Горячая соперница

***

От лица Лисы

Я не планировала приглашать Дженни на ужин. На самом деле, когда я увидела её в тот день, всё, о чём я думала — помимо того, как чертовски сексуально она выглядит в этом сарафане — это что мне лучше вести себя сегодня безупречно. Она была опасна для меня, и находиться рядом с ней было как для алкоголика тусоваться в баре. Одно неверное движение — и я сорвусь. Я удивила себя тем, что мне действительно понравился этот день. Я скептически относилась к идее Джексона, но я была в своей стихии, рассказывая о нашей коллекции, и мне было приятно вернуться к тому, в чём я чувствую уверенность, после месяцев попыток справляться с обязанностями генерального директора, которыми меня наградил Джек. Приезд Дженни стал вишенкой на торте. Я заметила её не сразу — она держалась в тени, как будто не хотела, чтобы её видели, — но как только я её увидела, я уже не могла смотреть ни на кого другого. И когда все остальные уехали, а она всё ещё стояла здесь, мне вдруг стало невыносимо думать о том, что она уйдёт. Слова о том, чтобы остаться на ужин, просто вылетают у меня изо рта, и её выражение лица заставляет меня захотеть забрать свои слова обратно. Я вижу, как в её глазах мелькает что-то — удивление, сомнение, может быть, страх, — и я уже готова сказать «забудь, это была глупая идея». — Я имею в виду, ты не обязана. Но у меня есть стейки, которые можно пожарить на гриле. И салат, кажется. Пара бутылок красного вина. Я нервно провожу руками по волосам. С каких это пор я нервничаю рядом с женщинами? Я — Лалиса Манобан. Я не нервничаю. Я заставляю нервничать других. Но Дженни смотрит на меня своими невозможными кошачьими глазами, и вся моя уверенность летит к чёрту. Она всё ещё колеблется, и я мысленно пинаю себя за то, что веду себя как дура. Но затем её лицо расплывается в улыбке. Тёплой, нежной и сексуальной — она заставляет меня хотеть взять её нижнюю губу зубами и потянуть. — Я бы с удовольствием, — говорит она наконец. — Спасибо, Лиса. — Конечно. Это меньшее, что я могу сделать, раз ты приехала так далеко. Она снова улыбается, но теперь тянется к сумочке. — Я просто напишу Клиффорду, чтобы он не ждал меня. — Клиффорд? — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал легко, но в животе всё сжимается. Кто, блять, такой Клиффорд? Какой-то парень? Её парень? Почему я никогда не спрашивала, есть ли у неё кто-то? — Мой водитель, — говорит она, смущённо пожимая плечами. — Ну, он был водителем папы. Я всё ещё пытаюсь привыкнуть к этой идее, но у меня не поднялась рука его уволить. Он милейший старик. — А. Спазм в желудке отпускает, как только она произносит последние слова. Полагаю, у меня нет причин ревновать к тому, кого она называет милым стариком. Хотя у тебя вообще нет права ревновать, напоминаю я себе. Потому что мы с Дженни не... ну, я не знаю, кто мы, но мы не «мутим». Мы просто две женщины, которые несколько раз целовались. И трахались. И не могут перестать думать друг о друге. Ничего особенного. — Проходи на кухню, — говорю я, направляясь к дому. — Я начну готовить стейки, а ты можешь выпить бокал вина. Прости, надо было спросить — ты ешь мясо? Дженни закидывает телефон обратно в сумочку, закончив писать, и снова поднимает на меня глаза. — Подожди, Лиса — это такой подкат? — Её брови приподняты, а улыбка стала лукавой. Я чувствую, как мои щёки действительно начинают краснеть. Чёрт, она сексуальна. — Может быть, — говорю я, делая шаг к ней. — Зависит от твоего ответа. — Почему бы тебе не попробовать этот подкат на мне после того, как я выпью бокал вина? — дразнит она. Затем поворачивается к дому и поднимается на крыльцо. — Идёшь? Я на секунду задерживаюсь, чтобы полюбоваться видом её удаляющейся задницы — даже в струящейся ткани платья эти округлые формы захватывают дух — а затем взбегаю по ступенькам следом. Я чувствую себя подростком, который впервые пригласил девушку домой, и это одновременно пугает и опьяняет. Когда мы входим внутрь, я веду, и она следует за мной на кухню. Я чувствую, как она замедляется позади, и когда я оборачиваюсь, вижу, как она вертит головой, рассматривая дом. — Лиса, это место... вау. — Её голос звучит немного прерывисто, и хотя мне приятно, что ей нравится мой дом, я предпочла бы сбивать ей дыхание другими способами. — Спасибо. Это заняло несколько лет ремонта, но теперь почти всё готово. — Ты сама всё это делала? — спрашивает она, проводя пальцами по филёнчатой панели, которую я вырезала и устанавливала целые выходные. Её прикосновение почти благоговейное, и от этого у меня что-то теплеет в груди. — Многое из этого, да. Нанимала пару профессионалов для сантехники и электрики, но если нужно работать инструментами и своим трудом — я за это. — Что ж, у тебя получилось прекрасно. — Может, если повезёт, я устрою тебе полноценную экскурсию позже, — дразню я, когда мы входим на кухню. Честно говоря, единственная комната, в которую я хочу сейчас затащить Дженни — моя спальня, но я решаю быть леди и сначала накормить девушку ужином. Мама меня хорошо воспитала, в конце концов. — Красное или белое? — спрашиваю я, доставая два бокала из шкафа. — Или хочешь что-то другое? Пиво? Джин с тоником? Она качает головой. — Красное вино было бы отлично. Я достаю бутылку каберне-совиньон с подставки для вин, которую собственноручно встроила в свой кухонный островок, и показываю Дженни. — Это подойдёт? Она кивает, и я беру штопор, откупориваю бутылку. Разлив вино по двум бокалам, я протягиваю ей один и поднимаю свой. — За лотерею "Homes For Hearts", — говорю я. — За то, что свела нас вместе. Её щёки краснеют, но она чокается со мной. — И за то, что, ну, мы собираем деньги, чтобы найти лекарство от детского рака. — Да-да, и за это тоже, — говорю я с улыбкой. Я смотрю, как румянец спускается по её шее и разливается по груди, и могу только представить, как её идеальные сиськи, наверное, тоже розовеют, соски набухают и твердеют... — Может, начнём ужин? — говорит она, ёрзая под моим взглядом. — Конечно. Можно и так. Я всё ещё не отрываю от неё глаз. Я начинаю пересматривать свой план — накормить её, прежде чем трахнуть. Может, ужин подождёт. Может, я вообще не голодна. Ну, не в смысле еды. — Тогда давай сделаем это. Она протискивается мимо меня и открывает холодильник, шаря внутри, пока не достаёт пластиковый пакет со шпинатом. Я купила кое-какие продукты перед тем, как приехать сюда, так как планировала остаться на выходные и немного поработать. Но теперь работа — последнее, о чём я думаю. — Я сделаю салат, а ты — стейк? Я качаю головой, усмехаясь про себя. Она ведёт себя так, будто мы уже делали это сотню раз. Будто это наша обычная суббота. — Хорошо, босс. Она показывает мне язык, и я внезапно обхватываю рукой её талию, притягивая к себе. — Не показывай язык, если не готова его использовать, — говорю я голосом с хрипотцой. Я вижу, как её горло дёргается, когда она сглатывает. Её грудь прижата к моей, и я опускаю руки, сжимая её задницу. Боже, какая у неё великолепная попа. Я могла бы держать её так вечно. Я могла бы умереть счастливой прямо здесь. — Лиса, — выдыхает она. Я чувствую её дыхание на своих губах, когда наклоняю лицо. Ещё дюйм — и я поцеловала бы её. Через мгновение она растает в моих руках, её губы приоткроются, глаза начнут закрываться... Я отпускаю её. Потому что если я не остановлюсь сейчас, я не остановлюсь вообще. А я хочу, чтобы этот вечер был особенным. Она заслуживает большего, чем быстрый перепихон у холодильника. — Надеюсь, тебе нравится в пустом голом виде, — говорю я, поворачиваясь, чтобы взять бокал с мраморной столешницы, и надеясь, что она не заметит, какой эффект она на меня производит. — Эм... что? — Твой стейк, — говорю я, наблюдая за её смущённой реакцией поверх края бокала. — Я немного пуристка — люблю в голом виде. Ничего, кроме соли и перца. Она ухмыляется, одёргивая юбку. — Хорошо, но ты должна знать — салат будет... полностью одетым. — Обидно. — Уверена, что так, — смеётся она, отпивая глоток вина, и снова поворачивается к холодильнику. — Передашь мне стейки, пока ты там? — спрашиваю я, отступая на шаг, чтобы насладиться видом, как её юбка задирается. — Они на нижней полке. Завёрнуты в коричневую бумагу. Стейки, конечно, на верхней полке, и хотя они завёрнуты в коричневую бумагу, они также спрятаны внутри белого пластикового пакета, но чем дольше она ищет, тем дольше я могу глазеть. Я забираюсь на один из стульев и устраиваюсь поудобнее. Я — безнадёжный случай, и я это знаю. Но, конечно, Дженни слишком умна для моей маленькой игры, и через минуту она шлёпает стейки на островок. Она приподнимает одну бровь и смеётся. — Вот. Давай, делай свои голые штучки. — С удовольствием, — говорю я, делая вид, что расстёгиваю рубашку. Я бы правда расстегнула её. Одно её слово — и эта рубашка была бы на полу. Дженни хихикает, но поворачивается обратно к холодильнику, доставая банку с печёным перцем, козий сыр и огурец к шпинату, который она уже положила на столешницу. Она снова поворачивается ко мне. — У тебя есть орехи? Я фыркаю. — Ты серьёзно сейчас это спросила? Она кладёт руки на бёдра, но смеётся. — Для салата. Не думай о пошлом. Я ухмыляюсь. Боже, я люблю, когда она такая — расслабленная, игривая, без всех этих стен, которые она обычно строит между нами. — Кажется, в том шкафу есть грецкие орехи. Мы работаем бок о бок какое-то время — я приправляю стейки, она нарезает овощи для салата, — и это так просто. Так естественно. Как будто мы делали это всегда. Как будто это именно то, чем мы должны заниматься субботним вечером. Когда она тянется за разделочной доской, наши пальцы на мгновение встречаются, и она улыбается — не нервно, а тепло, — и у меня перехватывает дыхание. Когда заканчиваем, я доливаю наши бокалы, и мы выходим на задний дворик, где стоит гриль. Я разжигаю его, пока Дженни устраивается на уличном диване. Она снимает туфли, поджимает ноги под себя, поднимает лицо к солнцу, закрывает глаза и улыбается. Я наблюдаю за ней, пока жду, когда гриль нагреется. Мне ненавистно, как сильно мне нравится на неё смотреть, и как сильно мне нравится, что она здесь выглядит комфортно. Как будто ей здесь место. Как будто этот дом ждал именно её. Я очень редко оставляю здесь женщин — слишком далеко от города, и я люблю, чтобы моё пространство оставалось моим. Это моё убежище. Мой способ сбежать от мира. Но Дженни не чувствуется здесь как вторжение. Она чувствуется как... дополнение. Как кусочек, которого я не знала, что не хватает. Здесь были вечеринки, рабочие мероприятия, свадьба Джексона и Джису — я привыкла, что люди снуют туда-сюда. Но присутствие Дженни здесь ощущается иначе, почему-то. Я думаю о том, каково было бы видеть её здесь чаще — просыпаться с ней по утрам, готовить завтрак рядом с ней, как мы только что готовили ужин. Заниматься с ней совершенно скучными вещами — смотреть Netflix, спорить о цветах краски, составлять список покупок. Только вот почему-то мне кажется, что ничто из этого не было бы скучным с Дженни. С ней даже поход в продуктовый магазин, наверное, стал бы приключением. Будто она читает мои мысли, Дженни опускает голову и открывает глаза. На её лице всё ещё мягкая улыбка, а зелёные глаза выглядят счастливыми. — Здесь чудесно, — говорит она. — Ага. Я не знаю, что ещё сказать, поэтому поворачиваюсь к грилю и открываю его. Решаю, что он достаточно горячий, и бросаю стейки на решётку. — Ты давно здесь живёшь? — спрашивает Дженни. Я снова закрываю крышку, затем пересекаю патио, захватив свой бокал. — Около семи лет, наверное? Я жила в центре, когда мы с Джексоном только основали Loft Barn, но мне никогда не нравилось там. Слишком шумно, слишком много людей. И когда я начала больше заниматься ручной работой, поняла, что мне нужно больше пространства, поэтому купила это место. Моя семья считала меня сумасшедшей, потому что оно было в ужасном состоянии, но я видела потенциал. — Что ж, ты явно была права. — Ах, мои любимые слова. — Я ухмыляюсь. — А ты? Я даже не знаю, где ты живёшь в центре. — Да, в Оук-Парк. Моему отцу принадлежал там коричневый особняк, так что я живу там, пока не пойму... не знаю. — Она качает головой. — Пока не пойму, что дальше. — Что значит «что дальше»? Она отпивает вино. — Думаю продать его, но не знаю. Сложно, потому что это... — Дом? — подсказываю я. Она улыбается — немного грустно. — Забавно, но это не дом. Я никогда там не жила и приезжала всего пару раз. Но я чувствую, что раз это было папино, я должна сохранить его. Это кажется наименьшим, что я могу сделать. Последнюю фразу она произносит с горечью. С той горечью, которую я слишком хорошо знаю. Горечью человека, который чувствует, что подвёл кого-то, кого любил. — Знаю, тебе может так не казаться, но я уверена, ему было бы всё равно, продашь ты его или нет. Она снова качает головой. — Я просто чувствую себя такой виноватой, понимаешь? Её слова, кажется, удивляют её саму, но она продолжает. — После окончания школы я уехала в Европу. Это должно было быть всего на пару месяцев — такой «поиск себя». Но вместо этого я встретила Минджи — мою лучшую подругу — и мы решили открыть Bounce вместе. Ты знаешь, что такое начинать бизнес... это поглощает тебя полностью. Ты вкладываешь в него всё. Кажется, я приезжала домой дважды, может, три раза за эти шесть лет — я почти не видела его. А два месяца назад он наконец сказал мне, что у него рак. Ему было так плохо, что, хотя я сразу же прилетела домой, у меня было только две недели с ним, прежде чем он... Она замолкает, но ей не нужно заканчивать, чтобы я поняла. Я вижу, как её глаза наполняются слезами, которые она отказывается проливать. Я перехожу через патио и сажусь рядом с ней на диван. Я обнимаю её, и на секунду она замирает. Затем она расслабляется и позволяет себе прильнуть ко мне. Её тело прижимается к моему, и это ощущается как доверие. Как подарок, которого я не заслужила. — Я знаю, как это тяжело, — говорю я. — И отвратительно, что он не сказал тебе раньше. Уверена, он просто пытался защитить тебя. И скажу тебе вот что — так или иначе, это тяжело. Мой папа тоже умер от рака — около двенадцати лет назад. Это был долгий и мучительный процесс, и наблюдать, как он превращается из человека, который мог всё, в человека, который не мог ничего — это одно из худших переживаний в моей жизни. Дженни прижимается ко мне ближе и вплетает свою руку в мою. Её пальцы тёплые и маленькие в моей ладони. — Как ты справилась с этим? — спрашивает она. Её голос тихий. Я качаю головой. — Ты никогда по-настоящему не справишься. Со временем становится немного легче, но я думаю о своём отце каждый день. Интересуюсь, каким бы он был теперь, что бы он думал о своих сыновьях и дочери, гордился ли бы он бизнесом, который мы построили с Джексоном. — Думаю, он был бы тобой очень горд, — говорит она, глядя на меня. Её слова посылают по моей коже рябь мурашек. Я внезапно остро осознаю, как её изгибистое тёплое тело прижимается ко мне. Я прочищаю горло и делаю глоток вина, хотя это нисколько не проясняет мысли, кружащиеся в моей голове. Никто не говорил мне таких слов. Никто не смотрел на меня так, будто я — нечто большее, чем просто успешный бизнесмен или хороший трах. — Уверена, твой отец тоже был тобой горд, — говорю я вместо того, что хочу сказать на самом деле: «Боже, я хочу тебя трахнуть». Или, может быть, «Боже, я, кажется, влюбляюсь в тебя». Я сама ещё не решила. — Надеюсь, — говорит она, но её голос звучит скептически. — Он всегда поддерживал меня, но он никогда по-настоящему не понимал всю эту моду. — Да, но он понимал, что нужно, чтобы следовать за страстью. Твой отец был легендой в своё время — мы с Джексоном довольно много изучали его бизнес-модель, когда начинали. Никому не удавалось развить компанию по производству мебели так же быстро и эффективно, как Лайлу Киму — даже нам. Это заставляет её улыбнуться, и я чувствую гордость от того, что смогла немного поднять ей настроение. Я бы сделала что угодно, чтобы она улыбалась так почаще. — Наверное, он был довольно страстен в своём деле, — признаёт она. — Поэтому я не могу позволить себе облажаться для него. Она выразительно смотрит на меня, когда говорит это. — Что? Она садится, освобождаясь из моих объятий. Я сразу чувствую потерю её тепла. — Я серьёзно, Лиса. Что бы это ни было. Это плохо для бизнеса — моего и твоего. Мне не нравится, куда этот разговор сворачивает, поэтому я не тороплюсь с ответом. Она права... но мне всё равно это не нравится. Мне не нравится, что мы не можем просто быть здесь, вдвоём, без того чтобы мир вмешивался. — Я думаю... это то, о чём нам не нужно беспокоиться прямо сейчас, — говорю я наконец. — Мы у меня дома. Ужинаем. И это никого не касается, кроме нас. Так ведь? Она неохотно улыбается. — Так. Я уже собираюсь снова обнять её, когда она морщит нос. Это самое очаровательное, что я видела за весь день. — Ты что-то чувствуешь? — спрашивает она, и я лихорадочно пытаюсь вспомнить, наносила ли я сегодня дезодорант. — Что-то горит? — уточняет она. — Чёрт! Стейки! Я вскакиваю с дивана и открываю гриль. Пламя вырывается наружу, и я отпрыгиваю на три фута, пока Дженни заливается смехом. Её смех — чистый, заразительный, свободный — разносится по всему двору, и даже несмотря на то, что я только что чуть не спалила ужин, я не могу не улыбаться. Я убавляю температуру и сдвигаю стейки на края гриля. Пламя стихает, и я поворачиваюсь к Дженни. — Ну, это пошло не по плану. — Надеюсь, ты права, что никого не касается, что здесь происходит, — говорит она сквозь смех. — Потому что иначе все узнают, что Лалиса Манобан не умеет пользоваться грилем, не обжигая брови. Я должна бы смутиться, но вместо этого смеюсь вместе с ней. С ней даже мои провалы кажутся забавными. — Да, и все узнают, что Дженни Ким — смертельно опасное отвлечение, и что её тело должно продаваться с предупреждающей этикеткой. Это быстро заставляет её замолчать, и на её коже снова появляется тот же румянец. Она прочищает горло. — Думаешь, стейки можно спасти? Я поворачиваюсь к грилю, тыкая мясо вилкой. — Думаю, да. Назовём их «зажаренными на огне», как тебе? Она снова смеётся. — Думаю, это мой новый любимый способ готовить стейк. Я принесу салат. Она исчезает в доме, пока я переворачиваю стейки. С одной стороны они слегка подгорели, но есть их можно. Честно говоря, я бы съела сейчас что угодно, лишь бы она сидела напротив меня. Я присоединяюсь к Дженни в доме, беру тарелки и столовые приборы, а также ещё одну бутылку вина, и мы снова встречаемся на патио, где я всё расставляю на столе. Мы говорим, пока едим — обо всём: о нашем детстве в разных пригородах Чикаго, о местах для отпуска из наших списков желаний, о нашей общей любви к дурацкой музыке восьмидесятых и взаимной ненависти к сельдерею. Она рассказывает мне о своём первом показе мод, и её глаза загораются так, что я не могу отвести взгляд. Я рассказываю ей о своём первом столе, который развалился через неделю, и она смеётся так, что чуть не давится вином. Мы едим так долго, что солнце уже садится, и зажигаются маленькие гирляндные лампочки, которыми обвита каменная терраса. Мягкий свет делает ужин ещё более идеальным. Если бы меня попросили описать идеальный вечер, это был бы он. Когда мы заканчиваем, я иду на кухню, шарю в морозилке, нахожу ведёрко мороженого "Cherry Garcia" и приношу его и две ложки на улицу. Мы уже почти допили всё вино, и разговор переходит в глупое русло — особенно о сексуальных вкусах мороженого. — «Жемчуг и фисташка», — говорит Дженни, облизывая ложку, пока я беспомощно смотрю на её губы. Она делает это нарочно. Я уверена. — Слишком изысканно, — говорю я ей. — Как насчёт «Брауни и минет»? Даже в темноте я вижу, как её щёки краснеют, когда она смеётся. — Ладно, хорошо, — говорит она с дьявольской улыбкой. — Хочешь пошлости? Как насчёт... «Ореховое в попку». Я фыркаю так сильно, что чуть не давлюсь мороженым. — Динь-динь-динь! Думаю, у нас есть победитель. — Спасибо-спасибо. — Она делает вид, что кланяется, а затем её прорывает смехом. — Ладно, думаю, мне пора завязывать с вином. Она откидывается на спинку стула с довольным видом и осматривается вокруг. Уже поздно, появились светлячки. Они порхают по двору, как маленькие звёздочки, и я смотрю, как Дженни смотрит на них. В её глазах отражается мягкий свет гирлянд, и я думаю, что никогда не видела ничего красивее. — Здесь действительно красиво, — тихо говорит она. — Да, так и есть. Но я смотрю не на двор. Я смотрю на неё. На то, как ветер шевелит волосы, выбившиеся из косы. На то, как ресницы отбрасывают тени на щёки. На то, как она выглядит... дома. Она откидывается на спинку стула. — Боже, который час? Я смотрю на свои часы. Я не хочу знать. Не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. — Только что перевалило за десять. — Что? — Она садится прямо, выглядит растерянной. — Ого, я не заметила, что так поздно. Мне, наверное, пора домой. Куда я положила телефон... Она встаёт и начинает искать телефон, а я смотрю на неё, представляя, как она уезжает на машине, исчезает в подъездной аллее и выходит из моей жизни. Представляю, как возвращаюсь в этот пустой дом, который вдруг покажется ещё более пустым без неё. При этой мысли меня чуть не тошнит. Не думая, я снова хватаю её за запястье. Она замирает, глядя на меня сверху вниз. Её кожа тёплая под моими пальцами, и я чувствую её пульс — или, может быть, это мой собственный. — Лиса? — говорит она через минуту. Её голос тихий, озадаченный. — Не уходи. — Мой голос такой хриплый, что я едва узнаю его, но эти слова должны были вырваться. Они были там весь вечер. Может быть, всю мою жизнь. — Лиса... — снова говорит она, но интонация на этот раз совсем другая. Растерянная. И надеющаяся. Как будто она хочет, чтобы я дала ей повод остаться. Я качаю головой. — Я знаю. Я знаю, что не должна. Но я хочу тебя, Дженни. Я хочу тебя сегодня ночью, и я хочу проснуться рядом с тобой завтра. Я хочу приготовить тебе завтрак и посмотреть, как ты снова наденешь это платье и будешь ходить по моему дому так, будто он твой. Она кусает губу. Тишина повисает между нами, натянутая как резинка. Я вижу, как в её глазах борются сомнение и желание. Вижу, как она хочет сказать «да» и как боится этого. И я жду. Потому что, чёрт возьми, она стоит того, чтобы ждать.