Династия на коленях

Прошло два года. Стамбул внешне казался умиротворенным, но в его тайных коридорах правила бал всё та же порочная и беспощадная сила. Хюррем-султан покоилась в своей гробнице, шехзаде Мустафа был стерт из памяти Сулеймана, а Михримах-султан, чей разум так и не оправился до конца от фиолетового венецианского зелья, превратилась в покорную тень своего мужа. Она безропотно подписывала любые бумаги и преданно заглядывала в глаза Рустему-паше, не подозревая, что её былая гордость давно растоптана на его визирьском кресле. Теперь, когда Селим стал на шаг ближе к трону, Рустем и его венецианская ведьма Нурбану обратили свои хищные взоры на последнее препятствие — буйного, гордого и яростного шехзаде Баязида. Поздней ночью в покоях Нурбану-султан горели лишь несколько свечей. Венецианка сидела на кушетке, накинув на плечи прозрачную шаль, а Великий визирь Рустем-паша стоял у окна, заложив руки за спину. Между ними на шелковой подушке лежал новый план, который должен был окончательно утопить Династию в крови. — Баязид собирает войско в Кютахье, Паша, — вкрадчиво, с придыханием заговорила Нурбану, плавно поднимаясь и приближаясь к Рустему. Её тонкие пальцы скользнули по его плечам, массируя напряженные мышцы. — Он в ярости из-за смерти Мустафы и матери. Он думает, что сможет пойти войной на Селима. Его гнев — это наше главное оружие. Рустем повернулся к ней, поймав её за подбородок и жестко заглядывая в дьявольские глаза: — Сулейман слабеет с каждым днем. Если Баязид поднимет бунт, это будет расценено как измена против самого повелителя. Мы с Хюсревом-пашой сделаем так, чтобы каждое письмо Баязида к его сторонникам ложилось на стол султана в самом уродливом виде. Мы выставим его мятежником, который не желает ждать смерти отца. Нурбану порочно улыбнулась, прижимаясь своим горячим телом к его груди: — Мой Селим выступит со своей армией навстречу брату, но именно твои янычары под предводительством Зала Махмуда должны нанести решающий удар. Нам не нужен Баязид живым, Рустем. Когда его армия будет разбита, он побежит к персидскому шаху — точно так же, как мы «пророчили» Мустафе. И там, на чужбине, его настигнет твой шелковый шнур. Рустем перехватил её за талию, прижимая к себе для долгого, властного поцелуя, скрепляя начало новой, финальной охоты на наследников престола. Пока Великий визирь и венецианка плели интриги государственного масштаба, в уединенных, заросших диким плющом садах Мраморного дворца зарождалось то, что в будущем могло сжечь всю их империю дотла. Одиннадцатилетний Эмир — тайный сын Рустема и покойной Хатидже-султан — приехал в столицу под надзором Азиза-аги для тайной встречи с отцом. Мальчик заметно вытянулся, его движения стали более хищными и уверенными, а во взгляде темных глаз сквозила опасная смесь проницательности Рустема и гордого величия Хатидже. У старой мраморной беседки, где когда-то его мать впервые отдалась мирахуру, Эмир внезапно услышал шорох. Из-за густых кустов роз вышла Айше Хюмашах-султан — законная десятилетняя дочь Рустема и Михримах. На ней было роскошное платье, но её лицо выражало скуку, пока она отрывала лепестки от цветов. Заметив мальчика, Айше Хюмашах замерла. Она мгновенно узнала его — того самого дерзкого оборванца, который два года назад отказался склонить перед ней голову. В её девичьем сердце, еще не знавшем взрослой страсти, внезапно забился частый, лихорадочный пульс. — Это снова ты... — тихо произнесла Айше, делая шаг вперед и капризно, но с явным интересом оглядывая его с ног до головы. — Мои служанки обыскали весь дворец, но так и не смогли узнать твое имя. Мой отец — Великий визирь, а моя мать — Луноликая госпожа. Если ты не скажешь, кто ты, я прикажу страже бросить тебя в темницу. Эмир слегка прищурился, и на его губах появилась едва заметная, хищная улыбка, точь-в-точь как у Рустема перед Диваном. Он подошел к ней вплотную, совершенно не боясь её угроз. Между братом и сестрой по отцу, не знающими о своем родстве, вспыхнуло странное, пока еще детское, но удушающе густое притяжение крови. — Твоя стража не найдет меня, султанша, если я сам этого не захочу, — негромко, но властно ответил Эмир, протягивая руку и бесстыдно, дерзко забирая из её пальцев оборванную розу. Их пальцы соприкоснулись на секунду, и Айше Хюмашах вздрогнула от неожиданного тепла его кожи. — Мое имя тебе знать рано. Но запомни меня. Наступит день, и ты сама будешь искать встречи со мной в этих садах. Айше Хюмашах ошеломленно смотрела, как Эмир, накинув капюшон, тенью растворился среди кипарисов, уходя вслед за свистком Азиза-аги. Юная принцесса прижала пальцы к губам, чувствуя, как внутри зарождается любопытный, безумный интерес к этому опасному мальчику. В ее мыслях впервые появилось запретное, порочное желание разгадать его тайну — заговор крови Хатидже и Рустема начинал пускать корни в новом поколении, обещая в будущем превратиться в еще более разрушительный и греховный роман. В походной канцелярии Дивана Рустем-паша лично ставил фальшивую султанскую печать на свиток из плотного пергамента. Его движения были точными, выверенными годами интриг. Рядом стоял Второй визирь Хюсрев-паша, готовый немедленно отправить гонца в Кютахью. — Баязид вспыльчив, как пороховая бочка, Паша, — тихо произнес Хюсрев, забирая документ. — Этот указ добьет его. Послание, сфабрикованное Рустемом, было жестоким ударом. В нем от имени слабеющего султана Сулеймана шехзаде Баязиду предписывалось немедленно сдать свой богатый и стратегически важный санджак Кютахью и отправиться в далекую, холодную Амасью — туда, где когда-то начинал свой путь на плаху казненный Мустафа. Для гордого Баязида это означало лишь одно: отец вычеркнул его из наследников престола и обрек на смерть. Когда гонец доставил свиток в Кютахью, Баязид в ярости разорвал указ и обнажил саблю, закричав, что Селим и Рустем ослепили его отца. Шехзаде немедленно отдал приказ собирать верные ему войска и выдвигаться на Стамбул, чтобы силой отстоять свои права. В ту же секунду Хюсрев-паша доложил Сулейману, что Баязид поднял открытый бунт и идет войной на столицу. Рустем-паша, стоя у трона, с грустной миной покачал головой: — Повелитель, я до последнего не хотел верить в предательство Баязида, но его армия уже в пути. Мы должны защитить трон. Провокация Великого визиря сработала безупречно: Сулейман, ослепленный гневом, отдал приказ Селиму и Залу Махмуду выступить навстречу мятежнику и уничтожить его. В это же время в уединенных аллеях Топкапы Михримах-султан, утомленная дневным зноем, медленно прогуливалась в сопровождении служанок. В ее глазах все еще стоял легкий туман — фиолетовое венецианское зелье Нурбану продолжало мягко, но верно разрушать ее волю, удерживая в покорном подчинении мужу. Вдруг у кипарисовой рощи она заметила мальчика, который о чем-то тихо разговаривал с Азизом-агой. Михримах остановилась, и ее сердце внезапно пропустил сильный удар. Она пристально вгляделась в черты одиннадцатилетнего Эмира. Этот пронзительный взгляд темных глаз, гордый поворот головы и манеры — мальчик был пугающе, до боли похож на покойную Хатидже-султан. В ту же секунду в затуманенном дурманом мозгу Михримах словно разорвалась ментальная плотина. Память хлынула лавиной: последнее предсмертное завещание Хюррем, слова о тайном ребенке Рустема и Хатидже, драка в розарии. Былая, дикая ярость Луноликой госпожи мгновенно проснулась, выжигая остатки зелья. Ее лицо исказилось от гневной гримасы, а ногти впились в ладони. Перед ней стоял ублюдок ее мужа — живое доказательство его измен и предательства Династии. — Ты... — хрипло выдохнула Михримах, делая шаг к испугавшемуся Азизу-аге. — Раб... Чье это дитя?! Отвечай, пока я не велела... Но ярость требовала огромного напряжения воли, а фиолетовый нектар венецианки был безжалостен. Стоило Михримах сделать второй шаг, как в ее висках застучала тяжелая пульсация. Пурпурный туман снова мягко окутал ее сознание, гася вспыхнувший пожар мыслей. Гнев мгновенно утих, сменившись привычной покорной апатией. Остекленевший взгляд султанши снова стал ровным и пустым. Она вяло махнула рукой, забыв, о чем только что кричала. — Пойдемте в покои... Мне душно, — безвольно прошептала она служанкам, проходя мимо Эмира и даже не повернув головы. Азиз-ага поспешно увел мальчика, понимая, что тайна сына Рустема едва не взорвала покой дворца. Нурбану-султан, обладавшая ведьминской проницательностью, давно следила за каждым вздохом в гареме. Своими черными глазами она начала замечать, что подросшая десятилетняя Айше Хюмашах-султан — любимая дочь Рустема и Михримах — стала слишком часто и тайно сбегать из своих покоев в самые заброшенные, дальние уголки султанского сада. Послав своих верных служанок на разведку, Нурбану быстро выяснила, что девочка ищет встречи со странным, гордым мальчиком, которого тайно привозит во дворец Азиз-ага. Венецианка мгновенно сопоставила факты: сходство мальчика с Хатидже, верность Азиза лично Рустему и тайные визиты Великого визиря в Эдирне много лет назад. — Тайное наследие Рустема... Его бастард от покойной сестры султана, — порочно прошептала Нурбану в своих покоях, облизывая полные губы и перебирая рубиновые нити на пальцах. На ее лице расцвела зловещая, хищная улыбка. Эта находка была бесценным сокровищем. Нурбану поняла, как именно она может использовать эту детскую, любопытную привязанность Айше Хюмашах и Эмира в своих целях. «Рустем думает, что он полностью контролирует меня и Диван, — размышляла венецианская ведьма. — Но если его законная дочь и его тайный сын от Хатидже переступят черту и между ними вспыхнет запретный, греховный роман, у меня в руках окажется поводок для самого Великого визиря. Я смогу шантажировать Рустема инцестом его собственных детей. Он будет ползать передо мной на коленях, уничтожая Баязида и сажая моего Селима на трон, лишь бы эта тайна не дошла до Сулеймана». Нурбану приказала своим служанкам не мешать детям, а наоборот — тайно помогать Айше Хюмашах сбегать в сад и передавать весточки Эмиру, бережно взращивая этот запретный плод, который в будущем обещал пролить еще больше султанской крови и утопить Топкапы в пучине нового порока. Равнина под Коньей была затянута удушливым пороховым дымом и залита кровью тысяч янычар. Войско шехзаде Баязида, ослепленного гневом из-за фальшивого указа Рустема, дралось отчаянно, но против огромной армии Селима и тяжелой артиллерии султана у него не было шансов. В самый разгар сражения, когда ряды мятежников дрогнули, сквозь строй прорвался отряд личной гвардии Великого визиря. Возглавлял его Зал Махмуд-ага. Его монументальная фигура в заляпанных кровью доспехах сеяла ужас. Заметив Баязида, рубившего врагов на белом коне, Зал Махмуд выстрелил из тяжелого лука. Стрела насквозь пробила плечо шехзаде. Баязид покачнулся, едва удержавшись в седле, и верные люди подхватили его под уздцы, уводя с поля боя. Остатки его армии были безжалостно вырезаны. Раненый, преданный всеми Баязид вместе с сыновьями бежал на восток — к извечному врагу империи, персидскому шаху Тахмаспу, ища у него спасения и защиты. Он не знал, что его судьба уже была решена в Стамбуле. Рустем-паша выделил из казны султана колоссальные мешки золота, которые тайно доставили шаху Тахмаспу в Казвин в обмен на выдачу беглецов. Поздней ночью в уединенных покоях персидского дворца двери бесшумно отворились. Баязид, скованный по рукам и ногам персидской стражей, поднял голову и увидел вошедшего в комнату Зала Махмуда-агу. Из-за его спины тускло поблескивал черный шелковый шнур Великого визиря. — Рустем… Нурбану… — прохрипел Баязид, понимая, что его загнали в финальную ловушку. — Вы прокляты… Зал Махмуд не проронил ни слова. Он подошел, навалился всей своей сокрушительной массой на израненного шехзаде, повалив его на ковер, и накинул шнур на шею. Через несколько минут исступленной борьбы Баязид испустил последний вздох, а вслед за ним палачи задушили и всех его сыновей. Последнее препятствие на пути Селима к престолу было стерто с лица земли. Прошло четыре года. Смерть Баязида укрепила власть Селима, а Рустем-паша стал фактически абсолютным правителем империи при угасающем Сулеймане. Но пока в Диване царил покой, в заброшенных садах Топкапы расцветал самый греховный и опасный плод. Айше Хюмашах-султан исполнилось четырнадцать лет. Она расцвела, унаследовав ледяную красоту своей матери Михримах и хищный темперамент Династии. Эмиру — тайному сыну Рустема и Хатидже — было уже пятнадцать. Он превратился в статного, невероятно сильного юношу с пронзительными темными глазами и волевым подбородком своего отца. Под тайным и хитрым покровительством Нурбану-султан, которая приказывала служанкам устраивать им «случайные» встречи и передавать записки, их детский интерес перерос в безумное, запретное эротическое влечение. Кровь Рустема, кипевшая в обоих, требовала нарушения всех табу. Поздним вечером в заброшенном, густо заросшем розами павильоне сада они наконец остались наедине. Внутри было душно от аромата цветов и юного, порочного вожделения. Айше Хюмашах стояла у мраморного фонтана, ее легкое шелковое платье едва прикрывало налившуюся грудь. — Ты снова пришел, Эмир… — прошептала она, и её дыхание перехватило, когда юноша подошел к ней вплотную. Эмир не знал, что она его сестра, а Айше не ведала, что он — бастард ее отца. Но зов плоти был сильнее разума. Эмир властно обхватил её за талию, прижимая её горячее тело к себе. Его ладонь бесстыдно скользнула под шелк платья, очерчивая изгиб её гладкого бедра. Айше Хюмашах судорожно вздохнула, закидывая голову назад и позволяя ему целовать свою шею и ключицы. Юноша усадил её на мраморный бортик фонтана, резко раздвигая ее ноги. Их первая близость была исступленной, скорой и пропитанной греховным восторгом. Айше кусала губы, сдерживая стоны удовольствия, пока тайный сын Рустема глубоко и властно овладевал его законной дочерью. Нурбану-султан, наблюдавшая за этим из-за укрытия кипарисов, порочно улыбалась: у нее в руках появился абсолютный поводок для Великого визиря. Но Рустем-паша был слишком умен. Его шпионы под предводительством Хюсрева-паши быстро доложили, что Нурбану тайно покровительствует свиданиям его детей в саду. Разгадав интригу венецианки, Рустем не испугался. Напротив, в его душе вспыхнул дикий, хищный азарт. Эта смертельно опасная игра за власть, где на кону стояло всё, пьянила его. Он не считал Нурбану врагом — она была единственной женщиной во дворце, равной ему по уму, жестокости и пороку. Они просто развлекались, играя с огнем. Поздней ночью, когда дворец погрузился в сон, Нурбану тайно вошла в его кабинет через потайной ход, рассчитывая объявить ему о своей новой победе и шантажировать инцестом Айше и Эмира. На ней был лишь прозрачный красный шелк и рубиновые нити. — Мой Великий визирь… — порочно затянула она, подходя к его столу. — Твои дети в саду сегодня… Рустем не дал ей договорить. Он резко поднялся из своего кресла, перехватил ее за горло и с силой швырнул Нурбану обратно на кожаное сиденье своего визирьского трона. Карты и свитки с грохотом полетели на пол. На его лице играла зловещая, торжествующая улыбка волка, переигравшего лисицу. — Ты думала, я не знаю, в какие игры ты играешь с моими волчатами, ведьма? — прохрипел Рустем, нависая над ней и лишая ее возможности вздохнуть. Его пальцы сжали ее челюсть. — Ты хотела шантажировать меня их грехом? Но ты забыла, Нурбану… этот грех — моя кровь. И мне нравится, что они берут то, что хотят. Точно так же, как берем мы с тобой. Нурбану ошеломленно замерла, но страх в ее глазах мгновенно сменился диким, извращенным восторгом. Она поняла, что Паша просчитал её на шаг вперед. Рустем грубо рванул красный шелк на ее груди, разрывая его до самой талии. Нарушая все правила приличия, он бесстыдно раздвинул ее бедра, прижав Нурбану спиной к резной спинке кресла Великого визиря, и без долгих прелюдий с силой вошел в нее, подчиняя её тело и волю своей абсолютной мужской силе. Нурбану выгнулась навстречу его мощным, сокрушительным толчкам, исступленно смеясь и стоная от удовольствия прямо ему в губы. Кресло визиря поскрипывало под их весом, пока они предавались безумному соитию. Рустем брал ее жестко, глубоко, давая понять, кто здесь истинный хозяин, но Нурбану лишь сильнее впивалась ногтями в его спину. Они не были соперниками, они были двумя демонами, которые делили постель, кровь шехзаде и власть над великой империей, упиваясь своей безнаказанностью и зная, что впереди их ждет еще много порочных ночей и великих завоеваний. Зима 1566 года выдалась суровой, а здоровье престарелого султана Сулеймана угасало на глазах. Но для Великого визиря Рустема-паши и Нурбану-султан старик цеплялся за жизнь слишком долго. Селиму давно пора было занять престол, а их совместной власти требовался полный, безграничный простор. Поздним вечером в покоях Нурбану хрустальный флакон с мутным, бесцветным экссудатом редких венецианских трав опустился над золотой пиалой, приготовленной для султана. — Три капли каждый день в его любимый суп из чечевицы, Паша, — порочно прошептала Нурбану, передавая склянку Рустему. — Лекари спишут всё на старческую немощь и подагру. Сулейман не доживет до весны, а Селим въедет в Топкапы полноправным падишахом. Рустем спрятал зелье в складках визирьского кафтана. Его рука, как и всегда, была тверда. Кровавый план по устранению самого могущественного правителя мира пришел в действие. Наступила ночь четверга — священная ночь хальвета, когда по всем законам гарема фаворитка должна была принадлежать своему шехзаде. Покои Селима в Стамбуле тонули в полумраке и роскоши. На низком столике стояли кувшины с тяжелым, пряным вином из Кипра. Нурбану, одетая в прозрачные шелка, с призывной улыбкой подносила кубок за кубком к губам наследника престола. — Пей, мой шехзаде, за наш будущий трон, — ласково шептала венецианская ведьма. Селим, никогда не отличавшийся стойкостью к хмелю, быстро захмелел. Его веки отяжелели, речь стала бессвязной, и вскоре будущий султан рухнул на огромную кровать, погрузившись в глубокий, беспробудный сон, вызванный не только вином, но и подсыпанным туда снотворным корнем. Едва его дыхание стало ровным и тяжелым, тяжелая гобеленовая портьера у потайного хода, ведущего прямиком из кабинета Великого визиря, беззвучно сдвинулась. В покои шагнул Рустем-паша. На его лице горел дикий, хищный азарт. Игра с огнем прямо в постели наследника пьянила его сильнее любого кипрского вина. — Он спит как убитый, Рустем... — порочно прошептала Нурбану, сбрасывая шелка и оставаясь лишь в рубиновых нитях, туго стягивающих её бедра. Визирь не стал тратить время на ласки. Он резко схватил Нурбану за талию, развернул спиной к себе и грубо прижал её грудью к резному изножью кровати — прямо в паре шагов от безмятежно спящего Селима. Рустем рванул свое белье и без лишних церемоний, со всей своей звериной силой вошел в нее сзади, забирая венецианку глубоко, мощно и безжалостно. Нурбану судорожно выгнулась, её стоны — громкие, влажные, полные греховного экстаза — эхом разносились по султанским покоям. Рустем вколачивал себя в неё с яростным наслаждением, удерживая её бедра своими мозолистыми руками. Кровать поскрипывала от каждого мощного толчка. В один момент от сильного толчка ложе содрогнулось, и Селим внезапно заворочался. Его глаза полуоткрылись, мутный, пьяный взгляд с трудом сфокусировался на двух сплетенных телах у подножия его постели. — Нурбану... Рустем?.. Что... что происходит?.. — пробормотал шехзаде, пытаясь приподняться. Любовники даже не подумали отстраниться друг от друга. Рустем лишь крепче прижал Нурбану к дереву, сделав еще один глубокий толчок, а венецианская ведьма, искусно сохраняя хладнокровие, обернулась к Селиму и ласково, убаюкивающе зашептала: — Спи, мой повелитель... Это всего лишь сон. Тебе снится твоя великая империя и твои верные слуги. Закрой глаза, любовь моя, спи... Дурман вина и снотворного сделал свое дело. Селим удовлетворенно выдохнул, его голова снова тяжело упала на шелковые подушки, и он окончательно провалился в небытие. Рустем хищно улыбнулся прямо в губы Нурбану и с глухим, торжествующим рыком завершил их безумное соитие, изливая весь свой горячий сок на её бедра прямо перед спящим будущим падишахом. Пока в султанских покоях царил порок, в Мраморном дворе разыгралась настоящая драма. Михримах-султан, чей разум годами находился под воздействием фиолетового опиата Нурбану, внезапно пришла в себя. То ли лекари ошиблись с пропорциями в последней порции отвара, то ли сильный материнский инстинкт оказался сильнее яда — но пурпурный туман в её голове внезапно рассеялся, возвращая Луноликой госпоже былую проницательность и остроту ума Хюррем-султан. Михримах проснулась среди ночи в холодном поту. Поняв, что её дочь, четырнадцатилетняя Айше Хюмашах, снова тайно сбежала из своих покоев, султанша, накинув плащ, лично отправилась в дальний сад Топкапы. Пройдя мимо кипарисовых аллей к заброшенному розарию, Михримах замерла у мраморного павильона. Сквозь полуоткрытые двери, залитые лунным светом, она увидела зрелище, которое заставило её кровь заледенеть. Её чистокровная, законная дочь Айше Хюмашах лежала на кушетке, раскинув ноги, а над ней, тяжело дыша, нависал пятнадцатилетний Эмир. Тайный сын Рустема и Хатидже-султан неистово, по-мужски властно овладевал молодой принцессой. Айше судорожно вздыхала, впиваясь ногтями в его крепкие плечи и упиваясь этой запретной страстью, даже не подозревая, что делит постель со своим родным братом по отцу. Михримах почувствовала, как внутри неё взрывается вулкан дикой, первобытной ярости Османов. Ее лицо перекосилось от гневной гримасы, пальцы судорожно сжались. Она поняла всё: Рустем осквернил её дом, её кровь, а теперь их собственные дети погрязли в чудовищном инцесте под самым носом у гарема. — Выродки... — хрипло выдохнула Михримах, готовая ворваться в павильон и лично задушить обоих. Но фиолетовое зелье венецианской ведьмы, долгое время копившееся в её организме, не ушло бесследно. От сильнейшего эмоционального потрясения в висках султанши застучала невыносимая, раскаленная боль. Пурпурный туман, словно послушный пес Нурбану, снова резко и безжалостно окутал её сознание. Дикая ярость Михримах мгновенно начала гаснуть, сменяясь привычной, сонной апатией. Остекленевший взгляд Луноликой госпожи снова стал ровным, пустым и безвольным. Она вяло опустила руки, повернулась и покачивающейся походкой побрела обратно во дворец, полностью забыв, что только что видела греховное соитие своих детей. Заговор крови Рустема и хитрость Нурбану снова устояли, унося тайну инцеста в новую, еще более мрачную и кровавую главу истории Дивана. Весной 1566 года великая эпоха подошла к своему финалу. Султан Сулейман Хан скончался в своем походном шатре, измученный затяжной болезнью, подагрой и невидимым, медленным ядом венецианской ведьмы, который Рустем-паша ежедневно приказывал подсыпать в его чечевичный суп. Великий правитель мира ушел, оставив огромную империю на растерзание темным силам, захватившим Топкапы. Гонцы Второго визиря Хюсрева-паши доставили весть в Кютахью быстрее ветра. Шехзаде Селим немедленно прибыл в Стамбул. Под громкие крики янычар и звон оружия Великий визирь Рустем-паша лично возложил на голову Селима султанский кавук, провозгласив его новым падишахом Османской империи. Новый султан, слабый, безвольный и погрязший в пьянстве, даже не догадывался, что его корона — это лишь легальный щит для безумного заговора его фаворитки и его зятя. В первую же ночь после официальной коронации главные покои повелителя мира, где еще недавно молился и страдал Сулейман, превратились в притон дикого, греховного порока. Селим, упившийся до беспамятства кипрским вином в честь своего восхождения на престол, спал глубоким, мертвецким сном в дальнем углу на софе. А прямо на огромном, роскошном султанском ложе, застеленном золотой парчой, Рустем-паша и Нурбану-султан праздновали свой абсолютный, чудовищный триумф. Венецианка сбросила с себя все одежды, оставив лишь рубиновые нити, которые врезались в ее разгоряченную, гладкую кожу. На ней была султанская корона, которую она бесстыдно надела ради этой ночи разврата. Рустем, переполненный хищным азартом и осознанием своей безграничной власти, грубо швырнул Нурбану на шелковые подушки Сулеймана. В эту ночь они превзошли сами себя в изощренности наслаждений, опробовав самые грязные и непристойные позы: Поза хищного обладания: Рустем поставил Нурбану на колени прямо в центре султанской постели, заставив ее прогнуть спину и упереться локтями в подушки. Он вошел в нее сзади, совершая мощные, сокрушительные толчки, от которых тяжелые золотые балдахины ложа содрогались и звенели. Нурбану исступленно стонала, ее крики удовольствия эхом разносились по покоям падишаха. Рустем жестко оттягивал ее роскошные волосы назад, заставляя султаншу выть от изнуряющего экстаза. Поза извращенного трона: Перевернув Нурбану на спину, Рустем усадил ее к себе на колени, лицом к лицу, когда сам сидел по-турецки на султанском матрасе. Венецианка обхватила его мощный торс ногами, и они сплелись в безумном, скором ритме. Нурбану двигалась неистово, царапая ногтями его грудь, пока Рустем глубоко и властно испивал ее губы, забирая все ее дыхание. Поза финального подчинения: На пике страсти Рустем заставил Нурбану лечь на край постели, закинув ее стройные ноги ему на плечи. Ее бедра были полностью обнажены и беззащитны перед его звериной выносливостью. Великий визирь совершил последние, самые глубокие толчки, выжимая из молодого тела венецианки всю влагу. С глухим, торжествующим рыком Рустем резко выдернул себя и излил весь свой бурный, обжигающий горячий сок прямо на султанскую корону, покоившуюся на груди Нурбану, и на ее живот. Венецианская ведьма порочно улыбнулась, слизывая капли с золота, празднуя их общую, кровавую победу над Династией. На следующее утро, умывшись и приведя себя в порядок, Рустем и Нурбану встретились в канцелярии Дивана. Хюсрев-паша передал Великому визирю новые отчеты, но венецианку волновало другое. Ее шпионы из гарема доложили, что Михримах-султан ночью ходила в сад и едва не устроила скандал, застав Айше Хюмашах и Эмира. Дурман на мгновение отступил, и Луноликая госпожа едва не разрушила всю их паутину. Нурбану подошла к Рустему, ее глаза сузились, превратившись в две черные щели: — Твоя праведная Михримах приходит в себя, Рустем. Ее материнский инстинкт Хюррем слишком силен. Прошлой ночью она видела твоих детей в розарии. Если она вспомнит всё до конца и пойдет к Селиму или янычарам — нам обоим конец. Рустем нахмурился, его пальцы сжали рукоять сабли: — Что ты предлагаешь, ведьма? — Лекарь Якуб-эфенди по моему приказу уже приготовил новый, концентрированный фиолетовый нектар, — со зловещей улыбкой прошептала Нурбану, доставая из складок платья массивный флакон с густой, темной жидкостью. — Мы увеличим дозу втрое. Мы будем подливать это в ее утренний шербет каждый день. Этот яд больше не оставит ей шансов на проблески разума. Михримах навсегда погрузится в пучину безумия. Она превратится в слабоумную, пускающую слюни куклу, которая будет лишь тихо сидеть в углу своих покоев, не помня ни своего имени, ни греха своей дочери. Мы похороним ее заживо в ее собственном теле. Рустем взял флакон, его лицо оставалось холодным и непроницаемым. Михримах была его женой, но власть и порочная страсть к Нурбану были дороже. Он кивнул, одобряя этот страшный приговор для Луноликой госпожи. Уже к вечеру Михримах-султан, выпив кубок, приготовленный служанками Нурбану, навсегда потеряла свой великий разум. Ее глаза остекленели, с губ сорвался бессвязный лепет, и она покорно опустилась на ковер, превратившись в вечную, безумную узницу Топкапы. Великий визирь Рустем-паша и султанша Нурбану окончательно стерли с лица земли всех своих врагов, став абсолютными, теневыми богами великой империи, чьи грязные тайны и чудовищные грехи были надежно скрыты во тьме гарема. Прошло еще пять лет. Правление султана Селима II вошло в историю как эпоха беспробудного хмеля и скрытого террора. Шехзаде Селим дряхлел от вина, Михримах-султан безмолвной, слабоумной тенью угасала в запертых покоях Мраморного дворца, а реальные бразды правления держал в своих руках нерушимый тандем: Великий визирь Рустем-паша и Хасеки Нурбану-султан. Их тайный, порочный союз, скрепленный сотнями безумных ночей прямо на глазах у пьяного султана, привел к новому, невиданному доселе витку дворцового кощунства. Нурбану забеременела от Рустема. Плод их изощренной, многолетней похоти рос в её чреве, и ради абсолютной власти венецианская ведьма решилась на самый дерзкий подлог в истории Османов. Она окружила Селима ласками, опоила его дурманящими винами и внушила слабому падишаху, что этот ребенок — его законный наследник, который в будущем должен унаследовать трон империи. Рустем тайно упивался этим триумфом: его кровь, бастард, зачатый в грехе с венецианкой, со временем должен был официально сесть на престол великого государства. Но они забыли, что старые грехи всегда возвращаются, чтобы собирать кровавую жатву. Эмиру исполнилось двадцать лет. Он превратился в статного, широкоплечего воина с леденящим взглядом темных глаз, в которых горел опасный огонь его матери Хатидже и расчетливый ум его отца Рустема. Парень прекрасно владел саблей, а янычары, охранявшие дальние рубежи, видели в нем прирожденного лидера. В уединенном особняке под Стамбулом верный человек Великого визиря, стареющий Азиз-ага, лежал на смертном одре. Мучимый угрызениями совести перед лицом скорой кончины, старик подозвал Эмира к себе и слабеющей рукой сжал его запястье. — Эмир... сын мой... пришло время узнать правду, — хрипло заговорил Азиз-ага, выплевывая кровь. — Ты — не сирота из Эдирне. Твоя мать — Хатидже-султан, родная сестра султана Сулеймана. А твой отец... твой истинный убийца и палач... это Великий визирь Рустем-паша. Он взял твою мать силой, растоптал её гордость, а затем... задушил её шелковым шнуром вместе с Хюррем, выставив безумной, чтобы занять пост визиря. Он превратил тебя в скрытое оружие, а сам предает империю каждую ночь с этой венецианской ведьмой Нурбану. В эту секунду мир Эмира перевернулся. Всё его детство, все тайные визиты Рустема, скрытность Азиза — всё сложилось в единую, чудовищную и грязную картину. Лицо юноши исказилось от дикой, первобытной ярости Династии. Его отец был чудовищем, убившим его мать. Но самым страшным ударом стало осознание другого факта: Айше Хюмашах-султан — прекрасная принцесса, с которой он годами предавался безумному, исступленному эротическому греху в заброшенных садах Топкапы, — была его родной сестрой по отцу. Эмир закрыл глаза, его тело содрогалось от смеси отвращения, боли и закипающей жажды крови. Но разум Рустема, текущий в его жилах, быстро взял верх над эмоциями. Он не побежал к султану. Он замышлял переворот. Жестокий, беспощадный переворот, который сотрет Рустема и Нурбану в порошок. И главным орудием в этой игре должна была стать сама Айше Хюмашах. Поздней ночью Эмир тайно проник в Мраморный дворец, в личные покои Айше Хюмашах. Девятнадцатилетняя султанша, истомленная ожиданием своего тайного любовника, бросилась к нему на грудь, сбрасывая шелковые сорочки и готовая к привычным, жестким ласкам. — Эмир... ты заставил меня ждать, — порочно прошептала она, пытаясь расстегнуть его воинский пояс. Но Эмир жестко перехватил ее руки, прижимая принцессу к мраморной колонне. Его взгляд был настолько холодным и страшным, что Айше испуганно замерла. — Слушай меня внимательно, Хюмашах, — леденящим тоном произнес он, приближая свое лицо к ее уху. — Наша страсть была проклята с самого начала. Рустем-паша — мой отец. Твой отец — мой отец. Мы с тобой — брат и сестра, рожденные от одного волка. Айше Хюмашах ошеломленно сделала шаг назад, ее лицо побледнело, а из груди вырвался судорожный вздох ужаса. Инцест, в котором они погрязли, ударил по ее сознанию, но Эмир не дал ей упасть в обморок. Он с силой встряхнул ее за плечи. — Наш общий отец — чудовище, — жестко чеканил Эмир. — Он задушил мою мать Хатидже, он превратил твою мать Михримах в безумную, пускающую слюни куклу с помощью ядов Нурбану. Прямо сейчас Нурбану носит под сердцем бастарда от Рустема, собираясь посадить его на трон Османов. Они уничтожили всю нашу семью, Хюмашах! Ты хочешь оставаться марионеткой в их грязных руках или поможешь мне вырезать это гнездо разврата?! Взгляд Айше Хюмашах изменился. Шок от инцеста мгновенно переплавился в ту самую зловещую, мстительную ярость Хюррем-султан и Михримах. Она посмотрела на своего брата и любовника, и на ее губах появилась хищная улыбка: — Я помогу тебе, Эмир. Я открою тебе потайные ходы Дивана. Я сама впущу твоих верных янычар в покои Нурбану. Мы заставим их захлебнуться в собственной крови. Они закрепили свой безумный, греховный союз долгим, прощальным поцелуем — поцелуем брата и сестры, которые отныне вели войну против собственных создателей. Эмир действовал стремительно. Используя золото, оставленное Азизом-агой, и авторитет среди янычар, недовольных пьянством Селима, он тайно собрал отряд преданных воинов, готовых к штурму Топкапы. Айше Хюмашах передала ему ключи от восточных ворот и потайных коридоров канцелярии Великого визиря. В ночь на пятницу, когда Рустем и беременная Нурбану в очередной раз уединились в кабинете визиря, празднуя скорый указ Селима о признании будущего ребенка наследником, двери кабинета с грохотом разлетелись в щепки. В комнату ворвался Эмир с обнаженной саблей, а за его спиной стояли десятки вооруженных янычар. Зал Махмуд-ага, попытавшийся загородить дорогу хозяину, не успел даже взмахнуть топором — Эмир точным, молниеносным ударом рассек ему горло, и верный палач Рустема замертво рухнул на ковер, оставаясь в сознании. Рустем-паша вскочил из своего кресла, его рука потянулась к оружию, но он замер, увидев лицо вошедшего юноши. — Эмир?.. — ошеломленно произнес Великий визирь, впервые в жизни теряя хладнокровие. Нурбану-султан, испуганно прижимая руки к своему округлившемуся животу, отступила к стене. Из-за спин янычар медленно вышла Айше Хюмашах. Она подошла к креслу отца и с презрением швырнула на стол флаконы с фиолетовым ядом, которые нашла в покоях Нурбану. — Ваша игра окончена, Паша, — зловеще произнес Эмир, шагая вперед. — Пришло время платить по счетам. За Хатидже-султан. За Михримах. За всю Династию, которую вы осквернили своей грязной похотью. Рустем посмотрел на сына, затем на дочь, и на его лице внезапно появилась его фирменная, хищная ухмылка. Даже перед лицом смерти Великий визирь империи оставался верен своему азартному духу. Он понял, что его собственные дети переиграли его, ведомые его же кровью. — Отличная работа, Эмир... — тихо произнес Рустем, опуская саблю. — Ты истинный сын своего отца. Ты взял то, что хотел. Янычары грубо скрутили Рустема и Нурбану. Великий заговор конюшего и венецианской ведьмы, длившийся десятилетиями, рухнул под ударом их собственного порочного наследия. Торжествующий взгляд Эмира уже скользил по лицу поверженного отца, когда тишину ночного коридора разорвал оглушительный, громоподобный хлопок. Один из янычар, стоявших за спиной юноши, рухнул на ковер с развороченной грудью. Воздух мгновенно наполнился едким пороховым дымом. Из темноты прохода, держа в руках дымящееся, инкрустированное золотом оружие, вышел постаревший, но сохранивший былую хватку Второй визирь Хюсрев-паша. В его руках был новейший кремнёвый мушкет европейской разработки — секретное нарезное оружие с феноменальной скорострельностью и точностью, чертежи которого Хюсрев и Рустем тайно выкупили у венецианских мастеров за колоссальные деньги. Таких мушкетов во всей империи было всего два. Не дав бунтовщикам опомниться, Хюсрев-паша молниеносно перезарядил потайной затвор и сделал еще два залпа. Пули свинцовым градом прошили тела янычар, шедших за Эмиром. — За Великого визиря! За Династию! — прогремел грозный голос, и в разбитые двери ворвался Третий визирь Соколлу Мехмед-паша. Соколлу двигался как разъяренный лев. Его тяжелая дамасская сабля со свистом рассекала воздух, одним ударом разрубая доспехи и головы оставшихся янычар. За считаные минуты весь отряд Эмира был полностью нейтрализован: часть замертво легла на залитый кровью ковер канцелярии, а оставшихся Хюсрев и Соколлу хладнокровно пристрелили и изрубили на месте. Прежде чем Эмир успел вскинуть саблю, мощный удар приклада мушкета Хюсрева обрушился ему на затылок. Юноша упал на колени, истекая кровью. В ту же секунду гвардейцы Соколлу жестко скрутили Айше Хюмашах, заламывая ей руки за спину. Рустем-паша медленно выпрямился, поправляя свой парадный кафтан. На его губах снова заиграла леденящая, хищная улыбка. Он подошел к Хюсреву и одобрительно похлопал своего старого соратника по плечу. — Отличная работа, Хюсрев, Соколлу, — негромко произнес Рустем, и его взгляд, полный презрения, упал на связанных детей. — Они думали, что их волчьи зубы уже достаточно окрепли, чтобы перекусить горло вожаку. Но они забыли, кто их вырастил. Нурбану-султан, тяжело дыша, медленно опустила руки от своего беременного живота. Ее испуг мгновенно сменился яростным, ведьминским торжеством. Она подошла к Айше Хюмашах и с силой ударила ее по лицу, заставляя молодую султаншу выплюнуть кровь. — Вы хотели поднять бунт в моем дворце? — порочно прошипела Нурбану, глядя на Эмира и Айше. — Вы хотели пролить нашу кровь? Паша… они заслуживают не просто плахи. Смерть от топора — это слишком благородно для тех, кто погряз в инцесте и посмел пойти против нас. Мы устроим для них такое наказание, которое они запомнят до своего последнего, позорного вздоха. Наказание, которое растопчет их души перед тем, как их тела сгниют в земле. Рустем и Нурбану решили устроить для бунтовщиков показательную расправу, наполненную самым кощунственным, пошлым и аморальным подтекстом, чтобы окончательно сломать их гордость и превратить их собственную запретную страсть в орудие пытки. Поздней ночью, когда трупы янычар были вынесены, кабинет Великого визиря был заперт изнутри. Хюсрев-паша и Соколлу Мехмед-паша встали на страже у дверей, охраняя страшную тайну этой ночи. Рустем-паша вальяжно сел в свое массивное визирьское кресло. Рядом с ним, на подлокотнике, устроилась беременная Нурбану, лениво перебирая рубиновые нити на своих пальцах. По их приказу гвардейцы сорвали с Эмира и Айше Хюмашах всю одежду, оставив брата и сестру полностью обнаженными и беззащитными посреди комнаты. — Вы так сильно жаждали друг друга в заброшенном розарии, не так ли? — леденящим, глумливым тоном заговорил Рустем, глядя на своего бастарда и законную дочь. — Вы упивались своим греховным инцестом, думая, что обманываете меня. Что ж... Раз вы так любите плотский грех, вы будете совершать его прямо сейчас. На наших глазах. Но теперь это будет не тайное свидание, а ваше позорное клеймо. Эмир яростно рванулся вперед, его глаза налились кровью: — Чудовище! Она твоя дочь! Я твой сын! Убей нас, но не смей... — Замолчи, щенок! — рявкнул Рустем, и по его знаку Зал Махмуд, у которого, оказывается, лишь слегка была оцарапана шея, силой швырнул Эмира на ковер, прижав его к ногам Айше. Порочный приказ Великого визиря и Валиде был беспрецедентен в своей жестокости. Под дулами мушкетов Хюсрева и под прицелом сабли Соколлу, Эмир и Айше Хюмашах были вынуждены прямо на полу, у подножия визирьского кресла, предаться исступленному, грязному соитию на глазах у своих родителей. Это была изощренная психологическая казнь: их былая запретная страсть превратилась в кошмар, пропитанный стыдом, слезами и унижением. Айше Хюмашах рыдала, кусая губы, пока ее брат, содрогаясь от ненависти к отцу и бессилия, выполнял приказы Рустема, сменяя позы под порочные комментарии и зловещий смех Нурбану. Рустем и Нурбану упивались этим зрелищем. Венецианка, распаляясь от вида грязного судилища, медленно опустилась к паху Рустема прямо в его кресле, лаская его и заставляя его плоть снова налиться свинцом. Великий визирь империи властно удерживал Валиде за волосы, пока внизу его собственные дети плакали от позора. Когда изнурительный, принудительный грех Эмира и Айше был завершен, и они обессиленно лежали в грязи и крови на ковре, Рустем поднялся. Он подошел к ним, тяжело дыша после ласк Нурбану, и с глухим рыком излил весь свой горячий сок прямо на переплетенные тела своих поверженных детей, окончательно оскверняя их своим триумфом. — Завтра на рассвете, — холодно произнес Рустем, вытирая руки шелковым платком, — Эмир будет тайно задушен в подземелье Хюсревом-пашой, а его тело исчезнет в Босфоре. А ты, Айше... ты вернешься в свои покои и до конца дней будешь сидеть рядом со своей слабоумной матерью Михримах, умываясь слезами этого позора. Вы хотели забрать мою власть, но в итоге отдали мне остатки своей чести. Нурбану-султан порочно улыбнулась, поглаживая свой живот, в котором рос будущий наследник империи. Великий заговор визиря и венецианки выдержал последнее, самое страшное испытание. Они перешагнули через собственных детей, пролили кровь янычар и укрепили свою безграничную, греховную власть над Османской империей на поколения вперед, оставаясь абсолютными и безнаказанными богами Топкапы.