Сентябрь, которого не было

После того случая прошло три дня. Кровь давно остановилась, голова прошла, но внутри все изменилось. Это "все" Юля не могла ни вынуть, ни забыть. Она просыпалась с этим, завтракала с этим, шла в школу с этим. И молчала. С Олей она старалась вести себя как обычно — может, даже слишком старалась. Смеялась шуткам Саши, помогала Кико с английскими карточками, писала конспекты, но всё это было неважно. Важно было другое: каждый раз, когда Оля поворачивалась к ней, Юля чувствовала, как внутри всё натягивается. Не больно, но ощутимо, как струна, которую перетянули на один оборот больше, чем нужно. Каждый раз, когда Оля улыбалась, Юля забывала, что нужно дышать, и потом вспоминала — резко, выныривая из собственных мыслей. Каждый раз, когда их пальцы случайно соприкасались, она замирала — всего на секунду, но этого хватало. Оля чувствовала это напряжение. Неловкость уже была — она повисала в воздухе между девушками, как что-то недосказанное. Оля замечала. Каждый раз. Она ничего не говорила, но Юля видела это по тому, как Оля задерживала на ней взгляд — жалостливый и слегка взволнованный. По тому, как она замолкала на полуслове, будто хотела спросить что-то, но не решалась. По тому, как она перестала класть голову Юле на плечо, когда они сидели в библиотеке, перестала обнимать. И это было хуже всего. Не Юлин собственный страх, не её смятение — а то, что Оля отдалилась. Что она, кажется, решила: раз Юля замирает каждый раз, когда их пальцы соприкасаются, значит, ей это неприятно. Значит, ей больше не нужны эти прикосновения. Значит, ей вообще больше не нужна Оля. И эти доводы были логичны и убедительны. Вот только ошибочны. Юля нуждалась в Оле так, как не нуждалась ни в ком и никогда. Просто не знала, что с этим делать. Не знала, как себя вести. На третий день, когда уроки закончились, Кико поймала Юлю в коридоре. Та стояла у окна и перебирала тетрадки, складывая их в рюкзак — аккуратно, одну за другой, хотя обычно просто сбрасывала их в кучу. Она делала это, чтобы оттянуть момент, когда ей придётся покинуть школу и возвращаться в место, которое люди привыкли называть домом. Ей не хотелось домой. Дома было холодно и тихо, мама задерживалась на работе, да это в целом не особо интересно — она всегда задерживается. Папа, наверное, работает над очередным полотном - он ведь художник, и творит без выходных. А здесь — здесь хотя бы горел свет, и пахло чаем, и Кико стояла рядом с таким выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. Или, наоборот, предвещало. С ней никогда не угадаешь. — Чайник вскипел, — сказала она. Это был не вопрос. Это был ритуал — старый, как сама их дружба. Кико уже развернулась и пошла по коридору к учительской, не сомневаясь, что Юля пойдёт следом. И Юля шла. Коридоры после уроков были пустыми и гулким. Шаги отдавались эхом от стен, увешанных стенгазетами и расписанием кружков. Где-то далеко, в актовом зале, слышался голос Саши — он опять что-то репетировал, и слова долетали до девушек обрывками. Кажется, что-то про разделение властей. Или про референдум. Или про то и другое сразу. Они прошли мимо пустого кабинета литературы.  Бюст Пушкина на стеллаже хранил величавое молчание, и даже он, кажется, чувствовал: что-то происходит. За окнами падал снег — бархатный, как в детстве. Когда всё было проще. Тогда она ещё не знала, что такое бояться собственных чувств. Вот исправленный фрагмент — с объяснением, почему они в учительской, и почему их не выгонят. --- Кико открыла дверь в учительскую, пропустила Юлю вперёд и зашла следом, плотно прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в конце предложения. Всё. Теперь они вдвоём. Теперь никто не помешает. В учительской было сумрачно и пахло бумагой. Диван у стены, накрытый пледом. Шкафы с папками. Стол с ноутбуком. На подоконнике — чайник и несколько кружек. Уютно. После уроков учительская пустела — учителя расходились по домам или зависали в кабинетах за проверкой тетрадей, завуч запиралась у себя с отчётами. А старшеклассникам здесь иногда разрешали задержаться — подготовиться к олимпиадам, распечатать материалы для кружка. Никто не выгонял, если не шуметь и не трогать чужие вещи. А у Юли, как у министра школьного самоуправления, напомню, и ключ был свой. Так что здесь, в этом тесном пространстве, они были в безопасности. Здесь мир сужался до двух человек и чайника. Здесь не было места для лишних ушей. Чайник теперь тихо пощёлкивал, остывая. Кико взяла его, налила кипяток в кружки и бросила пакетики с чем-то травяным. Юля не знала, что это за чай — пахло горьковато, незнакомо. Вода окрасилась в насыщенный синий. Тогда девушка достала маленький флакончик и высыпала по половинке в кружки. Цвет сменился на фиолетовый. Юля смотрела на Кико, с ощущением что ее собираются отравить. Ну не может химия и здесь ее преследовать. — Это что? — спросила она, принюхиваясь. — Анчан. Чай такой. — А чего он синий? Это пить можно вообще? — Не отравишься. Это от дурных мыслей и нервов. Говорят — помогает. Я проверяю. — Помогает? — Ну, это у тебя надо спросить. Я пока не знаю. Юля невольно улыбнулась. Кико умела говорить о серьёзном так, будто речь шла о погоде. Может, именно поэтому с ней было так легко. Она не давила, не драматизировала, не делала круглых глаз. Просто была рядом. Несколько минут они пили чай молча. Он был слегка кисловатый, но в этом было что-то успокаивающее. Кико села на пол. Она не торопила. Она вообще никогда не торопила. Она могла сидеть и ждать столько, сколько нужно. Это была, наверное, главная причина, почему Юля могла говорить с ней о том, о чём не могла ни с кем другим. — Ну, — сказала Кико наконец, поставив кружку на пол. — Рассказывай. — Что рассказывать? — Что с тобой происходит последнее время. Ты как привидение. С Олей ведёшь себя так, будто она у тебя что-то украла и ты не знаешь, как попросить обратно. Она спрашивала у меня, не случилось ли чего. Юля уставилась в кружку. Чай был уже почти допит. Он напоминал море. Космос. — И что ты ей сказала? — Говорила, что у тебя голова болит. Что ты не выспалась. Что ты вообще иногда странная и это нормально. — А она? — Она сказала: «Я волнуюсь за неё». — Кико сделала паузу. — Я тоже. Так что давай. Я чай не для того заваривала, чтобы в молчанку играть. И комната опять погрузилась в тишину. Юля подбирала слова. Кико ждала. За стеной, в коридоре, шаги какого-то запоздалого ученика простучали и стихли. Чайник пощёлкивал. Лампочка под потолком тихо гудела. Все эти звуки были такими знакомыми, что на секунду Юле показалось: ничего не изменилось. Сейчас они с Кико будут болтать обо всём подряд, смеяться и сплетничать. Но это было не так. Совсем не так. И Кико ждала ответа. — Я не знаю, как сказать, — произнесла Юля наконец. — Как есть. — Не могу. Слова какие-то... неправильные. — Тогда скажи неправильными. Я пойму. Юля подняла глаза. Кико смотрела на неё без тени осуждения. — Мне кажется, Оля мне нравится, — сказала Юля тихо. — Нет, не так. Я влюбилась в неё. Кико просто кивнула, будто Юля сообщила что-то само собой разумеющееся. — Давно? — спросила она. — Не знаю. Может, с сентября. Может, с той ночёвки. Может, только сейчас поняла. Я сама не знаю. - Юля закрыла глаза одной рукой и опустила голову. — Поняла. Пауза. Долгая, тягучая. Юля подняла глаза. — Ты не удивлена? — Нет. — Почему? Кико пожала плечами и отпила ещё чаю. — Потому что я не слепая. Ты на неё смотришь как на чудо. С таким лицом, будто боишься движение лишнее сделать, чтобы не спугнуть. Это очевидно. А потом добавила, чуть усмехнувшись: — Помнишь, мы сидели у меня дома в прошлые выходные? Пили чай, перемывали всем кости. Ты тогда рассказывала про Олю — как она играет на гитаре, как вы смотрели «Коралину», как она следит за твоими орехами. Ты говорила и улыбалась. И я тогда подумала: «Она на неё смотрит иначе». Не так, как на меня или на Сашу. А потом ребята начали подкалывать — мол, вы с Олей хорошо смотритесь вместе. Ты покраснела и сказала, что вы просто друзья. Тебе потом удалось отшутиться, но я-то видела. Так за друзей не краснеют. Юля опустила глаза. — Это было так заметно? — Мне — да. Я же тебя знаю. Ты когда врёшь, за тобой так прикольно наблюдать. — Я думала, никто не замечает, — тихо сказала Юля. — Саша не замечает. Саша вообще мало что замечает, кроме своих слетов. А я замечаю. Я же твоя подруга. Я должна замечать. Юля прислонила кружку к губам. Чай был почти холодным, но она всё равно сделала глоток. — Что ты подумала тогда? — спросила она. — Я подумала: «Ну наконец-то». Потому что ты уже месяц ходишь с этим лицом. С таким, знаешь, потерянным. Как будто что-то ищешь, но не знаешь, где лежит. А оно лежит у тебя прямо перед носом. В смысле — она. Сидит за одной партой. — И что мне делать? — спросила Юля. — А что ты уже делаешь? — Ничего. Пытаюсь вести себя как обычно. — Получается не очень, — честно сказала Кико. — Ты замираешь каждый раз, когда она к тебе прикасается. Ты замолкаешь, когда она спрашивает, всё ли в порядке. Ты отводишь взгляд слишком резко. Она думает, что ты на неё обиделась. Что она делает что-то не так. — Всё так. Я просто... я боюсь. Боюсь, что она узнает и испугается. Или решит, что это неправильно. И я потеряю её. Кико выслушала, не перебивая. Потом поставила кружку на пол и подалась чуть вперёд. — Знаешь, что я тебе скажу. Ты сейчас пытаешься контролировать всё: свои чувства, её реакцию, вашу дружбу. Но чувства — это не кран. Их нельзя перекрыть. Они всё равно найдут выход. Либо через слова, либо через молчание. То, что сейчас — это молчание, и оно уже всё портит. — Но что мне делать? Как перестать бояться? — Никак. Страх не проходит от того, что ты его игнорируешь. Он проходит, когда ты делаешь то, что боишься. Ты можешь начать с малого. Перестань замирать. Перестань замолкать. Ты не обязана признаваться прямо сейчас. Но ты можешь просто быть рядом. Как раньше. Она имеет право знать, что в этом нет её вины. — А если она догадается? — Может, уже догадалась. Может, нет. Но я видела, как она на тебя смотрит. Как переживает. Она не сбежит. Юля не ответила. Да и не нужно было. За окнами медленно падал снег. — Знаешь, о чём я думаю? — вдруг сказала Кико. — Не о том, что будет, если ты признаешься. А о том, что будет, если нет. — А что будет? — Ничего. Ты будешь продолжать бояться. Она будет продолжать не понимать. И однажды ты проснёшься и поймёшь, что упустила что-то важное. Не потому что она ушла, а потому что ты не осталась. — Ты умеешь напугать, — сказала Юля наконец. — Я умею быть честной. Это разные вещи. Юля невольно улыбнулась. Первая улыбка за три дня. — Ладно, — сказала она. — Завтра попробую. Вести себя как раньше. Просто... быть рядом. — Вот это правильно. А теперь допивай чай. Он остыл уже, наверное, раз пять. - Действительно. Юля допила остатки. Кико поднялась первой, отряхнула джинсы и протянула Юле руку. Та взялась за неё, поднялась, и они вместе вышли из учительской. В коридоре было темно и тихо. Только снег за окнами всё падал и падал. Кико накинула свою короткую сиреневую куртку и обернулась в дверях. — Юль, — сказала она. — Что? — Она скучает по тебе. И вышла, оставив Юлю стоять в пустом коридоре, глядя на падающий снег. Где-то далеко, в актовом зале, Саша всё ещё репетировал. Где-то ещё дальше, в своей квартире, Оля, наверное, читала. А Юля стояла и думала: «Завтра. Завтра я попробую снова». И впервые за три дня ей стало спокойно.