Сентябрь, которого не было

Дождь закапал к концу учебного дня. Он не был таким сильным, как утром, - скорее, затяжная морось, мелкая и почти бесшумная. Она оседала на стеклах тонким слоем водяной крошки, и сквозь нее деревья размывались и обретали зернистый узор. Небо из серого стало сизым. И где-то там, за тучами, угадывался край заката. В кабинете литературы горел теплый желтый свет. Учительница, пожилая женщина в очках, заканчивала заполнять журнал. Ей нужно было сдать отчет о посещаемости и еще множество бумажной волокиты, которой обычно занимаются учителя. Очки сползли на нос, седые волосы выбились из пучка, и она то и дело заправляла их за ухо, не отрываясь от писанины. Кико сидела на первой парте второго ряда и перебирала небольшую стопку разноцветных карточек – те были исписаны памятками по английскому. Карточки тихо шуршали, когда она перекладывала их из руки в руку. - Это что? – спросила Юля. Кико перевернула карточку, показала: с одной стороны «to put up with», с другой – « мириться с чем-то» - Фразовые глаголы. Если три раза подряд не ошибаюсь – убираю из колоды. Остались самые тупые. - Я такие даже на русском не перевариваю. - А то. Я лучше еще раз Шекспира в оригинале прочту, чем это учить. Юля усмехнулась. Кико тем временем сложила карточки во внешний карман рюкзака, и встала из-за парты. - Я в канцтовары, - сказала она. – Хочу купить тетради для скриптов. Она накинула куртку – короткую, сиреневую. Поправила волосы – которые сегодня были собраны в высокий хвост, и вышла. Ее шаги были быстрыми, энергичными – как все, что она делала. Юля кинула ей в след «До завтра», и девушка исчезла в дверном проеме. Саша тем временем уже стоял у двери, накинув на плечи свой форменный пиджак. В руках он держал толстую папку с конспектами и книжку «Конституция». Саша не задерживался – у него была консультация у преподавателя права. - Так, - сказал он громко, чтобы все услышали. – Я на электив. Если кто-то будет меня искать – я в кабинете истории. Если не будете меня искать – я все равно там. Если кабинет уже закрыли – я буду сидеть под дверью. - Саш, консультация в расписании, - заверила его Оля. – Тебя там ждут. - Это детали! - Это факты. Он махнул рукой, зацепился рукавом за дверной косяк, выпутался и исчез за дверью. Его шаги простучали по коридору и стихли где-то в районе лестницы. После его ухода в кабинете стало значительно тише. Через несколько минут и учительница захлопнула журнал. Она сняла очки и потерла переносицу. - Девочки, я сегодня пораньше, - сказала она и, поправляя волосы, добавила: - Закройте кабинет, когда будете уходить. Чайник из розетки выключите. И не засиживайтесь допоздна, к вечеру опять дождь. - Хорошо, - отозвалась Юля. Учительница накинула пальто, поправила шарф и вышла вслед за остальными. Дверь хлопнула. И в кабинете стало совсем пусто. Совсем тихо. Настолько – что стало слышно, как дождь шуршит по стеклам. Тишина сгустилась, как кисель. Вязкая, но приятная. Старая, привыкшая работать на износ лампа гудела над головой. Юля сидела на своем месте у окна, тщетно пытаясь дописать эссе. Тема была скучная, мысли разбегались, а ручка то и дело замирала над листом. Оля сидела рядом, подобрав ногу. Она не писала – просто листала свой блокнот, иногда останавливаясь на какой-то странице и подолгу ее разглядывая. Челка слегка топорщилась и она то и дело приглаживала ее. Они остались вдвоем. Казалось – вдвоем во всем мире. Юля отложила ручку. Текст все равно не шел. Она потерла глаза тыльной стороной ладони – аккуратно, чтобы не скатать тушь – и вздохнула. - Не получается? – спросила Оля. - Вообще. В голове каша. - Может, просто устала. Сегодня был насыщенный день. Юля кивнула. Она действительно устала – не столько физически, сколько от собственных мыслей. Весь день она ловила себя на том, что смотрит на Олю чаще, чем в тетрадь. Запоминает, как Оля хмурится, когда читает. Как легко, едва касаясь приглаживает челку. Как натягивает рукава толстовки на ладони, когда задумывается. Это было похоже на коллекционирование – только вместо марок Юля собирала моменты. Складывала их в памяти, как засушенные листья между страниц. Это было прекрасное, одухотворяющее чувство – правда, к тому же еще и выматывающее. - Может пройдемся по школе? – вдруг предложила Юля. Хотя разумнее было бы предложить разойтись по домам. Но нет. Хотелось побыть с Олей еще немного. Эта необычайной красоты девушка вызывала привыкание. А раз и Оля об уходе не заикается, значит это не так уж и нужно. Оля закрыла блокнот. - Давай. Все равно заняться нечем. Они вышли из кабинета и прошлись по пустому коридору к актовому залу. Ноги сами привели их туда. И они решили зайти. Дверь открылась с тихим скрипом. Внутри было темнее, чем в кабинете, - свет не горел. В полумраке предметы теряли четкость, становились скорее силуэтами, чем вещами. Пахло пылью, и каким-то особым запахом, который чувствуется везде, где творится искусство. - Подожди, - сказала Юля и включила лампу на краю сцены. Та загорелась не сразу – мигнула, затрещала, - но потом разлила по залу теплый свет. И сразу стало видно то, что в темноте не замечалось: на стуле за кулисой лежала гитара. Ее так никто и не забрал. Рядом, на старом столе лежали забытые кем-то грамоты и афиши школьных концертов. «Осенний бал 2019», «Весенний концерт 2022», «Ночь искусств 2024». Несколько листов – те, что лежали дольше остальных – местами уже пожелтели и выцвели, но слова еще читались четко. - Ничего себе, - Оля подошла и взяла первую афишу. – это все проходило здесь? - Ага. Мы иногда их перебираем. Смотрим кто что пел, кто выступал. Саша однажды нашел афишу с концерта, где моя тетя участвовала. Она сейчас в Москве, серьезный человек. А раньше не уходила со сцены – как мы примерно. Саша сказал: «Это знак. Я должен превзойти ее в ораторском искусстве». И ушел что-то там репетировать, уже не помню что конкретно. - Превзошел? - Не знаю. Но старался. Оля улыбнулась и отложила афишу. Ее взгляд упал на гитару – старую, с потертым корпусом и нейлоновыми струнами. - Чья это? – спросила Оля. - Общая. Технически, конечно, чья-то. Но она лежит тут сто лет, и играет на ней кто хочет. Я иногда беру, когда нужно успокоиться. У нее звук мягкий, негромкий. Хорошо для школы – за пределами зала не слышно. - Сыграешь? Юля замешкалась. Она никогда не стеснялась играть – на конкурсах, перед полным залом, это было легко. Потому что там она была не совсем собой, а – «Юлей со сцены». Но здесь – в пустой помещении, перед одним-единственным человеком, который стоял на краю сцены и смотрел на нее из-под челки, - здесь было иначе. В груди разливалось что-то горячее. Что-то, чему нет названия, только облик, только ощущение. - Давай, - тихо и слегка настойчиво сказала девушка. – Я хочу послушать. Юля взяла гитару, проверила строй – кто-то уже настроил ее, причем хорошо, - и села на край сцены. Оля устроилась рядом. Девушка машинально куталась в кофту – в зале было прохладно. Теперь – тусклый свет делал ее похожей на старую уютную фотографию – из тех, что лежали в стопке на столе. Юля не знала нот. Вообще. Она пробовала учить их в детстве – мама даже купила ей самоучитель - но все эти кружочки на линейках казались ей иностранным языком, который она никогда не освоит. Аккорды были понятнее. Она не знала, какие это ноты в классическом понимании, но пальцы помнили комбинации лучше, чем она помнила номера телефонов. Она тронула струны. Am. Потом Em. Потом G. Простая последовательность, старая как мир, и от этого – цепляющая. И запела – негромко, почти вполголоса: - Кормили хлебушком соек вроде бы Голос звучал нежно, чуть хрипловато – она не разминалась, перед тем как петь, но для этой песни, разогрев был и не нужен. - … С лучшей девушкой в этом городе. Она улыбнулась на этой строчке – сама не заметила. Пальцы на автомате перешли на один аккорд, потом на другой. Нас в этом городе двое, Четверо, если считать отраженье. Зеркало – лужа плохое Делает хуже любое движенье. Глупая, что-то бормочешь, Домики чьи-то рисуешь в тетрадке. Ты нереальная очень В блике случайном моей зажигалки. Она замолчала. Последний аккорд повис в воздухе и медленно растаял, как дым от свечи. -Красиво – сказала Оля. – У тебя пальцы так мягко двигаются. Как будто ты не играешь, а … - Оля не смогла подобрать слов и, видимо, решила сменить тему. – Что это за песня? - «Запорожец» Монеточка. Я ее сто лет не вспоминала, а тут вдруг – раз, и в голове. Она простая, но в ней есть что-то – особенное. Родное. Оля помолчала, глядя на гитару. Потом сказала: - Научи меня. - Что? - Играть. Хотя бы пару аккордов. Хотя бы песенку. Я никогда не пробовала. То есть я знаю ноты – я в музыкальной школе училась. Скрипка и фортепиано, - но гитару в руки не брала ни разу. А ты играешь, будто это легче легкого. Юля удивленно подняла брови. - Ты играешь на скрипке? - Да. И сольфеджио знаю. И могу с листа прочитать что угодно. Только это все не для гитары. - И как мы тогда учить будем? Я то-наоборот, - призналась Юля. – Я ноты не знаю вообще. Для меня это просто буквы: Am, Em, C, G, D. Я их по звуку запоминаю. По струнам и ладам. Могу, конечно, показать, но не спрашивай какая это нота. - Покажи. Юля положила гитару Оле на колени, и та неуверенно обхватила гриф левой рукой. Ее пальцы – длинные, с аккуратными ногтями – легли на струны осторожно, побаиваясь, но в самом их положении было что-то профессионально правильное. Наверное, сказывалась музыкальная практика. Юля показала, как ставить пальцы на Am, и Оля попробовала. Струны отозвались глухим дребезжанием. Звук получился таким смазанным, будто гитара тоже не понимала, чего от нее хотят. - Не так, - сказала Юля. – Давай покажу. Она поднялась, обошла Олю и, не раздумывая, забралась за ее спину. Теперь Оля сидела между Юлиных коленей, и Юля почувствовала, как ее собственный живот коснулся Олиной спины. Воздух грелся все сильнее, и вскоре стало тепло. Даже жарко. Сердце на секунду забыло, как биться, а потом вспомнило вновь – но уже быстрее. Юля замерла. Она не понимала что это. Может правда так сильно устала. Или просто в зале душно. А может, просто Оля сидит слишком близко – но это же просто Оля. С которой они познакомились всего пару недель назад, с которой они сидят за одной партой и ходят в одну столовую. С которой легко. С которой тепло. Но ведь - не более. Точно не более. Тонкая ткань толстовки Оли была прохладной на ощупь, и сквозь нее Юля ощутила острые лопатки, чуть выступающие позвонки, легкую дрожь, которая пробежала по Олиной коже, когда Юля прижалась ближе. Можно было бы сесть рядом, и просто поправлять словами. Так было бы проще. Так было бы… правильнее? Но Юля хотела, чтобы Оля чувствовала: У нее получается. И еще – если честно – ей просто хотелось быть ближе. Так близко, чтобы ощущать как девушка дышит. Она не анализировала это желание. Просто приняла как данность. Она протянула руки поверх Олиных плеч и накрыла ее ладони своими. Пальцы Оли остыли – она всегда немного мерзла, даже когда батареи грели на полную. И сейчас Юля чувствовала эту прохладу каждой клеточкой, ей хотелось согреть девушку. Просто держать ее руки в своих, пока они не станут теплыми. Ничего особенного. Простое человеческое тепло. Под пальцами угадывалась легкая дрожь – Оля напряглась. Ее костяшки были чуть сжаты, сухожилия на тыльной стороне ладони – натянуты. Как струны, которые она еще не научилась отпускать. - Расслабься, - сказала Юля почти шепотом, и ее дыхание коснулось Олиного уха. – Гитара чувствует, когда ее боишься. Она тоже начинает нервничать. Оля выдохнула – медленно, глубоко, с едва слышным присвистом. Юля почувствовала этот вздох всем телом: как ребра Оли расширились, как ее спина прижалась к Юлиному животу плотнее, как ушло напряжение с плеч. Тепло разлилось к Юлиной груди – мягкое, обволакивающее. И снова этот странный толчок внутри. Как будто там что-то расправлялось – то, о чем Юля не просила. Чего не хотела. Что она не могла контролировать. Ее ладони лежали поверх Олиных. Теперь, когда дрожь ушла, пальцы стали мягче, податливее. Юля провела ими по грифу – медленно, осторожно. Струны под подушечками были шершавыми, ребристыми, холодными. Этот холод смешивался с теплом Олиной кожи – она согрелась в Юлиных руках. И Юля на секунду задумалась: почему она вообще это замечает? Холод, тепло – какая разница? Она просто учит человека играть на гитаре. Обычное дело. Внутри зародилась злость, но совсем не на Олю. На себя. За то, что не понимает. За то, что чувствует. За то, что думает. Она ругала, или даже проклинала себя внутри, но от каждого Олиного движения, от каждого вдоха эти мысли таяли. - Вот так, - она прижала Олины пальцы к ладам, надавливая чуть сильнее. – Чтобы звук был чистым. - Так? - Да. Теперь правой – проведи по струнам. Пока просто вниз. Оля провела. Звук получился неровным, местами поскрипывающим – но лучше, чем предыдущий. Это был первый Олин аккорд. - У меня получилось, - воскликнула девушка, и в ее голосе было столько тихой радости, что Юля улыбнулась. - Получилось, - подтвердила она. И подумала: «Почему я так рада? Это же просто аккорд. Она просто провела по струнам. Ничего особенного». Но улыбка не сходила с лица. И ей не хотелось, чтобы Оля убирала руки. И она не убирала своих. Они так и сидели – ладони в ладонях, сердце к сердцу. Юля сказала себе: «Это просто потому, что я люблю учить. Мне нравится, когда у людей получается». Но где-то глубоко внутри она знала: дело не только в этом. И это знание пугало ее гораздо больше, чем она была готова признать. Они просидели так, наверное, с полчаса. Юля показывала аккорды, а Оля повторяла за ней, иногда путая струны, иногда зажимая не те лады. Ее пальцы слушались все лучше, и в какой-то момент она смогла сыграть простую последовательность без остановки. - Когда-нибудь, - сказала Юля, глядя как Олины пальцы перебираются с аккорда на аккорд. – мы сыграем эту песню вместе. Ты будешь играть, а я – морально поддерживать. Ну, и петь тоже буду, естественно. - Договорились, - Оля подняла глаза от грифа, - Только тебе придется подождать. Я пока даже простейшие аккорды держу с трудом. - Я подожду. Это прозвучало просто, как само собой разумеющееся. Оля отложила гитару, потерла пальцы, - подушечки покраснели от непривычки. Она посмотрела на Юлю. - Юль, ты говорила, что у тебя большая семья, - вдруг начала она. – А кто тебя понимает больше всех. Юля задумалась. - Наверное, бабушка. Она невролог, и привыкла что люди устроены сложно. Она всегда учила меня, что ничего не беспочвенно, что у всего есть причина. Даже если на первый взгляд ее не видно. - Это хороший подход. - Да. Только я иногда думаю: А что, если причина в том, что это я просто слишком много чувствую. И этому нет медицинского названия. - Есть, - сказала Оля. – Это называется «быть человеком» Юля повернулась к ней. Оля сидела, закутанная в толстовку и смотрела куда-то перед собой. - Ты правда так думаешь? - Да. Я тоже чувствую слишком много. Иногда мне кажется что я слышу слова, которые не были сказаны. Раньше я думала, что со мной что-то не так. А потом поняла что это нормально. Просто у меня антенны длиннее, чем у других. И у тебя тоже. - Антенны, - улыбнулась Юля. – Я расскажу бабушке, она оценит. - Она поймет? - Она скажет: «Повышенная чувствительность нервной системы». Но для нее это будет значить то же самое. Оля тихо рассмеялась. - Я бы хотела с ней познакомиться. - Может, когда-нибудь. Она будет рада. Она любит, когда к нам приходят гости. Говорит: «Юленька приводи друзей, а то у нас тут одно старичье» - А у вас прям «одно старичье»? - Ну типа того. Бабушка, мама, иногда дед заходит. Дядя звонит раз в неделю не сошла ли я с ума. Я отвечаю что нет, но стараюсь. Оля улыбнулась. Ямочки на щеках стали глубже. - У тебя удивительная семья. - У тебя тоже. Мама добрая, понимающая, вы время вместе проводите. Моим до меня никогда не было дела. Я в детстве даже маму свою не помню, она полноценно появилась в моей жизни, когда мне было семь. - Отец - нет,- тихо добавила Оля. Юля не стала спрашивать. Не стала спорить. Просто сидела и молчала, и это молчание было важнее любых слов. Дождь за окном почти стих. Лампа на сцене гудела. Где-то далеко хлопнула дверь – наверное, Саша наконец ушел с консультации. - Мне пора, - сказала Оля. - Хорошо. Они посидели еще минуту. Потом Оля встала. - Соберемся еще? – спросила Юля. – Потренируемся. У тебя хорошо получается. - Соберемся. Мне понравилось. Оля взяла рюкзак и девушки вышли в коридор. Под кроссовками скрипел линолеум. В конце коридора горел дежурный свет. - До завтра? - До завтра. Оля пошла по коридору. Рыжеватые волосы еще какое-то время были видны в тусклом свете. Потом она свернула за угол и исчезла. Юля постояла у двери актового зала. Услышала, как стихли шаги. Она вернулась на сцену, взяла гитару и тихо, чтобы никто не слышал, повторила те же аккорды -которые только что показывала Оле. На этот раз они звучали иначе. Как будто в них появилось что-то новое. Что-то, чего не звучало раньше, ни на одной гитаре. Она убрала гитару на стул, выключила лампу и вышла. На улице моросил дождь. Юля накинула капюшон и пошла к остановке. В голове все еще звучал припев – про хлебушек, про соек и лучшую девушку в этом городе. И Юля подумала: «Интересно, она поняла, что я пела про нее?» Наверное нет. Но когда-нибудь – обязательно поймет. И, может быть, когда-нибудь они сыграют эту песню вместе. Оля – на гитаре, а Юля – голосом.