые счета, открытые им по наивной глупости в детстве, оставались неоплаченными по сей день. Не потому, что он не хотел закрыть их.       И не потому, что не хватало средств.       Случилось так, что никакой валюты мира не хватит, чтобы расплатиться там, где деньги не имеют никакого веса. Его ошибка сложилась в карьерный путь, который он не имел права отменить. Единственное, что все еще было Кацуки по силам — это завершить его на своих условиях.       Поэтому в тренировочный центр он приезжает к привычным восьми утра. Выкуси, Айзава. Хоть снеси Академию под самый фундамент, но даже это не оставит Бакуго от утреннего кросса перед тренировкой.       В коридорах центра, напоминающего по меньшей мере «Энтерпрайз» или любой другой сложносочиненный космический корабль, ни души. Даже уборщики и те придут только через полчаса.       Кацуки привык завтракать в Академии перед первой основной тренировкой. Дома вместо теплого омлета по утрам он глотает два блистера таблеток, пригоршню витаминов, запивает диету безвкусным коллагеном и выходит из дома. Зато удобно: сборы никогда не занимают больше получаса.       Витамины групп A, B, E, D, хондроитин, омега, протеин с коллагеном, l-карнитин — базовый набор чемпиона вместо хрустящего тоста с расплавленным ломтиком сыра. Кальций и железо под строгим контролем врачей, хотя после стольких лет Бакуго, наверное, и сам бы легко получил лицензию на выписку колес. И никакой вам тяжести в животе перед забегом с интервальными ускорениями. Кое-кто наличию подобной лицензии обрадовался бы, как второму пришествию. Придурок.       Когда-то Яга предлагал Бакуго выделить отдельную комнату, но Кацуки отказался. Ему нравилось не отрываться от реальности и хранить свои вещи там же, где и все остальные спортсмены. Наблюдать за сменой лиц, учащихся в Академии, было его маленьким хобби.       Когда-то он также смотрел на своих кумиров, которые давным-давно завершили профессиональный путь. В то время, когда в центре еще тренировались Мирио и Амаджики, не было никаких персональных раздевалок. Тогата никогда не стеснялся лишний раз выбесить Бакуго из себя, наведя на беспорядочной голове еще больший шухер своей широкой пятерней.       Теперь юные дарования смотрели на Кацуки с обожанием и опаской, не сразу смелея попросить у него расписаться на упаковке новых мячей или сделать селфи на память. Кацуки не отказывал, даже когда был не в духе. Он всегда знал: в тот самый момент, когда ты пошлешь нахрен ребенка, что смотрит на тебя влюбленными глазами, можно смело выписывать себя из рядов профессионалов.       Бакуго приехал уже в форме, поэтому в шкафчик он лишь прячет сумку, подхватывает с собой полотенце из стопки, подготовленной стафом с вечера, берет бутылку воды и запрягает в уши наушники. Эхо шагов сопровождает его путь из раздевалки в легкоатлетический зал, пока он поднимается по ступеням на верхний этаж, игнорируя лифт.       Его привычная рутина, складывающаяся из бесконечного цикла повторяющихся тренировок, была той неизменной константой, которую Кацуки сам для себя определил единственной опорой. Может быть, он и правда был чересчур помешан на контроле, но эта иллюзия управления помогала поверить в то, что в его собственной жизни все еще главным является именно он сам. А не обертки от конфет, оказавшихся пустышками, из обманчивой коробки под названием «Жизнь».       Коридорный проем — всего лишь десять спокойных шагов, прежде чем пальцы нащупают выключатель слева от входа и спортивный зал проснется с вспыхнувшими у потолка прожекторами.       Бакуго Кацуки застывает на середине пути, замедлившись уже на третьем шаге.       Странно, а ведь ему казалось, что он уже проснулся. Неужели и правда — настолько реалистичный сон?       Ему и правда частенько снились тренировки или путь в Академию. Чем ближе к очередному матчу, тем красочнее сны, и даже ссадины на стесанных о корт конечностях болят первые секунды после пробуждения.       Но ни одна конечность не отдает знакомой саднящей болью. Кроме глухого, щемящего предательский орган испуга, перехватывающего кислород на полпути к легким. Глаза заволокло стеклянным туманом, и инстинктивно хочется отшатнуться назад. Те же инстинкты сшибают с ног и требуют идти, нет, бежать вперед, обрывая сердечный ритм.       И чтобы что?       Проверить?       Не пройдет ли рука сквозь призрачное марево солнечного света, проникшего в спортивный зал через стеклянную крышу? А вдруг нет? Вдруг эта рука дрогнет, стоит ее только поднять, и старая травма разорвет плечевой сустав в крошево, кусок тела обвиснет безвольным мясом и Бакуго рухнет вслед за невозможностью сражаться дальше?       Тени пляшут перед глазами, соединяясь в давно незабытый образ. Он видел эту спину слишком много раз, чтобы ее не узнать. Бакуго отдал бы все свои кубки, все нажитое состояние и рекламные контракты в придачу, чтобы мастерски соврать о том, что не хотел ее видеть больше никогда.       Но он не может. Это просто мираж. Злая шутка уставшего, добела накаленного подсознания, что рисует сны наяву, выдает желаемое за действительное и путает карты перед не до конца проснувшимся мозгом.       Глазам бы своим не поверил, но кроме них в пустом коридоре спортивного зала верить больше нечему.       Бакуго чувствует, как под челкой покрылся испариной лоб, и иссохшее жаждой горло вот-вот начнет кровить. Ему нужно как можно скорее разобраться, спит он или нет. Может быть, сонный паралич? Давно с ним такого не случилось.       Чтобы выйти из сна, нужно постараться широко раскрыть глаза. Кажется, будто они уже открыты, но важно помнить, что это иллюзия. Мышцы сковывает тупой болью, но стоит только проснуться, и оцепенение отпустит волной неприятных, но спасительных судорог.       Сердце, чертово, блядское, слишком громко стучит.       Успокойся, ты спишь, успокойся, ты…       Что-то не сходится.       Знакомая спина стала шире и выше. Он помнил эту фигуру другой — намного меньше и худее. По-мальчишески узкой, где об угол плеч — режешься, а острые локти толкают под ребра шипами лукавых забав. В его памяти есть выжженные картинки дурацкой расцветки волос — какой идиот будет портить такой красивый природный цвет, покупая с Эйджиро одну краску на двоих?       Но если это не сон,       то       какого черта?       Чтобы выйти из сна, нужно постараться широко открыть рот и закричать. В жизни у Кацуки с этим нехитрым упражнением никогда не было никаких проблем. Напрячь мышцы челюсти, как можно сильнее распахнуть пасть и издать немой крик, заглушенный стенками непробиваемого сна.       Его тело — полигон, по которому наперегонки бегут потоками мурашки, чередуя озноб и жар, как шулер карты. Бутылка падает на пол из онемевших пальцев, разжатых в бессилии сопротивляться правде, что оборачивается на раздавшийся звук.       Правда смотрит на Кацуки разноцветными глазами повзрослевшего на десять лет лица.       — Какого… — хрипит он, догоняя сознание на спотыкающихся костылях, но замолкает.       Между ним и реальностью пять широких шагов и десять лет молчания.       — Здравствуй, Кацуки.       Тихий голос, обернутый в букет плохо скрываемого сожаления, не прячет и оттенок всепоглощающей тоски.       Под оберткой очередной конфеты из дурацкой коробки оказывается карамель.       — Тодороки.