Афесис

Матаио́тис (ματαιότης греч.) — тщетность, суетность, пустота, бесцельность. «Сион простирает руки свои, но нет никого, кто бы утешил его.» Плач Иер. 1:17. Виски был крепким и безумно дорогим. Если бы Мори узнал, что одна из жемчужин его коллекции распивалась в захламленном кабинете среди бумаг и упаковок от фастфуда, да еще и из пластиковых стаканчиков, он бы счел это преступным кощунством. Но алкогольный этикет был чужд Осаму, да и Чуе тоже. Виски неприятно обжигал огнем небо при каждом глотке, а еще он был не охлажденным. Боже, если босс держал в кабинете алкоголь, неужели ему было так сложно хранить где-нибудь лед? Отвратительно. Дазай невольно морщил нос, в Люпине хотя бы талая вода разбавляла жгучую жидкость. Люпин. Он залпом проглотил остатки виски из своего стаканчика, отгоняя воспоминания. Пальцы неприятно прилипали к пластику и оставляли липкие пятна на одежде, это будет тяжело отстирать, хотя, будем честны, никто даже не будет пытаться. Наливать виски аккуратно не особо получалось, стаканчики сминались, а руки почему-то дрожали. Из-за алкоголя? Нет, была какая-то другая причина. Дазай отклеил пару испачканных пластырей, они все равно уже растрепались по краям. На длинных пальцах виднелось множество маленьких шрамиков: от ножниц или от ножа, он мог случайно порезать пальцы о лист металла, пока открывал грузовой контейнер, а еще Осаму постоянно откусывал заусенцы. Он был до ужаса неаккуратным, на его руках только благодаря какому-то невероятному везению все еще было десять пальцев. К сожалению, это была одна из тех немногих вещей, в которых ему везло: оставаться живым и более-менее целым. Он бы предпочел что угодно, только не это, но дьявол был к нему жесток. Сегодня Осаму благополучно забросил все свои рабочие обязанности, о вообще-то, если честно, он сделал это несколько дней назад. Он приходил в штаб, оставался здесь допоздна, но даже не притрагивался к отчетам и не собирался выполнять свою работу. Кстати, Мори ему это позволял, у него не было выбора. То, что подросток с очевидной склонностью к саморазрушению был здесь на виду, а не пропадал неизвестно где, было для него более чем достаточно, а работу можно временно делегировать другим сотрудникам, благо в мафии не было проблем с кадрами. Дазаю было наплевать, что будет дальше: вернется ли он к работе, случайно рухнет с крыши небоскреба или пропадет с радаров, примерив роль детектива, где-то на другом конце Йокогамы. Сегодня это точно не имело никакого значения, сегодня он был пьян, а его разум почти успокоился. Разве может быть лучше? О, ну конечно, только если бы он был мертв. Осаму налил еще виски в стаканчик, отбрасывая мысли, которые начали кусаться слишком сильно. Чуя пил так, словно в его стакане была просто раскрашенная вода, казалось, его мысли были слишком далеко, чтобы он в самом деле чувствовал вкус. Алкоголь не помогал ему избавиться от горя, скорее просто притуплял края боли, но это было лучше, чем ничего, это было все что он мог себе позволить. Раньше он пил с Флагами, это ощущалось совершенно иначе, словно отдых с настоящей семьей. С овцами тоже было по другому: весело, иногда рискованно. А сейчас… Чуя по привычке поднял очередной стаканчик, чтобы легонько стукнуться, именно так пьют друзья, верно? Но Дазай отдернул руку. — Никогда не чокайся выпивая, словно наша молодость умирает*. А если теория квантового бессмертия верна, если вселенных, в которых мы существуем, бесконечное множество, значит, бесконечное множество наших двойников умирает прямо сейчас. Не удивлюсь, если один из моих подавился этим виски и умер самой позорной смертью. Носи скорбь как вторую кожу. Слова звучали легко, почти игриво, и от этого еще более мерзко. Если бы у Чуи было чуть больше сил прямо сейчас, он бы точно отвесил Осаму пару тумаков. Последнее что он хотел сейчас услышать — рассуждения о смерти, особенно в таком тоне, словно умереть — то же самое, что выйти в магазин за хлебом. — Я пришел, чтобы выпить и выбросить из головы всякую херню, а ты портишь всю атмосферу, придурок. Чуя проворчал под нос скорее разочарованный, чем злой. Кстати, он соврал, никакой атмосферы не было с самого начала. К виски шел в комплекте его ужасный напарник. Чуя так устал. Последние несколько дней, он едва ли мог рассчитывать хотя бы на пару часов покоя. По ночам разум мучил его кошмарами, но и днем лучше не становилось. Ему приходилось постоянно чем-то занимать себя, чтобы мысли наконец-то хоть ненадолго затихли. — Кто приносит виски, тот и устанавливает правила, запомни. — Знал бы — никуда бы с тобой не пошел. Чуя вытащил из кармана две сигареты — стрельнул их у случайного шестёрки на первом этаже. Мятые, но к счастью не сломанные, пахли они отвратительно, словно побывали под дождем, а потом лежали в кармане, высыхая. Но сегодня ему было плевать. — Кто приносит сигареты, тот и решает, нужно ли слушаться твоих дурацких правил. О, кстати, не нужно. Он протянул одну Дазаю. Удивительный жест щедрости. Нет, действительно удивительный. Кстати, Дазай никогда не курил. Забавный факт. Он пытался клянчить сигареты у Одасаку, но тот не дал ему ни одной, зато прочитал целую лекцию о вреде курения, настолько скучную, что Осаму не только пожалел о своей попытке выпрашивать у Оды сигареты, но и о том, что вообще родился на свет. Хотя в этом не было ничего нового. Конечно, Дазай изо всех сил пытался сделать вид, что держит сигарету не в первый раз, ну он правда старался, и его актерской игре можно было бы даже поверить, но вся картинка разрушилась, когда сделав первую затяжку, он закашлялся, пытаясь подавить тошноту от мерзкого горького вкуса, осевшего в горле. Откуда ему было знать, что это настолько плохо? Осамцу высунул язык и вытер его о рукав, стараясь хоть как-то избавиться от вкуса. И в этот момент Чуя рассмеялся, громко и искренне, впервые со дня похорон, хотя он уже начинал думать, что забыл, что такое веселье, но драматично-комичные страдания его напарника были тем, перед чем он не мог устоять. Дазай смотрел на него этим обиженным взглядом, от которого становилось еще смешнее. — Позорище! Если не умеешь — отдай мне, нечего тратить сигареты впустую. Чуя выхватил сигарету из кончиков чужих пальцев и затянулся. Табак действительно был паршивым. Альба курил совсем другие сигареты, кстати, они пахли шоколадом, ну да у него были такие вкусы, разве можно осудить? На самом деле, когда Чуя впервые попробовал сигарету, его стошнило. Это было давно, ещё во времена, когда он был частью Овец. Ему было 13? Да, вероятно, где-то около того. Но об этом маленьком факте он точно не собирался болтать. — Отдай обратно. Дазай протянул руку, словно обиженный ребенок, которому запретили съесть конфету перед ужином. Он был до ужаса упрям. Упрям до чертовой мигрени. — Да схуяли? — Чтобы ты мог насладиться моими страданиями вдоволь Чуя фыркнул, но уголок его губ снова дернулся в легкой улыбке. Невыносимый. Сигарета снова перешла из рук в руку. Дазай на секунду принюхался к слабой полоске дыма, которая тянулась от угольков на кончике. Одна из курток Оды пахла так же, вероятно одна из самых старых, которая впитала в себя запах табака за все эти годы так, что отмыть его было невозможно. Осаму ненавидел этот запах, он морщил нос и жаловался как ребенок. Но сейчас эта чертова сигарета пахла слишком знакомо. Дазай сделал осторожную затяжку, пытаясь привыкнуть к мерзотному вкусу. Это все, что осталось? Чтож, лучше чем ничего, по крайней мере он мог присвоить этот запах себе. Чуя зажег вторую, уже для себя. Он молча смотрел на пластиковый стаканчик с остатками виски, казалось целую минуту. Что он вообще делает? Делит бутылку виски с коллегой-мудаком, когда его друзья лежат под землёй. Что-то кольнуло в сердце, но это не было скорбью — не в этот раз. Это была чистая ненависть. К этому преступно дорогому виски, к чужим сигаретам, которые он выкурил. К Дазаю, который, о боже, заставил его смеяться. И это ощущалось как предательство. Разве он имел право улыбаться, когда его названная семья погибла? Он не должен был, он черт возьми, не хотел этого, особенно с ним. Сегодня в этом кабинете возникла странная близость, и это почему-то было больно. Сейчас он не чувствовал ничего, кроме желания выместить на чем-то свою ненависть, на ком-то. Схватить бутылку и разбить о стену, пнуть Дазая, накричать на него. Но нет, он знал что не может так поступить. Знал, что ни Осаму, ни тем более виски, не были виновны. Никто не был виноват. А Чуя хорошо умел контролировать гнев — в конце концов, всю свою жизнь он сдерживал внутри бога разрушений… О, а что если выпустить его? Позволить Арахабаки разрушить город? Разве люди и этот город могут спокойно жить дальше, если самая важная его часть мертва? Чуя зажмурил глаза и сделал глубокий вдох. Нет. Никаких разрушений, никакого насилия, и тем более, никакого Арахабаки. Боже, ему действительно нужен был воздух. — Ненавижу тебя, мудила. Он бросил это резко и холодно, не сдержавшись. Желая оттолкнуть существо, с которым ему, какого-то черта, сегодня стало комфортно. Предатель, он чертов предатель. «Ты чужой. Ты не они. Не хочу тебя видеть.» — вот что вертелось у него в голове. Чуя смял пластиковый стаканчик и бросил его в урну в углу кабинета. Хотя бы на нем он мог выместить свою ненависть, но, будем честны, это не помогло. А затем вышел, не сказав больше ни слова. Он ненавидел Дазая, но ещё больше он ненавидел себя. Боже, со смерти Флагов не прошло даже недели, а он пил и смеялся с кем-то другим. Предатель. Он не хотел домой, все что угодно, только не проклятая тишина, а от нахождения в штабе теперь ему становилось дурно. Теперь это было место, где он посмел оставаться живым, воровать сигареты, слушать скучные речи Мори на собраниях. Без них. Он направился на кладбище, он проведет там остаток вечера, пока не перестанет чувствовать собственные пальцы. «Ненавижу тебя.» На секунду Дазай казалось перестал видеть и слышать — тот самый момент, когда дереализация внезапно накрывает с головой. Но почему? Ничего сверхъестественного не произошло. Нет, вообще-то все было до боли закономерно. Он остался сидеть со стаканчиком виски в руках, словно что-то в его механизме закоротило. Конечно. Не стоило ожидать чего-то другого. Он всегда терял все, что хотя бы на секунду становилось ему важным, а этот вечер, как ни странно, теперь казался важным. Из-за виски? Из-за Чуи? Да какая, к черту разница. Конечно. На что он рассчитывал? Зачем вообще допустил вероятность того, что он может получить что-то кроме ненависти? Ради всего святого, он был невыносим, и сам это прекрасно понимал. И все же это было больно. Наверное, потому что это было как удар в спину, когда ты на секунду отвернулся. Осаму не чувствовал ни горя, ни обиды, ни злости. Это была пустота. Он даже не чувствовал себя больше частью этого мира. От него вообще что-то осталось? Голова была легкой, но не потому, что его разум наконец-то успокоился, нет, потому что его разум полностью отключился. Дазай посмотрел на свою ладонь. Его чертовы пальцы, шрам от глупой игры в ножички с Чуей. Руки всегда были такой странной формы? Он едва мог отделить себя от окружающей среды — границы тела теперь казались размытыми. Звук машин за окном перестал существовать, а свет внезапно показался слишком ярким. Дазай сжал кулак, намеренно сильно впиваясь ногтями в ладонь. Больно. Значит он еще существует, верно? К его несчастью. Сегодня ему казалось, что в один из дней он просто исчезнет — растворится в воздухе. Дазай закрыл глаза, утопая в этом ощущении. Виски поможет. Или нет. Уже не было никакой разницы. Этот вечер был полной катастрофой, но по крайней мере на пару часов они забыли о своем горе. *Строки из трека «Буковски» Эхопрокуренныхподъездов.