Я и моя (нормальная) семья

      Бекон не жарился. Гарри гипнотизировал его взглядом, параллельно успевая думать о том, какой же сегодня ужасный, кошмарный, абсолютно отвратительный день, но бекону было по барабану. Он вроде бы и шипел на сковородке, но это никак не отражалось на его девственно-бледном виде.       Тетя Петунья сервировала обеденный стол: четыре фарфоровые тарелки, равноудаленные друг от друга и от центра; четыре стакана с соком, налитым ровно до графичной стеклянной выпуклости, после которой стакан чуть расширялся в диаметре; ваза с белыми лилиями посередине – ровно посередине, на пересечении диагоналей.       Гарри смотрел на бекон. Бекон был бледен.       Тетя Петунья переставила подарки таким образом, чтобы свертки из глянцевой бумаги чередовались со свертками из матовой бумаги в шахматном порядке и образовывали пирамидку, основание которой покоилось аккурат в рамках пушистого белого ковра.       Гарри смотрел на бекон. Бекон был бледен.       Тетя Петунья вышла из гостиной, чтобы почти сразу же в нее вернуться, уже таща под руку уткнувшегося в газету дядю Вернона, и посадила того за стол.       Гарри смотрел на бекон. Бекон был бледен.       Тетя Петунья снова вышла, и снова вернулась (не так быстро, как в первый раз), ведя перед собой Дадли и закрывая ему глаза руками. К шипению бекона добавились тяжелое пыхтение Дадли и выводимое уверенным голосом тети «с днём рожденья тебя, с днем рожденья тебя».       Гарри смотрел на бекон. Бекон был бледен.       Тетя Петунья радостно подсказывала Дадли, сколько подарков включают в себя все ярусы пирамидки (37 подарков). – 37 ПОДАРКОВ?! – возопил Дадли. Гарри от неожиданности вздрогнул и обернулся на кузена. – Мы купим тебе еще два подарка, сегодня в городе. Как тебе это, малыш? Еще два подарочка. Ты доволен? – быстро нашлась тетя Петунья. Гарри повернулся обратно, чтобы посмотреть на бекон. Бекон был черным.       Гарри шокировано распахнул до этого лениво приоткрытые глаза, пытаясь сопоставить в голове сырое мясо и эти угли на сковородке. – Бекон готов? – раздался позади недовольный голос тети Петуньи.       Бекон был даже излишне готов, поэтому Гарри, сцепив зубы, подхватил сковородку в одну руку, лопатку в другую и, в два шага преодолев расстояние до обеденного стола (в такие моменты главное действовать уверенно), независимо высыпал угольки на тарелку именинника.       Дадли, несколько мгновений смотревший на бекон со странным выражением лица, сдавленно хрюкнул, поспешно роняя вилку и заныривая за ней под стол. Гарри пронзил леденящим взглядом мелко подрагивающие над столом плечи кузена, понимая, впрочем, что Дадли не стоит сейчас его усилий, потому что все силы ему понадобятся на то, чтобы выдержать грядущее противостояние с тетей Петуньей.       Весь образ тети Петуньи дрожал от гнева как дрожат палящие пейзажи пустыни в голливудских фильмах, но голос был тверд и четок: – Что. Это. – Бекон степени прожарки "well done", – с вызовом заявил Гарри, встряхивая длинной непослушной челкой и сверкая из-под нее изумрудными глазами. – Остаешься у миссис Фигг, – отрезала тетя Петунья.

***

– Я тоже хочу мороженое, – мрачно заявил Гарри, не то чтобы даже в надежде на лакомство, а скорее просто из желания не переносить эту несправедливость безропотно. Тетя Петунья сделала удивленное лицо. – Напомни-ка, ты мой любимый ребенок?       Они стояли и переругивались на пересечении сурикатов и западных равнинных горилл: Гарри все-таки взяли в зоопарк, чему он был обязан сломанной ноге миссис Фигг – очень сомнительной бабульки, которую Гарри до сих пор ожидал увидеть по телевизору в эфире криминальной хроники, где удивленные соседи, радующиеся, что их газон попадет в кадр, выдавали бы фразочки вроде «странно, она всегда здоровалась!». – Ну, технически, я занимаю второе место, – Гарри опасно блеснул замотанными изолентой очками. – Технически это также последнее место, – отрезала тетя Петунья, мстительно передавая фруктовый лед Дадли.       Тот уже было скривился, чтобы возразить, но тетя Петунья сделала зверское лицо, и Дадли благоразумно переквалифицировал свое неначавшееся возражение в зевок. – Размазня трусливая, – прокомментировал его жалкое отступление Гарри, когда тетя Петунья с дядей Верноном оказались вне пределов слышимости.       Они всей компашкой медленно смещались в сторону террариума – не осознанно, а следуя воле коллективного разума (перевалило за полдень, солнце было в зените, и бедные туристы, отдавшие за билет беспрецедентные шесть фунтов и теперь вынужденные наслаждаться до последнего пенни, стекались ближе к темноте и сырости).       Дадли одарил его снисходительным взглядом. – Это называется благоразумие, дорогой кузен. И это ответ на вопрос, почему я, а не ты – любимый ребенок. – А я-то думал это как-то связано со степенью родства, – закатил глаза Гарри, вслед за гигантской спиной дяди Вернона спускаясь в павильон с рептилиями.       Дадли пошел искать кого-то «поядовитее», очевидно, на подсознательном уровне ощущая родство с гадюками, а Гарри прильнул к первому попавшемуся свободному стеклу всем телом, пытаясь охладиться. Чувствуя себя героем сказки Андерсена, причем особо трагичным – из тех, которым к бедности доставалась еще и голодуха, и которые обязательно выискивали какую-нибудь донельзя буржуйскую витрину, дышали на стекло и в получившееся окошко глазели на посетителей, чтобы тем было неловко покупать подарки к Рождеству – так вот, чувствуя себя весьма несчастным и несправедливо обделенным, Гарри успешно проассоциировал себя с удавом, явно тоже депрессивно настроенным.       Удав подмигнул ему. Гарри, не задумываясь, подмигнул в ответ. Удав кивнул в сторону дяди Вернона и изобразил трудночитаемое выражение лица. – Понимаю, – охотно заверил Гарри. – Ты… шипишь на змею? Гарри обернулся к Дадли с непередаваемым раздражением. – Да, – ответил он с любезностью, граничившей с хамством. – И как? – заботливо полюбопытствовал Дадли, подойдя к стеклу и с профессорским видом постукав по нему костяшками.       Маленькая девочка, стоявшая по другую сторону террариума, прижалась к стеклу так, что лицо превратилось в блин, нос стал напоминать пятачок, а губы и язык размазались нежно-розовой кляксой, оставляя на стекле мокрые разводы. Мать девочки, обернувшись, в ужасе попыталась ее отколупать, но ребенок не сдвинулся. – Весьма успешно, – отрезал Гарри, усилием воли прекращая пялиться и давая себе обещание полностью игнорировать Дадли. – Я никогда не был в Бразилии, – ни к селу, ни к городу высказался удав, меланхолично смотря куда-то в пространство. – И чего говорит многоуважаемый? – низкоинтеллектуально лыбясь, продолжал докапываться Дадли. – Говорит, что ты идиот, – соврал Гарри, нарушив свой собственный обет молчания и цинично воспользовавшись тем, что удав за себя постоять не мог.       Девочка, наконец оторванная, зашлась диким захлебывающимся криком, пока мать, панически оглядываясь, пыталась заткнуть ей рот ладонями. Из-за этого крик вибрировал и становился похож на боевой клич индейцев.  – Как досадно, – совершенно фальшиво посочувствовал Дадли, – дебют шизофрении в десять ле-…       Он не успел договорить, потому что Гарри вмазал ему по лицу; Дадли, ошарашенный таким бесстрашием перед лицом разницы габаритов, не погнушался ответить и, кажется, они разбили стекло, потому что в следующую секунду опора исчезла, и Дадли, нелепо размахивая руками, провалился в «кропотливо и заботливо воссозданную Лондонским зоопарком экосистему тропических лесов Бразилии», а Гарри, потрясенный, успел от него оттолкнуться и повалился на пол. Удав выполз наружу и, небрежно кинув Гарри «спасибо, амиго», уполз. Гарри проводил его взглядом, задаваясь лишь одним вопросом: у змей есть испанский диалект?

***

– Я не понимаю, неужели мы вот так это проглотим? – не мог смириться Гарри, через каждые два шага с опасностью для жизни выворачивая назад шею, чтобы охватить возмущенным взглядом тетю Петунью, ведущую Дадли к выходу из зоопарка.       Дадли с накинутым на плечи рыжим одеялком выглядел так, будто только что стал единственной спасшейся жертвой маньяка в американском детективном сериале. Самого же Гарри тащил за локоть дядя Вернон, рассекая толпу тяжелым взглядом (и немного локтями). – Ладно еще Дадли, ему повезло свалиться в этот тупой аквариум! – снова обернулся Гарри, надеясь, что дядя Вернон долавирует их до машины сам, без его активного участия, – но я! Вы видели, как на меня этот удав шипел? Мы должны были хотя бы заставить их вернуть деньги за билеты!       Тетя Петунья максимально сжала губы (очень плохой знак) и смотрела лишь перед собой, успокаивающе похлопывая Дадли по плечу (успокаивающе – в смысле, успокаивая себя). – В чулан, – указал дядя на дверь под лестницей, как только они вошли в дом, даже не разуваясь.       Очевидно, он крутил эту фразу в голове все время, пока они в мертвой тишине тряслись в машине. – Шесть фунтов за билет, а там даже не было надписи «не прислоняться»!!! – взвыл Гарри.       Дядя Вернон изобразил весьма кровожадную пантомиму, где он кого-то душит до смерти, а потом, как будто одного этого недостаточно – еще дополнительно сворачивает несчастному шею. Гарри скрипнул зубами, нещадно кроша эмаль, и, проследовав в чулан, грохнул дверью с такой силой, что бедные пауки рассыпчато повалились с электропроводки.       Ужасный, кошмарный, абсолютно отвратительный день.