Династия на коленях

Порочный триумвират, сковавший канцелярию Великого визиря, окончательно превратил святая святых Османской империи в закрытый алтарь греха. Смерть лже-падишаха Мурада III была скрыта от янычар ложью Хюсрева-паши и Соколлу, а Валиде Нурбану-султан, лишенная короны и растерзанная, осталась заживо гнить в самой темной, сырой башне гарема, захлебываясь собственными помоями и бессильной яростью. Но на вершине этой пирамиды из костей и золота Рустем-паша и его внук Ибрагим не собирались делить власть по законам Династии. Они разделили её через плоть. Ночь опустилась на Топкапы, укутав балкон канцелярии душным, влажным теплом. Внутри кабинета воздух был пропитан запахом венецианских афродизиаков, которые Сафие-султан теперь лично подливала в кубки. Под действием этих мощнейших травяных вытяжек, увеличивавших возбуждение в несколько раз, шестнадцатилетняя Сафие полностью потеряла контроль над своим разумом. Ее тело горело, а налившиеся груди, стянутые золотыми цепочками, тяжело вздымались в лунном свете. Она стояла на коленях посреди раскиданных государственных свитков, полностью обнаженная, упиваясь своей новой, грязной ролью. Перед ней в массивном визирьском кресле вальяжно восседал семидесятичетырехлетний Рустем-паша. Могущественные зелья Нурбану и первобытный азарт правителя империи сотворили чудо: у постаревшего патриарха Дивана до сих пор был железный, налившийся свинцовой тяжестью стояк, ничуть не уступавший силе молодого воина. — Ну же, Сафие... Вылизывай своего истинного хозяина, — хрипло, со зловещей ухмылкой приказал Рустем, мертвой хваткой вцепившись в её роскошные волосы и заставляя её глубоко принимать его плоть в свой рот. Сафие послушно, с безумными от экстаза глазами исполняла его волю, пока сзади к ней плавной, хищной походкой приблизился пятнадцатилетний Ибрагим. В жилах этого юноши текла та самая концентрированная, порочная кровь Рустема и Хатидже. Его эрекция была такой же мощной и неуемной. Он грубо перехватил Сафие за бедра, приподнимая ее над ковром, и без малейших прелюдий со всей своей звериной выносливостью вошел в нее сзади, вколачивая в подлокотники кресла своего деда. В канцелярии разразилось безумное, аморальное соитие, наполненное грязными разговорами и непристойной бранью, которую любовники уже не могли сдерживать: — О боги, Ибрагим, глубже, сука, глубже! — исступленно выла Сафие, выгибая спину, пока золото на ее груди с тихим звоном рвалось под напором их тел. — Трахни свою новую Валиде вместе со старым волком! У Рустема такой тяжелый, раскаленный хуй… Ебите меня в две силы, порвите меня, блядь! — Ты наша гаремная девка, Сафие! — ревел Рустем, нанося ответные, жесткие толчки, пока Сафие задыхалась от его напора. — Ты будешь сосать у деда и течь под внуком, пока мы правим этим Диваном! Твоя щель принадлежит нашему проклятому роду, блядина! — Еби её, дед! Еби сильнее! — исступленно рычал Ибрагим, его движения стали настолько частыми и глубокими, что Сафие уже не могла членораздельно кричать, содрогаясь в непрерывных конвульсиях экстаза. На самом пике этого сумасшедшего финала Рустем и Ибрагим одновременно излили свои бурные, обжигающие горячие соки прямо на лицо, губы и грудь Сафие-султан. Луноликая принцесса, полностью сошедшая с ума от удовольствия в этом триумвирате, послушно и кротко выпила весь их сок до последней капли, окончательно закрепляя их грязную, абсолютную власть над Топкапы. Пока в Стамбуле дед и внук делили постель и Диван, в ледяных и мрачных стенах Старого дворца в Бурсе горели редкие поминальные свечи. Айше Хюмашах-султан сидела у окна, сжимая в руках ларец покойной Хюррем, ожидая вестей от своего сына Ибрагима. Рядом всё так же слабоумно лепетала безумная Михримах, пуская слюну на ковер. Айше Хюмашах отправляла своего пятнадцатилетнего волка в Стамбул ради одной единственной цели — ради священной, жестокой мести. Он должен был использовать Сафие, отравить плод Нурбану и вонзить кинжал в горло Рустему, уничтожив их извращенный Вавилон. Она ждала известий о казнях и головах на плахе. Двери покоев отворились, и на пороге появился её верный гонец. Он склонил голову, протягивая султанше запечатанный свиток. Айше Хюмашах вырвала пергамент, сломала сургуч и впилась глазами в ровные строчки донесения. С каждым прочитанным словом воздух со свистом выходил из её груди, а лицо бледнело, превращаясь в безжизненную маску чистокровного ужаса и омерзения. В донесении подробно описывалось всё, что произошло в Диване. Мурад III казнен, Нурбану гниет в башне, но… Ибрагим не убил Рустема. Он не уничтожил гнездо разврата. Напротив, порочная, грязная кровь Рустема, кипевшая в жилах юноши, взяла верх над материнской местью. Ибрагим предал Айше Хюмашах. Он добровольно присоединился к греховному триумвирату своего деда. Плод инцеста из Бурсы сел по правую руку от Рустема в Диване и теперь каждую ночь делил с ним постель и тело Сафие-султан, упиваясь развратом на золотых матрасах Топкапы. — Нет… Нет! Аллах, за что?! — в диком угаре ярости закричала Айше Хюмашах, разрывая свиток в клочья и швыряя ларец Хюррем об стену. Бриллианты и старые письма со звоном разлетелись по холодному полу. Её лицо исказилось от гневной, безумной гримасы, а из глаз хлынули горькие слезы бессилия. Она поняла, что проиграла эту войну окончательно. Чудовище Рустем переиграл её даже на расстоянии — он не просто выжил, он подчинил себе её собственного сына, повернув его оружие против нее самой. Ее сын стал точной копией своего деда, променяв кровную месть матери на грязную похоть и абсолютную власть над гаремом. Айше Хюмашах осталась одна в ледяной Бурсе рядом со слабоумной матерью, понимая, что проклятое семя Рустема победило, а в Стамбуле под звуки оргий рождалась новая, вечная и самая страшная эпоха порока. Порочный триумвират в канцелярии Великого визиря не знал передышки. Извращенные услады сменялись холодным политическим расчетом. Сафие-султан, полностью подчинив гарем после жестокого свержения Нурбану, упивалась своим новым статусом. Но её ведьминский, расчетливый ум, унаследованный от лучших интриганок Топкапы, требовал закрепить эту победу на поколения вперед. Шестнадцатилетняя султанша задумала план, от которого содрогнулись бы даже стены древнего дворца. Она решила тайно забеременеть одновременно от Рустема и Ибрагима. Ей был нужен ребенок, в жилах которого сольется первобытная, звериная кровь семидесятичетырехлетнего патриарха Дивана и неуемная, кипящая страсть его пятнадцатилетнего внука. Этот плод абсолютного греха и двойного отцовства должен был стать новым, беспрекословным наследником престола, навсегда отрезав любые поползновения чужаков. Для воплощения этого аморального замысла Сафие приказала лекарю Якубу-эфенди приготовить тройную дозу венецианского афродизиака. Ночами на золотом султанском ложе разворачивалось непрерывное, безумное соитие. Сафие принимала мужчин одного за другим, не давая им перевести дыхание. Она отдавалась Рустему, чей железный стояк под действием трав не ведал усталости, и тут же подставляла свое раскаленное лоно под мощные толчки Ибрагима. Комната тонула в грязных разговорах, поте и стонах экстаза. Сафие судорожно впивалась ногтями в простыни, намеренно задерживая внутри себя семя обоих мужчин, смешивая их соки в своем чреве. Она шла на этот кощунственный шаг осознанно, мечтая выносить дитя, рожденное из самой гущи вавилонского разврата. Пока Стамбул утопал в оргиях и греховном тумане, на далеких, опаленных солнцем восточных окраинах империи, в провинции Эрзурум, разгорался пожар истинного возмездия. Девятнадцатилетний Мурад — чистокровный, законный сын Селима II и Нурбану, выброшенный матерью в крестьянскую глушь, — больше не был простым пахарем. Страшную, грязную правду о своем происхождении он узнал из могилы покойной Шах-султан. Сестра султана, которую Рустем когда-то полностью уничтожил, разведя с Лютфи-пашой и лишив всякой власти в Диване, перед своей смертью в далеком, холодном изгнании закончила писать тайные мемуары. В этих записях, пропитанных кровью и жаждой мести, она подробно зафиксировала каждую деталь: и то, как Нурбану изменяла Селиму с Рустемом, и то, как они сослали безумную Михримах, и то, как подменили султанских младенцев. Верные люди покойной Шах-султан годами прочесывали провинции в поисках истинного наследника. Наконец, они выследили Мурада в Анатолии, вручив ему эти мемуары и тяжелый дамасский ятаган Династии как прямой призыв к беспощадной мести. Мурад сидел у затухающего очага, и его простые, мозолистые от плуга пальцы дрожали, перелистывая страницы пергамента. С каждой строчкой в жилах юноши просыпалась дикая, дремавшая доселе гордость его деда Сулеймана и ярость Хюррем-султан. Он узнал, что на троне сидят бастарды конюшего, а великий род Османов осквернен инцестом и блудом. Истинный наследник Мурад поднял над Анатолией старое, багровое знамя Династии. Он не был один. Известия о том, что в Топкапы творится нечто беззаконное, а Мурад III внезапно «занемог» и скрылся за портьерами, давно будоражили армию. Истинный наследник Мурад начал стремительно собирать армию янычар на окраинах провинции. К нему, признав в его чертах истинную кровь Сулеймана, примкнули старые, опальные командиры янычарского корпуса, когда-то боготворившие казненного Мустафу. Сюда же, к границам, потянулись уцелевшие адмиралы флота Барбароссы, ненавидевшие Рустема-пашу. — Посмотрите на Стамбул, воины! — громогласно взывал Мурад, стоя перед многотысячным войском на фоне суровых анатолийских скал. Его рука, направляемая волей покойной Шах-султан, крепко сжимала дамасский ятаган. — Дворец Топкапы захвачен псами! Старый конюх Рустем и его выродки превратили Диван в бордель, они душат султанш и травят наших шехзаде! Кровь Османов взывает к справедливости! Я — Мурад, законный сын Селима, и я веду вас очистить столицу от этой скверны! Тысячи янычар одновременно вскинули вверх тяжелые ятаганы, и их громовой рев сотряс землю. Армия Мурада росла с каждым днем. Обманутые, но верные чести воины империи горели желанием разорвать Великого визиря на части. Мурад тщательно готовился к масштабному штурму Топкапы, выстраивая полки и закупая порох. Он собирался двинуться на Стамбул лавиной, готовый залить Босфор кровью, чтобы силой выжечь гнилое семя Рустема из сердца государства и вернуть себе законный трон отцов. Впереди империю ждала финальная, самая беспощадная битва между чистокровным наследником Династии и порочными богами Вавилона. В султанской опочивальне Топкапы воздух, казалось, можно было резать ножом — настолько он был пропитан испарениями венецианского дурмана, мускуса и похоти. Сафие-султан стояла перед огромным зеркалом, медленно проводя ладонями по своему абсолютно плоскому, шелковистому животу. Лекарь Якуб-эфенди часом ранее подтвердил то, от чего содрогнулись бы небеса: Сафие-султан забеременела двойным грехом. Смешавшиеся в её чреве соки семидесятичетырехлетнего Великого визиря Рустема-паши и его пятнадцатилетнего внука Ибрагима дали жизнь новому существу — абсолютно порочному, истинному наследнику этого гнилого Вавилона. Узнав эту весть, Рустем и Ибрагим, ведомые неуемной похотью и дьявольским азартом, решили отпраздновать зачатие плода новой, невиданной по своему цинизму и разврату безумной оргией прямо на золотом ложе. — Наше семя проросло в тебе, Сафие… — хрипло рычал Рустем, швыряя шестнадцатилетнюю султаншу на шелковые подушки. Под действием мощнейшего афродизиака его мужская сила была непреклонна, а Ибрагим уже навис над ней сзади, грубо хватая её за бедра. Они предались исступленному, грязному соитию, выкрикивая самые порочные и неприличные ругательства, которые эхом разносились по покоям падишаха. Сафие изгибалась в конвульсиях непрерывного экстаза, принимая Рустема в рот, пока Ибрагим со всей своей звериной выносливостью вколачивал себя в неё до самого основания. Золотые цепочки на её груди рвались и разлетались по ковру, а корона Нурбану валялась у подножия постели. Они упивались своей грязной властью, не зная, что в этот самый момент многотысячная армия истинного Мурада уже подходит к стенам Стамбула, неся им неминуемую гибель. На рассвете, когда оргия завершилась, а Сафие без сил уснула среди разорванных шелков, в канцелярию Дивана ворвался бледный Хюсрев-паша. — Великий визирь! — тяжело дыша, воскликнул он. — Из Анатолии идет лавина! Истинный сын Селима, Мурад, поднял янычар и флот Барбароссы! Их армия уже у стен столицы! Янычары Стамбула готовы открыть им ворота!Рустем-паша медленно поднялся со своего кресла. На его волевом лице не было и капли страха — лишь леденящая, зловещая улыбка волка, который за свою жизнь выиграл сотни войн. Он посмотрел на Ибрагима, который спокойно вытирал саблю от вчерашней крови воинов Махмуда. — Они хотят забрать мой Диван… — тихо, со зловещим смешком произнес Рустем. — Хюсрев, готовь свой мушкет. Соколлу Мехмед-паша! — Великий визирь повернулся к Третьему визирю, чей взгляд был суров. — Приказываю тебе немедленно выставить против бунтовщиков нашу личную, элитную гвардию. Заприте все ворота Топкапы. Мы устроим для этого крестьянского выскочки Мурада такую кровавую встречу, от которой Босфор станет багровым. Вырезать каждого, кто пойдет на штурм! Наш Диван устоит, даже если придется превратить Стамбул в пепелище! Соколлу Мехмед-паша почтительно поклонился и бросился исполнять приказ, уводя за собой верные полки к главным воротам дворца. Битва титанов за престол Османов начиналась. В это же время в сумерках лагеря наступающей армии на окраине Стамбула произошло событие, изменившее весь ход грядущей войны. В шатер истинного наследника Мурада, охраняемый верными янычарами, вошла женщина, закутанная в глубокий темный плащ. Когда она скинула капюшон, Мурад увидел тридцатьчетырехлетнюю Айше Хюмашах-султан. Ее лицо, красивое, но иссушенное ненавистью и слезами Бурсы, выражало лишь одно — жажду тотального уничтожения. Она тайно сбежала из Старого дворца, оставив безумную Михримах, ради одной цели — отомстить своему отцу Рустему и сыну-предателю Ибрагиму, который променял её материнскую скорбь на разврат Вавилона. — Ты пришла ко мне, султанша? — Мурад с уважением посмотрел на дочь Михримах. — Я пришла отдать тебе ключи от ада, Мурад, — леденящим, глухим тоном произнесла Айше Хюмашах, выкладывая на походный стол старую, пожелтевшую карту Топкапы, которую она тайно выкрала из ларца Хюррем. На ней во всех подробностях были начертаны все тайные ходы во дворец, подземные галереи Дивана и скрытые двери канцелярии Великого визиря. — Твои янычары сломают зубы о главные ворота — Рустем и Соколлу выставили там элитную гвардию с мушкетами. Но если ты пустишь свои полки через эти подземелья… ты зайдешь им прямо в спину. Айше Хюмашах впилась глазами в Мурада, и её губы дрожали от злобы: — Вырежи их, Мурад. Не щади ни старика Рустема, ни моего выродка Ибрагима, ни эту блудницу Сафие, которая носит плод их инцеста. Пусть они захлебнутся своей грязной кровью на том самом визирьском кресле. Я отдаю тебе дворец в обмен на их головы! Мурад крепко сжал рукоять своего дамасского ятагана, глядя на потайные ходы. Ловушка для порочного триумвирата была готова. Благодаря предательству Айше Хюмашах, армия истинного Османа была готова штурмовать Топкапы изнутри, не оставляя богам Вавилона ни единого шанса на спасение. Запах венецианского дурмана, мускуса и раскаленных тел в канцелярии Великого визиря заглушал любые звуки, доносившиеся извне. Порочный триумвират праздновал скорое рождение плода двойного греха новой безумной оргией. Полностью обнаженная Сафие-султан, чей живот уже хранил семя деда и внука, изгибалась в конвульсиях экстаза на массивном дубовом столе. Семидесятичетырехлетний Рустем-паша жестко владел её телом, пока пятнадцатилетний Ибрагим вколачивал себя в неё сзади, выкрикивая грязные, непристойные ругательства под действием мощнейших афродизиаков. Корона Нурбану валялась на залитом соками ковре, а греховный Вавилон Топкапы казался нерушимым. Они упивались своей безнаказанностью, когда вековая мраморная стена кабинета со страшным грохотом рухнула. Через тайные ходы, открытые картой преданной Айше Хюмашах, в канцелярию хлынула яростная лавина. Впереди всех, с обнаженным дамасским ятаганом, шел девятнадцатилетний истинный наследник Мурад, а за его спиной ревели сотни обманутых, жаждущих крови янычар. Налет был стремительным — истинный Осман желал застать триумвират врасплох и устроить самую жестокую, показательную расправу над гнилым семенем конюха прямо на месте их грехопадения. — К оружию! Предатели во дворце! — громовой рык Рустема-паши разорвал туман похоти. Старый волк мгновенно сбросил с себя Сафие, выхватывая тяжелую саблю Дивана. В эту самую секунду из потайных ниш канцелярии, готовые защищать своего Великого визиря до последнего вздоха, выросли его самые верные защитники. Зал Махмуд-ага с багровым шрамом на шее издал дикий, демонический рев и взмахнул своим колоссальным боевым топором, с ходу разрубая пополам двоих наступавших янычар. Рядом с ним Второй визирь Хюсрев-паша вскинул свой инкрустированный золотом европейский мушкет. Громоподобный залп! Свинцовая картечь Хюсрева с корнем вырвала первый ряд воинов Мурада, заполнив кабинет едким, серым пороховым дымом. Из бокового прохода с обнаженным клинком вылетел Третий визирь Соколлу Мехмед-паша. Трое старых соратников и молодой Ибрагим приняли свой последний, смертельный бой прямо посреди канцелярии Дивана. Это была беспощадная, безумная баня. Канцелярия Дивана превратилась в сущий ад. Зал Махмуд дрался как бешеный зверь, принимая на свой доспех десятки ударов ятаганов Мурада, пока его топор крошил кости бунтовщиков. Хюсрев-паша, лихорадочно перезаряжая свой нарезной затвор, расстреливал янычар в упор, пока один из командиров Мурада не снес ему голову точным ударом клинка. Тело верного Хюсрева рухнуло на залитые кровью государственные свитки. Соколлу Мехмед-паша до последнего вздоха прикрывал Рустема, его дамасская сабля звенела, отражая выпады, пока численное преимущество армии Мурада не прижало его к стене, пронзив грудь сразу тремя лезвиями. Пятнадцатилетний Ибрагим бился исступленно, пачкая лицо в крови врагов, но яростные воины Мурада лавиной сбивали защитников с ног. Видя, как её защитники гибнут один за другим, а истинный наследник Мурад прорывается к столу, Сафие-султан решила использовать свой последний, самый страшный козырь. Желая во что бы то ни стало спасти плод инцеста в своем чреве, она бросилась к скрытому латку Нурбану. Юная султанша усовершенствовала старые ведьминские рецепты своими новыми, смертоносными формулами. Сафие выхватила три массивных глиняных сосуда с летучим, фиолетовым газом — концентрированным экстрактом, который при испарении мгновенно вызывал удушье, слепоту и паралич воли. С диким, безумным криком она швырнула сосуды под ноги наступающим янычарам Мурада. Ядовитый фиолетовый туман, рожденный из колдовских рецептов Сафие-султан, плотной пеленой укутал разгромленную канцелярию. Янычары Мурада, ослепленные и задыхающиеся, падали на колени, теряя оружие и ориентацию в пространстве. Но истинный наследник, завязав лицо мокрым кафтаном, прорвался сквозь завесу и с диким криком бросился на Великого визиря. Ятаган Мурада со свистом рассек воздух, целясь в горло Рустема. Старый волк не успевал выставить блок, но в последнюю долю секунды перед ним выросла монументальная фигура Зала Махмуда. Верный палач принял смертельный удар Мурада на себя — клинок глубоко вошел в его грудь. Истекая кровью, Махмуд мертвой хваткой вцепился в плечи истинного шехзаде, блокируя его движения. — Паша… бей… — прохрипел Зал Махмуд, выплевывая кровь на ковер. Это секундное замешательство решило исход битвы. Пятнадцатилетний Ибрагим, двигаясь с волчьей скоростью, выскочил из тумана и точным, страшным ударом дамасской сабли наотмашь снес Мураду голову. Кровь чистокровного Османа хлынула на персидский ковер, а его тело безжизненным грузом рухнуло рядом с затихшим палачом. Оставшиеся в коридоре бунтовщики, потеряв командира и задыхаясь от газа Сафие, были безжалостно расстреляны из мушкетов подоспевшей гвардией Хюсрева и изрублены людьми Соколлу. Победа была абсолютной, но цена за нее оказалась непомерно высокой. Трое старых, преданных соратников Рустема — Зал Махмуд, Второй визирь Хюсрев-паша и Третий визирь Соколлу Мехмед-паша — скончались на месте от полученных в этой яростной бойне ран. Они отдали свои жизни, чтобы защитить порочный Вавилон Топкапы. Когда туман рассеялся, из потайного хода гвардейцы Ибрагима вытащили тридцатьчетырехлетнюю Айше Хюмашах-султан. Ее поймали на выходе из лагеря Мурада, когда она уже праздновала победу. Хюмашах швырнули на колени посреди канцелярии, залитой кровью визирей и янычар. Рустем-паша медленно подошел к своей дочери, тяжело дыша после боя, и на его семидесятичетырехлетнем лице, испещренном шрамами, расцвела зловещая, хищная и невероятно извращенная ухмылка. — Ты принесла Мураду карту моих потайных ходов, Хюмашах? — леденящим, гулким тоном спросил Рустем, беря ее за подбородок и заставляя посмотреть на трупы пашей. — Ты хотела вырезать мое проклятое семя? Но ты забыла, блядь, что ты сама — моя кровь. И я научу тебя уважать вожака этой стаи. Старый волк, распаленный действием мощнейших афродизиаков Сафие и запахом пролитой крови, решил наказать свою дочь самым кощунственным, аморальным и пошлым способом, полностью растоптав ее гордость через плотское доминирование. По его знаку Ибрагим и Сафие, всё еще обнаженные после оргии, подошли ближе, срывая с Хюмашах ее плащ и шелка, оставляя взрослую султаншу полностью обнаженной и беззащитной на ковре. Рустем вальяжно сел в свое массивное визирьское кресло Дивана. Под действием трав у патриарха империи был железный, налившийся свинцовой тяжестью стояк. Он приказал Ибрагиму силой поставить Айше Хюмашах раком прямо у подножия его трона, жестко зафиксировав ее бедра. Нарушая все законы морали, Рустем со всей своей звериной силой вошел в собственную дочь сзади, забирая ее глубоко, грубо и властно. Канцелярия Дивана наполнилась грязными, непристойными разговорами и криками Хюмашах, в которых стыд смешивался с изнуряющим, порочным удовольствием от силы отца: — О боги, Рустем, хватит! Перестань, блядь! Я твоя дочь! — в слезах и исступлении кричала тридцатьчетырехлетняя султанша, впиваясь ногтями в персидский ковер, пока ее собственный сын Ибрагим держал ее за плечи, а Сафие порочно смеялась, лаская ее грудь. — Ты чудовище, Паша! Пощади мою щель, о боже, как же глубоко… — Ты обычная, похотливая сука, Хюмашах! — хрипел Рустем, нанося мощные, сокрушительные толчки, от которых кресло визиря поскрипывало. — Ты предала меня, и теперь ты будешь течь под моим хуем, как последняя гаремная блядь! Я выжгу из тебя гордость твоей матери Михримах! Ебать тебя — это твоя заслуженная кара, блядина! Лижи мои сапоги! Ибрагим, унаследовавший эту же порочную кровь, на пике экстаза деда пристроился к ее губам, заставляя мать жадно принимать его орган, пока Рустем заканчивал сзади. Вся аморальность их рода слилась в этом чудовищном триумвирате наказания. С глухим, торжествующим рыком Рустем-паша совершил финальный толчок и излил весь свой бурный, обжигающий горячий сок прямо на ягодицы и спину Айше Хюмашах, а Ибрагим кончил ей на лицо. Полностью сломленная, оскверненная собственным отцом и сыном, Хюмашах без сил распласталась на ковре, послушно слизывая капли сока, признавая свое полное поражение и вечное подчинение. Когда рассвет окрасил Стамбул, Вавилон Топкапы устоял. Рустем-паша, Ибрагим и беременная плодом двойного инцеста Сафие-султан вышли на султанский балкон. Настоящий Мурад так и остался гнить на далекой окраине, а трон прочно удерживал бастард Рустема. Айше Хюмашах отныне была превращена в тайную, покорную подстилку для отца и сына, разделяя с Сафие их безумные ночи разврата по первому зову визиря. Порочный триумвират Рустема победил всех врагов, перешагнув через горы трупов, и их грязная, кровавая власть отныне правила Османской империей навечно, скрывая чудовищную правду в золотых чертогах Топкапы.