saudade

      "I wish I knew how to quit you"

      Тарталья тупо пялится на эти слова в очередном эдите тиктока, рассматривает их так долго, словно не умеет читать, либо планирует выжечь их у себя на сетчатке. Да, таинственный персонаж из неизвестного фильма в видео под грустную музыку, можешь не волноваться. Подросток, лежащий в кровати вторые сутки точно понимает тебя лучше, чем кто-либо другой. Он промаргивается и откладывает телефон, выключив его, в надежде больше не наткнуться на эти слова. Он бы тоже хотел знать. Было бы намного легче, случись все как-нибудь не так. Наушники сдергиваются с ушей одним рывком, чтобы освободить себя от волны включенной музыки. Неопределенность. Да, наверное, это состояние стоило назвать так. Сотни мыслей разрывали его на куски, тянули каждый в свою сторону, заставляя его бесконечно оставаться на месте. Он все еще не знал, что чувствует от этого расставания. Чувства никуда не исчезли и навряд-ли пройдут скоро, он хочет вернуть все назад и хочет ее больше не видеть. Ее каре-зеленые глаза смотрят на Тарталью со всех билбордов города, каждая икона в церкви и его родном месте смотрят так, как могла только она. Они снятся ему каждый вечер, появляются перед глазами в галлюцинациях после паленого алкоголя из ларька и от сильной усталости, в состоянии крайней обремененности собственным телом. Сил не было совершенно ни на что, а уж тем более обслуживать эту несчастную оболочку. Впихивать пустой кусок хлеба за щеку и сидеть на полу, пережевывая в течении получаса. Идти в душ и просто сидеть в ванной, прижав колени к груди, не находя сил взяться за мочалку. Каждый день глядеть в зеркало пока чистишь зубы и умываешься, задавать бесконечные вопросы отражению и злиться, что ответов не приходит. Состояние ухудшается его периодическими религиозными психозами. Деньги, отложенные ей на подарок, ушли на бутылки дешевого сидра, штучные сигареты и две иконы. Он молится им каждую ночь, стоит на коленях и бьется в агонии, шепотом умоляя все вернуть. Он никогда не верил и сейчас понимает, почему. Господь не слышит его, он отказался от Тартальи долгие годы назад, оставил свое творение отвечать за несовершенные грехи. "Господи, прошу, ну дай же мне крест полегче" вспоминает он свои ночные слова и садиться на кровати, накрывая лицо влажными ладонями. Он никогда не ощущал себя слабее, чем сейчас. Аякс всегда считал себя борцом. Как минимум в физическом плане это всегда было так. Медали со стрельбы из лука украшали стену, отчаянно пытаясь напомнить ему, где его место. Этим он уже давно не занимался, но когда-то проводил долгие часы в зале, приходил первым и уходил последним, творил невероятные вещи и силы не кончались. Но сейчас источник его бесконечной энергии иссяк. Кажется, что она забрала с собой все, что было. Ее глаза продолжали наблюдать за ним изо всех щелей, из вентиляционных решеток и сифонов. Они смотрят на него как и всегда:холодно и отстраненно. В них ему нет прощения, сколько бы он не молился и не просил, как бы не клялся, что ничего не сделал(или, вернее, сделал всё, что мог). Нет, наверное это не неопределенность, это что-то другое. Необходимость дать этому название грузила сильнее, чем само ощущение этого состояния. Возможно, ему просто хотелось верить то, что как только он назовет это состояние, разобраться с ним станет легче. Вернее, хотя бы станет возможно. Внутри он знал, что легче не станет никогда.       Он поднимает телефон, чтобы посмотреть на время. 23:07. Снизу виднеется оранжевая обложка альбома. Нейт диаз, ну конечно. Он ставит ее на паузу и смахивает в сторону, зная, что сейчас этого не переживёт. Наверное, это было бы неплохо. Последний разговор всплывает в голове. "Знаешь, я уже какое-то время думала о том, что больше тебя не люблю". Потрясающе. Могла сказать об этом еще позже. Аякс злится. Только на энергии от этой злости он и находит в себе силы подняться, нацепить легкую олимпийку с лампасами на рукавах и вернуть наушники на их законное место. Он сбегает из квартиры тихо и быстро, сбегая с третьего этажа кажется, точно меньше чем за минуту. В ушах играет что-то печальное, но хотя бы что-то, что он еще не начал так плотно ассоциировать с ней, как почти весь остальной свой плейлист. Хотелось рвать на себе волосы, умолять ее остаться, написать ей какую-то глупость. Что-то вроде 'моей любви ведь хватит нам двоим'. Ладно, глупость ведь, а не совсем тупую хуйню. Тяжело. Дрожащие руки находят сигарету в кармане сразу с зажигалкой. Он глубоко затягивается и продолжает идти быстро в каком-то направлении. Хотелось уехать. Сбежать. Скрыться в каком-то уголке планеты. В любом, где нет икон, вентиляций или чего-то другого, откуда на него будет смотреть она. У смерти и у бога ее глаза, они не прощают его за совершенные ей поступки и никогда не простят. Может, он хочет заслужить прощения. Если бы он только знал, за что ему извиняться. Прости, что любил тебя. Прости, что прямо сейчас сижу на какой-то лавке вдоль дороги, курю сигарету и надеюсь, что ты покинешь мой измученный разум вместе с едким дымом. Сигареты отравляли его явно меньше чем она. Тарталья почти уверен, что умереть от мыслей возможно, но только если думать о ней. Все былые моменты словно смешиваются в один огромный ком. В голове ее голос. Она говорит, что никого так не любила и называет их отношения ошибкой. Он трясет головой и бьет себя по виску раскрытой ладонью. Может хоть одна мысль покинет его голову через ухо, просто вылетит на дорогу и раздавится какой-то из редких проезжающих мимо машин. Не работает. Ничего не работает. Он тянется к телефону несколько раз. 'Может останемся друзьями?' фантомно набирают пальцы по клавиатуре выключенного устройства, когда он смотрит на экран. Ну и глупость. Наверное, стоило позвонить другу. Или ей. Сказать кому-то, что он ее ненавидит. Это ведь поможет ему действительно возненавидеть ее? Если он в сотый раз проговорит все ее минусы, каждую ситуацию и слово, сказанные в попытках сделать ему больно. Он не знает, зачем она это делала. Каждый раз, говоря ему что-то колкое, она разрезала его сердце напополам, вырезая лакомый кусочек из самой середины. Затем же, сама протягивала ему руки, предлагая успокоить и позаботиться. Это отвратительно. Жгучая мерзость всё то, что между ними было. Она никогда не испытывала к нему тех же чувств, которые он питал к ней. 'Тебе просто нравится меня мучать' произносил он каждый раз оказываясь разбитым и плачущим в ее нежных, холодных руках. 'Не говори так' отмахивалась она. Может поэтому ему так тяжело. Будучи рядом с ней Аякс готов был поклясться, что знает ее даже лучше себя самого. Сейчас, кажется, он не знает ничего. Тысячи вопросов и слов, оставленных ей без ответа крутятся в его голове и крутятся, преследуют его в темных переулках и одиночестве утра. Зимние каникулы как-то невовремя подошли к концу, заставляя его вставать на ноги раньше, чем появятся силы ползти. Впереди целая весна, целое лето, полные дней, в которые они договорились о чем-то, что уже не сделают. Аякс никогда не чувствовал себя более одиноко, чем сейчас. Отвратительно. Она-порез на ладони ведущей руки, которой ты то и дело ненароком хватаешься то за горячую ручку турки, то за оголенный провод под напряжением. Она разрезала его сердце напополам кучи раз, вынимая оттуда по лакомому кусочку так часто, что он и не заметил, как остался совсем пустым. Любить больше не хотелось. Не хотелось в принципе быть. Быть значит испытывать что-то, кроме абсолютного непоколебимого спокойствия, что для Аякса никогда не кончалось иначе, чем плохо. Он уговаривает себя не доверять, не сближаться, не делать чего-то, что приведет к запуску ядерной бомбы внутри него. Держит всех на расстоянии вытянутой руки. А потом в один день ее опускает, впуская человека слишком близко и всегда со спины. Он уже почти уверен, что выдает нож, которым его убьют, еще при знакомстве. Другим быть не получается. Он умоляет господа лишить его всех эмоций каждый вечер и каждое утро просыпается с осознанием, что чувствует всё сильнее. Кажется, предела у его боли нет. Она заливается без третьих лиц напрямую в его сердце через ведро без дна.       На улице слишком тепло для зимы. В голове всплывает мысль, что весь холод она собрала в себе, что странно. Кажется. еще пару месяцев назад он мог с уверенностью сказать, что ни одна из святынь, ни один врач планеты, никакой из волонтеров даже близко не сравнится с ее добрым сердцем. Никто и никогда не был настолько нежен и учтив, как минимум к нему. Это было потрясающе, их отношения можно было назвать абсолютным симбиозом. В какой момент с ней стало настолько невыносимо проводить время? Наверное, он бы не хотел знать. Он бы даже не хотел умирать: словно это стало бы не освобождением, а еще одним бременем. Он будет вариться в кипящих адовых котлах за этот проступок, но даже это никогда не сможет сравниться с этой тупой болью в груди. Ладно, наверное он преувеличивает. Вернее, хочет на это надеяться. Хочется верить, что такая боль будет преследовать его не дольше недели после расставания. Тогда все становится проще. Эти мучения стоят освобождения. Только вот освобождения ему никто не обещает, точно как и не ставит временных ограничений. От этого страшно. Если бы он мог сейчас вернуться куда-то далеко в прошлое и сделать важнейший выбор собственной жизни, он бы не думая попросил никогда не рождаться. Никакие положительные эмоции из самого начала, тренировок и учебы никогда не стоили этих мучений. Он готов забыть ее голос и ее взгляд; забыть эти злосчастные глаза, которыми она на него смотрела; забыть все сказанные ей слова; каждое положительное воспоминание. Он бы забыл все просмотренные ей фильмы, ее глупые прозвища на французском и шуточную ревность, если бы только мог. Он бы обменял свою память на освобождение, только вот у этих слов ничего общего нет. Сигарета, с которой выкурили всего затяжку перед погружением в мысли, догорела до самого фильтра, обжигая его пальцы. Затоптав бычок ногой, юноша забросил его в мусорку и сполз по скамейке ниже, складывая руки на груди. Он устремляет взгляд в небо, изучающе выглядывая звезды. Самое успокаивающее действие, которое он мог себе позволить и которое даже сейчас его не спасало. Аякс тонул и не мог всплыть из-за плотно привязанного к нему гигантского булыжника. Только вот он прикрепил его к себе сам. Тогда, когда опустил руку, подпуская ее ближе. Идиот. Память препятствует освобождению изо всех сил, хватаясь за Аякса липкими, цепкими ладошками, вгрызаясь в него зубами и обвивая длинными ногами. Она похожа на жвачку, прилипшую к подошве в +40. Как бы он не пытался ее вычистить, всегда останется какая-то мерзкая часть. Он снова трясет головой, не глядя переключая песни в плейлисте в отчаянных попытках найти что-то, что хотя бы не будет делать больнее. Завтра первый учебный день в новой и последней четверти. Наверное, это хорошо. Нужно постараться перед финальным рывком. Поступить куда-нибудь в другой город, чтобы было настолько неимоверно сложно и трудно, чтобы бытовые и учебные вопросы вытравили эту опухоль из его души. Должно сработать, наверное. Скорее всего сработает, если только он сможет найти на это силы. Хотелось помощи. Чтобы кто-то взял его за руку и проволочил по земле в этот период. Только вот так не работает. Он глубоко вздыхает, секундно поморщившись от осознания, что пора вставать и еще полторы минуты сидел с закрытыми глазами, собираясь с силами на это действие. Оттолкнувшись от все еще прохладного материала скамейки, он поднимается, заставляя себя отправиться обратно в сторону дома, а не под колеса какого-то славного мужичка, спешащего домой к любимой жене. Дорога до дома проходит еще быстрее, чем дорога сюда, лишь бы ненароком не остановится взглядом на какой-то из скамеек, где он звонил ей. Сегодня высшие силы ему благоволят хотя бы в этом. Стоя у двери квартиры, он открывает телефон, просматривая уведомления со слепой надеждой. Пара уведомлений из стима, одно из какого-то телеграмм канала по математике, еще два с предложением взять кредит и одно от одноклассника, который скорее был хорошим знакомым, нежели другом. Как минимум Тарталья его за друга не считал, да и его мнения на свой счет не спрашивал. 'Прикинь, девки говорят физик новый придет' гласит короткое сообщение без лишней эмоциональной окраски. 'И?' отправляет он, все же заходя в квартиру. Сообщение со скриншотом инстаграм аккаунта он видит только после того, как с горем пополам сумел принять душ, в этот раз всего за 40 минут и даже с использованием геля для душа и мочалки. Какой-то он молодой для физика, думается юноше. И симпатичный. Как минимум не похож на прошлого лысеющего пузатика, говорившего, что на пять его предмет не знает даже господь бог. 'Посмотрим' отправляет он юноше и откладывает телефон на стол, несколько раз проверив готовность будильника и ее аккаунт. Она просто ушла. Не исчезла, как могла бы. Не удалила чат у двоих, не заблокировала, не скрыла активность, словно намеренно оставляя его призрачным наблюдателем в вечном ожидании. В пизду, думается ему, когда он проверяет аккаунт в последний раз за сегодня. Эти короткие волны облегчения хоть маломальски, но облегчали ему существование в последний месяц ее избегания, ледяных ответов и несдержанных обещаний. Он утыкается лицом в подушку, распластавшись на внушительной кровати и засыпает только через час неподвижных размышлений