Династия на коленях

Ливень стеной обрушился на Стамбул, словно пытаясь смыть ту бесконечную грязь, порок и кровь, в которых утонул султанский дворец Топкапы. Но у гнилого семени, посеянного Рустемом-пашой и Нурбану-султан, уже не было обратного пути. Их абсолютная, безраздельная власть требовала завершения последней, самой страшной жатвы. В самом глубоком, сыром подземелье под канцелярией Дивана пахло могильным холодом и факельным чадом. Двадцатилетний Эмир, скованный тяжелыми кандалами по рукам и ногам, сидел на каменном полу. На его лице, испачканном грязью и кровью после ночного аморального судилища, все еще горел взгляд Хатидже-султан — гордый, непокорный, но уже обреченный. Тяжелая железная дверь со скрипом отворилась. В камеру вошел Второй визирь Хюсрев-паша. В его руках тускло поблескивал черный шелковый шнур. Хюсрев, прошедший с Рустемом через десятилетия интриг, казней и заговоров, был бесконечно, собачьи предан своему Великому визирю. Для него приказ друга был священным законом. — Твой отец передает тебе прощальный указ, мальчик, — тихо, со стальным хладнокровием произнес Хюсрев, накидывая петлю на пальцы. — Ты неплохо дрался. Но вожак в этой стае может быть только один. Эмир рванулся вперед, звеня цепями, пытаясь плюнуть в лицо палачу, но Хюсрев-паша действовал молниеносно. Он резко зашел со спины, захлестнул шнур на шее бастарда и со всей силы потянул на себя, упираясь коленом в его позвоночник. Эмир судорожно хрипел, его пальцы царапали камни пола, а в глазах лопались кровавые сосуды. Через несколько минут исступленной борьбы тело тайного сына Хатидже обмякло. Хюсрев хладнокровно убрал шнур, завернул труп в тяжелый ковер и приказал страже сбросить его на самое дно Босфора. Последний свидетель греха из прошлого исчез навсегда. На рассвете у ворот Мраморного дворца стояла закрытая траурная карета. Зал Махмуд-ага, чью шею стягивала наспех наложенная повязка, скрывавшая порез от сабли Эмира, лично руководил погрузкой. Рана лишь сильнее разозлила верного пса Рустема — его лицо напоминало маску свирепого демона. Гвардейцы грубо вывели из ворот Айше Хюмашах. Молодая принцесса была полностью сломлена: ее глаза, когда-то горевшие гордостью Хюррем, теперь были пустыми и выплаканными, а тело мелко дрожало после позорного соития на глазах у родителей. Вслед за ней служанки тащили безумную, пускающую слюни Михримах-султан, которая бессвязно лепетала что-то про фиолетовый нектар, не понимая, что происходит вокруг. — Шевелитесь, госпожи, — прорычал Зал Махмуд, толкая Айше в спину рукоятью топора. — Ваш новый дом в Старом дворце Бурсы заждался вас. Будете гнить там до конца дней вместе со своим безумием, и никто в империи больше не вспомнит ваши имена. Двери кареты захлопнулись, колеса застучали по мокрой мостовой. Законная жена и дочь Рустема были заживо похоронены в вечной ссылке, оставляя его Диван и постель свободными от прошлого. Спустя несколько месяцев, когда Селим II окончательно превратился в безвольную марионетку, Нурбану-султан решила, что время его правления затянулось. Рожденный в грехе бастард от Рустема уже подрос и окреп, а Селим лишь переводил дорогую казну на кипрские вина. В ночь на четверг султан Селим, пошатываясь от очередной порции крепкого хмеля, вошел в свой личный, богато украшенный хаммам. Нурбану-султан шла следом, её прозрачные изумрудные шелка плавно скользили по мокрому мрамору. Она сама поднесла ему последний кубок, в который лекарь Якуб по её приказу добавил концентрированный яд, вызывающий мгновенную остановку сердца при перегреве. Селим жадно осушил кубок и шагнул на скользкий бортик бассейна. В ту же секунду его сердце судорожно сжалось. Глаза султана расширились от ужаса, он потерял равновесие и с тяжелым грохотом упал, ударившись головой о мраморную плиту, после чего его тело соскользнуло в горячую воду. Нурбану даже не шелохнулась, чтобы позвать на помощь. Она с порочной, леденящей улыбкой стояла у бассейна, наблюдая, как из раны на голове Селима по воде расплывается багровая лента, а его дыхание прекращается. Лекари наутро официально объявили Дивану, что падишах скончался от несчастного случая, поскользнувшись в бане из-за пьянства. Нурбану-султан официально надела черные траурные одежды Валиде и стала единоличной, законной хозяйкой всего султанского гарема. Но ее главный, самый изощренный заговор был еще впереди. Настоящего шехзаде Мурада — законного сына, которого она родила от Селима еще много лет назад во время его пребывания в санджаке Манисы, — Нурбану тайно, под покровом ночи отправила с верными людьми далеко-далеко, на самые дальние окраины империи. Мальчику стерли память, дали простое имя и отдали на воспитание в захудалую крестьянскую семью, чтобы он до конца дней рос обычной, серой жизнью, пахал землю и навсегда забыл о своем великом происхождении. А на освободившийся султанский престол великой Османской империи Валиде Нурбану-султан и Великий визирь Рустем-паша посадили своего подросшего бастарда. Мальчик, зачатый в ходе их сотен порочных и греховных ночей на визирьском кресле, официально принял присягу под именем султана Мурада III. Он был статным, жестоким и имел тот самый пронзительный, хищный взгляд своего истинного отца — Рустема. Поздней ночью, когда празднование коронации завершилось, в главных покоях падишаха у огромного окна, выходящего на Босфор, стояли двое. Валиде Нурбану-султан, облаченная в парчу и бриллианты, и Великий визирь Рустем-паша. Внизу, на султанском ложе, отдыхал их новоиспеченный сын-падишах. Рустем подошел к Нурбану сзади, его мощные руки властно легли на ее талию, прижимая ее к своей груди. Его пальцы бесстыдно скользнули под дорогие шелка, сжимая ее бедра. — Мы сделали это, ведьма… — хрипло, с диким торжеством прошептал Рустем ей в самые губы. — Моя кровь теперь течет в жилах самого султана. Вся эта империя отныне принадлежит нашему роду. Нурбану порочно улыбнулась, откидывая голову на его крепкое плечо и обвивая его шею руками: — Мы выжгли их Династию дотла, Рустем. Мы перешагнули через Хатидже, Хюррем, Мустафу, Баязида и Селима. Мы растоптали наших собственных детей. И теперь этот трон — наш законный трофей. Великий визирь империи грубо развернул Валиде-султан к себе и впился в ее губы жестким, победным поцелуем прямо под сводами султанских покоев. Круг интриг, мести и грязного греха замкнулся их абсолютной, вечной и самой чудовищной победой в истории Топкапы. Конюший и венецианская ведьма стали истинными, теневыми богами Османской империи, и их кровавое семя отныне правило миром, надежно похоронив правду во тьме веков. Ночь четверга опустилась на Стамбул, укрыв Топкапы тяжелым бархатом темноты. В султанских покоях царила мертвая тишина: юный Мурад III, рожденный в грехе бастард Рустема и Нурбану, спал крепким сном на золотых матрасах под охраной немых стражников у дверей. Новый падишах империи, чье восхождение стоило жизни стольким наследникам Османов, даже не догадывался, какое безумие разворачивалось в нескольких шагах от его ложа. Тяжелые резные двери, ведущие на огромный султанский балкон, были плотно занавешены парчовыми портьерами. На самом балконе, высоко над черной бездной Босфора, воздух казался раскаленным от безумной похоти и удушающего запаха редких венецианских масел. На мраморном столике стояли два пустых кубка. Накануне Нурбану-султан приготовила особое, запретное зелье, рецепт которого она вывезла с венецианских островов. Это был концентрат из редких афродизиаков, корня мандрагоры и испанской мушки, который действовал в несколько раз мощнее современной Виагры. Жидкость мгновенно разгоняла кровь по жилам, увеличивая мужскую силу, выносливость и женскую чувствительность до предела. Сердца любовников бешено колотились, а их тела ломились от невиданного, дикого возбуждения, которое уже физически невозможно было сдерживать. Рустем-паша стоял у самого края мраморных перил балкона. На нем не было ничего, кроме шелковых шаровар, его мощный торс Великого визиря блестел от пота в лунном свете. Под действием зелья его мужское достоинство налилось каменной, свинцовой тяжестью, требуя немедленного и жесткого обладания. Нурбану-султан плавной, кошачьей походкой подошла к нему сзади. На ней не было ни единой нити одежды — Валиде-султан полностью сбросила парчу, оставшись лишь в рубиновых нитях, которые от бешеного прилива крови казались багровыми на ее бледной, горячей коже. На ее голове все так же победоносно сверкала султанская корона, легонько подрагивая от ее прерывистого дыхания. — Мой Паша… — хрипло, порочно прошептала венецианка, прижимаясь своими налившимися грудями к его крепкой спине и запуская ладони в его пах. — Наша кровь кипит. Я хочу, чтобы ты взял меня прямо здесь, над этим проклятым городом, который мы завоевали. Рустем издал дикий, звериный рык. Зелье Нурбану окончательно стерло в нем остатки самообладания Великого визиря. Он резко развернул ее, подхватил Нурбану под бедра и с силой усадил прямо на широкие мраморные перила балкона — так, что за ее спиной зияла смертельная стометровая пропасть Босфора. Венецианка широко раздвинула ноги, обвивая ими его мощную талию, и Рустем без малейших прелюдий, одним сокрушительным толчком вошел в нее до самого основания, беря ее глубоко, грубо и властно. Нурбану вскрикнула от острой, обжигающей волны удовольствия, которая мгновенно затопила ее чрево. От невиданной мощности афродизиака они полностью потеряли контроль над своими языками. Сдерживать стоны и грязные слова было уже выше их сил. Прямо над спящим сыном-султаном, под покровом ночи, они предались самым неприличным и порочным разговорам: — Да, Рустем… Трахни свою Валиде-султан! Вколачивай в меня свой гигантский набухший член! — бесстыдно и громко стонала Нурбану, царапая ногтями его плечи и спину. — Мы вырезали всю их Династию! Ты — мой господин, мой дикий палач! Возьми мою венецианскую щель, возьми её всю! — Ты — моя султанская шлюха, Нурбану! — хрипел Рустем, его голос сорвался на рык, пока он совершал мощные, исступленные движения, от которых мраморные перила балкона, казалось, вибрировали. — Посмотри на этот дворец, посмотри на своего Селима в могиле! Я трахаю хозяйку империи прямо на султанском троне, и никто не смеет мне возразить! Ты моя рабыня в этой постели, ведьма! Ты будешь принимать меня столько, сколько я захочу! Они сменяли позы прямо на краю балкона с безумной, неуемной выносливостью: Рустем вколачивал себя в нее, пока Нурбану балансировала на грани жизни и смерти над бездной, упиваясь этим диким адреналином и грязными ласками мужа. Развернув её спиной к себе, Рустем прижал Нурбану грудью к холодному камню стены дворца. Он брал ее сзади, жестко оттягивая ее роскошные волосы и корону назад, заставляя султаншу выть от изнуряющего, непристойного удовольствия и выкрикивать самые порочные ругательства. Каждый мощный, сокрушительный толчок Рустема буквально вколачивал венецианку в вековой мрамор. Под действием разгоняющего кровь зелья его плоть стала раскаленной, как железо в кузне, а чувствительность Нурбану обострилась до болезненного, сумасшедшего предела. Влажный, шлепающий звук их тел, сливающихся в едином, бешеном ритме, эхом разносился над ночным Босфором. Рустем намертво зафиксировал ее бедра своими тяжелыми, мозолистыми руками, оставляя на нежной коже багровые синяки. Отказываясь от напускного величия, Валиде-султан исступленно выла, кусая собственные пальцы, пока корона на ее голове ходила ходуном. Возбуждение перелилось через край, вырываясь наружу самой грязной, непристойной бранью, на которую только была способна бывшая рабыня: — Да, блядь, Рустем! Трахни меня еще жестче, порви меня, сука! — кричала Нурбану, задыхаясь и выгибая спину, пока рубиновые нити на ее ягодицах лопались одна за другой от его дикого напора. — Кончай в свою Валиде, еби хозяйку этого чертова гарема! О боги, как же это охуенно… Глубже, Паша, еби меня до самой смерти! Рустем, чей разум окончательно помутился от запаха ее пота и обжигающего лона, лишь сильнее стиснул зубы. Из его груди вырывался хриплый, животный рык. Он рванул ее за волосы еще сильнее, заставляя Нурбану запрокинуть голову назад, и зашептал ей прямо в ухо, не стесняясь в выражениях: — Ты моя султанская девка, Нурбану! Обычная похотливая блядь, которую я шлюхую прямо на глазах у всей империи! Мне поебать на твои титулы, ты будешь сосать и течь под моим хуем столько, сколько я захочу! Смотри на меня, сука, смотри, кто тебя имеет! — Твой… твой хуй правит этим миром, Рустем! — исступленно стонала венецианская ведьма, оборачивая к нему бледное лицо с пьяными, дикими глазами. — Давай, еби меня сильнее, я хочу чувствовать, как ты кончаешь внутри! Еби свою королеву, мой верный палач! Рустем перехватил её под живот, приподнимая и задавая финальный, убийственный темп. Толчки стали настолько частыми и глубокими, что Нурбану уже не могла членораздельно кричать — из ее рта вырывался лишь бессвязный, грязный лепет, перемешанный со стонами нечеловеческого экстаза. Зелье выжимало из их тел последние соки, превращая соитие Великого визиря и Валиде в безумный, первобытный ритуал абсолютной власти и грязного порока, где маски благородства были содраны и растоптаны на мокром мраморе султанского балкона. Ближе к рассвету, когда действие венецианского зелья подошло к своему пику, тела любовников дрожали от изнеможения и нечеловеческого экстаза. Рустем совершил последние, самые глубокие толчки, выжимая из Нурбану последние стоны. С глухим, торжествующим рыком Великий визирь резко выдернул себя на самом пике финала. Бурный, обжигающий и обильный сок Рустема, подогретый мощным афродизиаком, хлынул белыми каплями прямо на золотую султанскую корону, на грудь и лицо тяжело вздыхающей Нурбану. Венецианская ведьма, тяжело и часто дыша, порочно улыбнулась. Она медленно собрала пальцами его горячие капли со своего тела и слизала их до последней крошки, преданно заглядывая Рустему прямо в глаза. Когда первые лучи солнца начали окрашивать Босфор в багровые тона, Рустем-паша и Валиде Нурбану-султан стояли на балконе, тяжело дыша и глядя на просыпающийся Стамбул. Их тела были покрыты следами безумной страсти, рубиновые нити были порваны, а султанская корона испачкана их грехом. Они доказали друг другу свою абсолютную, чудовищную силу. Двое теневых богов империи Османов перешагнули через все законы человеческие и божественные, закрепив свою вечную, грязную и кровавую власть над миром этой безумной ночью на султанском балконе Топкапы.