Небесный ход

Обратный путь в Облачные Глубины, который при иных обстоятельствах занял бы не больше нескольких часов и показался бы им, привыкшим к долгим, изнурительным перелётам, лишь короткой, ничем не примечательной передышкой между двумя событиями, Вэй Усянь запомнил не как последовательность связанных друг с другом моментов, но как череду размытых, лишённых чётких очертаний и временных привязок образов, которые, словно обрывки лихорадочного, полубредового сна, всплывали в его памяти потом, в долгие, бессонные ночи, когда он, лёжа в темноте и прислушиваясь к дыханию спящего рядом мужа, пытался восстановить хронологию произошедшего и понять, в какой именно момент всё пошло не так: холодный, пронизывающий до костей ветер, который, казалось, дул со всех сторон одновременно, заставляя его щуриться до рези в глазах и пригибаться на лезвии Суйбяня, словно это могло защитить его от ледяных, обжигающих порывов; тяжёлое, прерывистое, с хрипотцой дыхание Лань Чжаня, летевшего так близко, что их мечи, рассекавшие морозный воздух, почти соприкасались, и это соседство, это молчаливое, но оттого не менее красноречивое свидетельство того, что муж, как всегда, рядом, было единственным, что удерживало самого Вэй Усяня от того, чтобы не сорваться в пропасть отчаяния, разверзшуюся у его ног; тёмные, зазубренные, словно клыки какого- то гигантского, погребённого под землёй чудовища, вершины гор, проплывавшие далеко внизу и казавшиеся сверху застывшими, окаменевшими волнами бушующего когда- то, но теперь навеки успокоившегося каменного моря; и эти проклятые, уже почти неразличимые, заметаемые свежим, крупным снегом следы белого волка, которые уходили всё дальше на север, в те самые дикие, безлюдные, не нанесённые ни на одну карту земли, где, по преданиям, обитали лишь духи да древние, забытые богами чудовища, и которые таяли, исчезали, растворялись в белой, снежной круговерти, словно мираж, словно наваждение, словно всё это - и погоня, и крики, и мелькнувшее в последний момент, перед тем как волк скрылся за гребнем, лицо Мин Ли, - было лишь плодом его разыгравшегося, больного воображения. В рукаве его ханьфу, завёрнутые в кусок тёмного, оторванного от старой рубахи шёлка, лежали две серьги - та, первая, что они нашли под кроватью в цзинши и что пролежала там, в пыльном, тёмном углу, неизвестно сколько времени, дожидаясь своего часа, и та, вторая, что Вэй Усянь подобрал сегодня ночью на заснеженном, продуваемом всеми ветрами горном плато, там, где следы волка оборвались и где он, упав на колени в снег и запустив онемевшие, дрожащие от холода пальцы в ледяную, колючую крупу, наткнулся на это крошечное, изящное, до боли красивое украшение, - и каждая из них, при всём своём невесомом изяществе, казалась сейчас тяжелее свинца, тяжелее целого мира, ибо в этих двух кусочках серебра, нефрита и лунного камня была заключена тайна, которую он не мог разгадать, и эта тайна, давившая на его плечи тяжким, неподъёмным грузом, была сродни тем самым оковам, что когда- то, в прошлой жизни, приковывали его к скале на горе Луань Цзан, оставляя один на один с тьмой и безумием. Серьги тихо, едва слышно позванивали при каждом его движении, при каждом шаге, при каждом порыве ветра, задувавшего в рукав, и этот тонкий, мелодичный, почти призрачный звук, напоминавший звон далёких, невидимых колокольчиков, отдавался в его висках тем же самым монотонным, гипнотическим гулом, что и голос крови, бегущей по венам, и он, стиснув зубы и приказав себе не обращать на него внимания, продолжал лететь вперёд, в Облачные Глубины, туда, где их ждали вопросы без ответов и пустая, холодная постель. Лань Чжань не говорил ничего - он вообще говорил мало, а в те моменты, когда любые слова были бы лишь пустым сотрясением воздуха, бессильным что- либо изменить или исправить, не говорил вовсе, и его молчание, наполненное невысказанными мыслями и неозвученными страхами молчание, было для Вэй Усяня одновременно и утешением, и укором, ибо оно означало, что его муж, самый сильный и самый сдержанный из всех, кого он знал, тоже не находит ответов, тоже блуждает в тумане неизвестности, тоже, возможно, боится - боится того, что они могут найти, и того, чего могут не найти никогда, - но Вэй Усянь, знавший Лань Чжаня слишком хорошо, слишком долго изучавший его повадки и привычки, чувствовал его напряжение, как чувствуют сжатие воздуха перед грозой, как чувствуют дрожь земли перед землетрясением, как чувствуют приближение смерти те, кто побывал на её пороге и научился узнавать её поступь. Это напряжение, это скрытое, тщательно подавляемое, но оттого не менее острое беспокойство передавалось от Лань Чжаня к Вэй Усяню через всё, что их связывало: через мечи, летевшие так близко, что их лезвия, казалось, вибрировали в унисон; через дыхание, которое у Лань Чжаня, всегда такого спокойного и размеренного, стало более частым, более рваным, чем обычно; через ту особую, почти физически осязаемую тишину, которая возникала между ними всякий раз, когда оба, не сговариваясь, думали об одном и том же, но не могли, не умели, не решались найти те единственные, правильные слова, что помогли бы выразить их общую, разделённую на двоих боль. Они приземлились во внутреннем дворе Облачных Глубин, когда небо на востоке, над зазубренными, покрытыми вечными снегами пиками, уже начало понемногу светлеть, наливаясь сперва робкой, разбавленной чернилами синевой, а затем - всё более уверенной, золотистой, предрассветной просинью, обещая новый день, который Вэй Усянь, в любое другое время встретивший бы с радостью и с тем особым, ленивым предвкушением, с каким он всегда ожидал начала новых суток, сейчас воспринимал почти как личное оскорбление, как насмешку судьбы над его горем, ибо солнце, это равнодушное, вечное светило, вставало, как ни в чём не бывало, а Мин Ли, его лучшая, его самая талантливая, его самая загадочная ученица, всё ещё была там, в горах, в пасти огромного, белого, словно сотканного из снега и льда зверя, и они не знали, жива ли она, ранена ли, в сознании ли, и не знали, где искать, и не знали даже, с чего начать поиски. Учеников, оставленных ими у входа в каменоломни, тех самых, что жались друг к другу на холодном, пронизывающем ветру, пока их наставники вели безнадёжную, проигранную с самого начала погоню, уже отправили по своим покоям - усталых, замёрзших, испуганных, полных тех самых, безмолвных, но оттого не менее мучительных вопросов, которые Вэй Усянь читал в их глазах, но на которые не хотел, не мог, не имел права отвечать, потому что ответов у него не было, и эта неизвестность, эта вынужденная, унизительная беспомощность была для него хуже любой, самой страшной правды. Чэнь Бао, чьё лицо, обычно румяное и полное той грубоватой, здоровой жизнерадостности, что свойственна всем уроженцам Цинхэ, сейчас было бледным, как полотно, и чья рука, перевязанная наспех, прямо поверх разорванного рукава, всё ещё дрожала, когда его, поддерживая под локоть, уводили двое целителей, бросил на Вэй Усяня тот самый, короткий, но пронзительный, полный немого, невысказанного укора взгляд, который говорил громче любых слов: почему ты не защитил её, наставник? почему ты позволил этому случиться? почему ты, Старейшина Илин, победитель армий и легенда заклинательского мира, оказался так беспомощен перед каким- то зверем? Вэй Усянь, встретив этот взгляд и не отведя глаз, принял его молча, как принимают заслуженное наказание, и ничего не сказал в ответ, ибо Чэнь Бао, сам того не ведая, задавал ему те самые вопросы, которые он, Вэй Усянь, задавал себе сам с того самого момента, как белый волк, этот посланник далёких, ледяных пустынь, скрылся за гребнем горы, унося в своей пасти ту, которую они все, оказывается, совсем не знали. В цзинши, куда они с Лань Чжанем добрались, когда бледный, разбавленный снежной крупой рассвет уже полностью вступил в свои права, было тихо и темно - так тихо, что каждый их шаг, каждый вздох, каждый шорох одежд отдавался от стен гулким, неестественно громким эхом, и так темно, что лишь луна, этот вечный, равнодушный свидетель всех человеческих трагедий, заглядывавшая в окно сквозь рисовую бумагу, серебрила стены и пол, отчего комната, их убежище, их крепость, их единственное во всём мире безопасное место, казалась не жилым помещением, но склепом, залитым призрачным, загробным светом. Свеча, которую они, уходя на ночную охоту, оставили зажжённой на столе, давно догорела, оставив после себя лишь лужицу застывшего, мутного воска да чёрный, скрученный в спираль фитиль, и Вэй Усянь, сев на край холодной, неразобранной с прошлой ночи постели и выложив перед собой на столик обе серьги, долго, очень долго смотрел на них, чувствуя, как внутри него, в той самой, тёмной и сырой яме его души, куда он старался не заглядывать без крайней необходимости, зарождается и крепнет та холодная, расчётливая, беспощадная решимость, что всегда предшествовала самым трудным и самым важным его решениям. Серьги мерцали в лунном свете, переливаясь всеми оттенками голубого, серебряного и розового, и это мерцание, холодное и прекрасное, завораживало, гипнотизировало, тянуло к себе, словно огонь - мотылька, и Вэй Усянь, глядя на эти два крошечных, изящных украшения, видел не лунный камень и не жемчуг, но то, что скрывалось за ними: лицо Мин Ли, её тёмные, непроницаемые, слишком взрослые для её возраста глаза, её спокойную, чуть отстранённую улыбку, её руки, такие уверенные и точные, когда она держала меч, и такие робкие, почти детские, когда она поправляла выбившуюся из причёски прядь, - и эта картина, этот мысленный образ, такой живой и такой мучительно недостижимый, причинял ему почти физическую боль, ибо он, Вэй Усянь, всегда гордившийся своей проницательностью, своим умением читать людей, как открытые книги, оказался слеп, оказался глуп, оказался доверчив, как ребёнок, и эта слепота, эта глупость, эта доверчивость стоила жизни - или, в лучшем случае, свободы - той, за кого он, помимо своей воли, начал чувствовать ответственность. Лань Чжань, бесшумно, словно тень, опустившийся на постель рядом с ним и сидевший теперь так близко, что их плечи соприкасались, не задавал вопросов - он знал, что когда Вэй Усянь будет готов говорить, он заговорит сам, без понуканий и без просьб, - и это молчаливое, терпеливое ожидание, это спокойное, несокрушимое присутствие рядом, в то время как весь остальной мир, казалось, рушился и летел в пропасть, было тем единственным, что удерживало Вэй Усяня от того, чтобы немедленно, сейчас же, сорваться с места и, вскочив на меч, лететь обратно в горы, искать вслепую, без плана, без цели, без направления, просто чтобы не сидеть сложа руки, просто чтобы что- то делать, просто чтобы не думать о том, что, возможно, уже слишком поздно. - Она была в нашем доме, - произнёс он наконец, и его собственный голос, разорвавший вязкую, густую тишину цзинши, показался ему чужим, незнакомым, доносящимся откуда- то издалека, словно говорил не он, а кто- то другой, кто- то, кто прятался внутри него и только сейчас, воспользовавшись его слабостью, решил выйти наружу. - Мин Ли была здесь. В цзинши. В нашем единственном, защищённом всеми мыслимыми и немыслимыми печатями убежище. Скорее всего, это она потеряла серьгу - ту, первую, что ты нашёл под кроватью, - и либо не заметила пропажи, либо не смогла её найти, потому что мы, по счастливой для нас и несчастливой для неё случайности, нашли её первыми. А вторую, - он коснулся пальцем той серьги, что подобрал на снегу, - вторую она потеряла уже там, на плато, когда волк тащил её по камням. Она потеряла её, а я подобрал. И вот теперь они обе здесь, у нас, а она - там, неизвестно где, и мы не знаем, что с ней и как её найти. Лань Чжань, выслушав эту сбивчивую, полную горечи и самобичевания тираду, кивнул - медленно, тяжело, как человек, который только что принял правду, от которой ему хотелось бы отказаться, но которая, увы, была единственно возможным объяснением всех тех несообразностей и загадок, что окружали Мин Ли с первого дня её появления в Облачных Глубинах, и в этом кивке, в этом скупом, сдержанном движении, было заключено столько же смирения, сколько и решимости, ибо Лань Чжань, будучи человеком действия, не привык долго предаваться печали и сомнениям, и Вэй Усянь, знавший это лучше, чем кто- либо, понял без слов, что его муж уже перешёл от стадии осознания проблемы к стадии поиска решений. - Зачем? - спросил Лань Чжань, и в этом коротком, односложном, но ёмком, как удар меча, вопросе, произнесённом тихо, почти шёпотом, не было ни подозрения, ни обвинения, ни даже того естественного, простительного в такой ситуации гнева на человека, который обманул их доверие, - было лишь глубокое, искреннее, почти детское недоумение и та, запрятанная глубоко внутри, под толщей многолетней выучки и самодисциплины, боль от того, что кто- то, кому они открыли свой дом, кого они учили и защищали, оказался совсем не тем, за кого себя выдавал, и носил в себе тайну, которую не мог, не хотел или боялся им доверить. - Не знаю, - честно ответил Вэй Усянь, и его голос, всё ещё глухой и надтреснутый, дрогнул на последнем слоге, выдавая ту степень отчаяния, до которой он, сам того не замечая, успел дойти за эту бесконечно длинную, бесконечно трудную ночь. - Пока не знаю. Но я намерен это выяснить. Чего бы мне это ни стоило. Сколько бы времени ни потребовалось. Даже если для этого придётся перевернуть небо и землю и обыскать каждый квадратный дюйм этих проклятых гор. Он поднялся с постели резко, рывком, словно отбросив от себя невидимые, но тяжкие оковы, и стремительно, в три широких шага, пересёк комнату, подойдя к своему рабочему столу - тому самому, заваленному свитками, кистями, баночками с тушью и красной киноварью, - и принялся с той лихорадочной, почти маниакальной поспешностью, которая всегда овладевала им в моменты творческого озарения, перебирать, разбрасывать, перекладывать с места на место эти бумаги, и его глаза, ещё минуту назад тусклые и безжизненные, загорелись тем самым, знакомым Лань Чжаню огнём, что предвещал рождение новой, дерзкой, невозможной идеи, и Лань Ванцзи, наблюдавший за ним со стороны и не делавший попыток вмешаться или остановить этот процесс, знал, чувствовал, видел по тому, как его муж, этот невероятный, гениальный, вечно балансирующий на грани безумия человек, склоняется над столом и начинает чертить первые, ещё неуверенные линии будущего талисмана, что Вэй Усянь сейчас не здесь - не в этой комнате, не в этом мире, - но где- то там, в иной, доступной лишь ему одному реальности, где время текло иначе, где формулы и символы обретали плоть и голос, где можно было найти ответ там, где обычный, лишённый воображения человек видел лишь пустоту и хаос. - Талисман поиска, - произнёс он, не оборачиваясь, и его голос, уже окрепший и наполнившийся той самой, хорошо знакомой Лань Чжаню энергией творчества, прозвучал громче и увереннее, чем прежде. - По личной вещи. Я думал о нём давно - ещё тогда, когда мы только нашли первую серьгу и когда я понял, что тот, кто её оставил, может вернуться или, наоборот, бежать так далеко, что мы никогда его не найдём. Тогда не было повода воплощать эту идею в жизнь - не было срочности, не было необходимости. А теперь повод появился. И не просто повод, Лань Чжань, - необходимость, самая что ни на есть крайняя. Лань Чжань, поднявшись с постели и подойдя ближе, встал за спиной мужа, и Вэй Усянь, не оборачиваясь, почувствовал его присутствие, его тепло, его спокойную, несокрушимую поддержку, которая всегда, неизменно, в самые трудные моменты их совместной жизни, давала ему силы двигаться дальше, даже когда казалось, что сил больше нет и что следующий шаг станет последним. Ладони Лань Чжаня, тёплые и сухие, легли на его плечи - не сжимая, не требуя, но просто давая понять, что он здесь, рядом, и что он никуда не уйдёт, - и Вэй Усянь, на мгновение закрыв глаза и позволив себе эту крошечную, воровскую передышку, глубоко вздохнул и продолжил: - Серьга - это личная вещь. Причём не просто личная, а очень интимная, очень близкая к телу, носимая постоянно, возможно, даже не снимаемая на ночь. На ней должен был остаться сильный, устойчивый отпечаток ци её владелицы - той самой ци, которую я чувствовал в Мин Ли с первого дня, но которую не мог идентифицировать, потому что она была... другая. Не как у нас. Не как у всех известных мне заклинателей. Но это не важно - важно то, что этот отпечаток существует, и если мой талисман сработает так, как я задумал, он уловит его и поведёт нас по следу, словно гончая, взявшая след дичи. - Серьга, которую ты нашёл на снегу, - тихо, но отчётливо произнёс Лань Чжань, и в его голосе, как всегда, не было и тени сомнения, - она свежее. Первая пролежала под кроватью, возможно, несколько недель, и за это время её связь с хозяйкой могла ослабнуть. Вторая потеряна только сегодня ночью. На ней ещё должен сохраниться её запах, её тепло, её ци. Используй её. - Именно её я и собираюсь использовать, - кивнул Вэй Усянь, и в его голосе прозвучало то самое, мрачное, но полное решимости удовлетворение, которое всегда появлялось у него, когда он находил решение самой сложной, самой запутанной задачи, - и именно поэтому я должен сделать всё правильно с первого раза. Потому что второго шанса может не быть. Три дня и три ночи, показавшиеся Вэй Усяню тремя веками, проведёнными в подземном, лишённом света и времени царстве, он не выходил из цзинши, и всё это время его мир сузился до размеров рабочего стола, заваленного исписанными, перечёркнутыми, начатыми заново и снова отброшенными листами бумаги, до тусклого, колеблющегося света свечей, которые Лань Чжань, заботившийся о нём с той молчаливой, не требующей благодарности преданностью, что была его второй натурой, регулярно менял, не давая комнате погрузиться во тьму, и до тех сложных, многослойных, сплетённых из серебряных нитей и начертанных киноварью символов, которые он, Вэй Усянь, рисовал, зачёркивал, перерисовывал и снова зачёркивал, пытаясь создать то, чего до него не создавал никто, - талисман, способный уловить тончайшую, почти неосязаемую нить, связывающую человека с принадлежавшей ему вещью, и вывести ищущего прямо к цели, где бы эта цель ни находилась. Он не спал - во всяком случае, не спал так, как спят обычные люди, проваливаясь в глубокое, лишённое сновидений забытьё на несколько часов подряд, но лишь иногда, уже под утро, когда силы окончательно покидали его и глаза начинали слипаться сами собой, ронял голову на скрещённые на столе руки и забывался коротким, тревожным, полным обрывочных, бессвязных видений сном, из которого его, спустя каких- нибудь полчаса, выдёргивала очередная идея, очередная догадка, очередная поправка, которую нужно было немедленно, сейчас же, пока она не ускользнула, внести в формулу. Лань Чжань, всё это время находившийся рядом и не покидавший цзинши без крайней необходимости, приносил ему чай - горячий, обжигающий, с добавлением имбиря и тех особых, горных трав, что, по слухам, проясняли разум и отгоняли сон, - и еду, простую, но сытную, которую Вэй Усянь, поглощённый своей работой, забывал есть, оставляя нетронутой на краю стола, где она, остывая и заветриваясь, превращалась в нечто совершенно несъедобное, и тогда Лань Чжань, не говоря ни слова упрёка, молча убирал тарелки и приносил новые, и так повторялось снова и снова, день за днём, ночь за ночью, и в этой повторяемости, в этой монотонной, ритуальной заботе было что- то от того самого, древнего, священного обряда, что совершали жёны и мужья на протяжении тысячелетий, провожая своих любимых на войну и ожидая их возвращения. Он не мешал - Лань Чжань вообще никогда не мешал Вэй Усяню работать, понимая, что творческий процесс, особенно когда он сопряжён с такой крайней, выходящей за пределы обыденности необходимостью, не терпит ни вмешательства, ни отвлечения, ни даже простого, невинного вопроса, заданного не вовремя, - но его присутствие, тихое, спокойное присутствие, ощущалось Вэй Усянем постоянно, даже когда он, казалось, был полностью, до последней капли, поглощён своей работой, и это ощущение - ощущение того, что он не один, что за его спиной стоит тот, кто верит в него безоговорочно и кто готов ждать столько, сколько потребуется, - было тем единственным, что удерживало его на грани и не давало сорваться в пропасть отчаяния. Иногда, в те редкие моменты, когда Вэй Усянь, откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза, пытался представить себе готовую, завершённую формулу, Лань Чжань брал в руки свой гуцинь и, устроившись в дальнем углу комнаты, начинал играть - тихо, почти неслышно, одними кончиками пальцев касаясь струн и извлекая из них те самые, невесомые, прозрачные, как горный ручей, звуки, которые, как он знал по долгому опыту, помогали Вэй Усяню сосредоточиться и отогнать прочь те назойливые, отвлекающие мысли, что вечно роились в его голове, - и эта музыка, эта древняя, проверенная веками мелодия, была тем якорем, что удерживал его разум от окончательного погружения в хаос. А иногда, когда Лань Чжань видел, что пальцы Вэй Усяня, сжимавшие кисть, начинают дрожать от перенапряжения, а линии на бумаге становятся неровными и смазанными, он, отложив гуцинь и подойдя к мужу, брал его руку в свои ладони и начинал массировать онемевшие, сведённые судорогой пальцы - медленно, тщательно, с той же спокойной, методичной нежностью, с какой он делал всё на свете, - и Вэй Усянь, чувствуя, как по его измученным, натруженным мышцам разливается живительное, исцеляющее тепло, закрывал глаза и позволял себе на несколько коротких, украденных у работы мгновений расслабиться и забыть обо всём, кроме этого прикосновения, этого тепла, этого молчаливого, но такого красноречивого обещания: «Я здесь, и я не уйду, и что бы ни случилось, мы справимся с этим вместе». На четвёртое утро - или, может быть, на пятое, ибо Вэй Усянь, погружённый в свою работу, давно уже потерял счёт дням и ночам, и время для него измерялось не часами, но количеством исписанных листов и опробованных, отвергнутых формул, - когда солнце, только что поднявшееся над заснеженными вершинами гор Гу Су, залило цзинши тем самым, мягким, золотистым светом, который всегда, неизменно, ассоциировался у него с началом чего- то нового и хорошего, он, отложив, наконец, кисть и откинувшись на спинку стула, выдохнул - долго, шумно, с присвистом, как человек, который только что поднял на плечи тяжесть, непосильную для любого обычного смертного, и, пронеся её через долгий, изнурительный путь, наконец- то достиг цели. - Готово, - произнёс он, и его голос, охрипший от долгого молчания и прерывающийся от усталости, прозвучал в тишине цзинши как победный клич, как звук боевого горна, возвещающий о конце долгой, мучительной осады. - Кажется, готово. Я проверил все линии, все пересечения, все узлы. Теоретически - должно сработать. Практически - проверим прямо сейчас. На столе перед ним, занимая почти всю его поверхность, лежал талисман - сложный, многослойный, с вплетёнными в бумагу тончайшими, блестящими в солнечном свете нитями серебра, которые, пересекаясь и переплетаясь, образовывали ту самую, геометрически безупречную, завораживающую своей сложностью сеть, что должна была уловить эхо чужой, почти угасшей, но всё ещё присутствующей в этом мире ци, и в центре этого серебряного лабиринта, в специально оставленном для неё углублении, покоилась та самая серьга - вторая, найденная на снегу, всё ещё хранившая на себе, как надеялся истово, до боли в сердце, Вэй Усянь, отпечаток тела Мин Ли, тепло её кожи, эхо её дыхания, незримый, но осязаемый для магии след её присутствия в этом мире, - и Вэй Усянь, склонившись над ней и вплетя, наконец, последнюю, завершающую серебряную нить, соединив её с лунным камнем, затаил дыхание, ожидая чуда. И чудо произошло. Талисман засветился - сперва тускло, едва заметно, словно далёкая, умирающая звезда, но затем, по мере того как энергия, вложенная Вэй Усянем в его создание, начала пробуждаться и циркулировать по серебряным нитям, всё ярче и ярче, наливаясь тем самым, холодным, серебристым, лунным светом, который был столь же прекрасен, сколь и пугающ, и этот свет, пульсируя и переливаясь, потянулся от бумаги вверх, оторвался от неё и, повинуясь неведомой, но безошибочной силе, сформировал в воздухе тонкую, почти невидимую, дрожащую, как натянутая струна, нить, которая, изогнувшись и покачавшись из стороны в сторону, словно принюхиваясь и пробуя воздух на вкус, уверенно, целеустремлённо вытянулась к выходу из цзинши, за дверь, в мир, полный снега, холода и неразгаданных тайн. Вэй Усянь, поднявшись на ноги и чувствуя, как всё его тело, измученное долгим, неподвижным сидением, протестует против резких движений, как ноет затёкшая спина и как слипаются, словно засыпанные песком, глаза, взял Чэньцин, висевшую на поясе, и, проведя пальцами по её холодному, гладкому корпусу, ощутил то самое, знакомое, успокаивающее тепло, что всегда исходило от этой флейты, словно она была живым, дышащим существом, и, повернувшись к Лань Чжаню, который уже стоял рядом, полностью одетый, с мечом на поясе и налобной лентой, сидящей, как всегда, идеально ровно, встретился с ним взглядом. - Мы найдём её, - сказал он, и его голос, всё ещё хриплый и усталый, прозвучал с той несокрушимой, стальной уверенностью, которая всегда появлялась у него в моменты крайней, выходящей за пределы обыденности решимости. - Где бы она ни была. Что бы с ней ни случилось. Мы найдём её и вернём. А потом... потом она ответит на все наши вопросы. Все до единого. - Мгм, - ответил Лань Чжань, и в этом коротком, односложном, но ёмком, как целая вселенная, звуке, сорвавшемся с его губ, было заключено и согласие, и поддержка, и та безграничная, всепоглощающая любовь, что была фундаментом их союза, и Вэй Усянь, услышав его, почувствовал, как его собственное сердце, истерзанное тревогой и усталостью, начинает биться ровнее и спокойнее, ибо он знал: с ним Лань Чжань, а с Лань Чжанем он готов был встретить любую правду, даже самую страшную. Они вылетели на рассвете, когда воздух над горами Гу Су был особенно прозрачным и холодным, а длинные, острые, словно наконечники копий, тени от вершин падали на заснеженные долины, разрезая их на причудливые, геометрически правильные сегменты, и светящаяся, серебристая, сотканная из чистой магии нить, которую создал талисман и которая пульсировала и переливалась в такт биению сердца Вэй Усяня, тянулась за ними, указывая путь, и в этом её движении, в том, как она изгибалась, петляла, иногда уходила в сторону, будто проверяя, не ошиблись ли они, но потом, спохватившись, снова возвращалась на прежнюю траекторию, было что- то от поведения живого, разумного существа - гончей, взявшей след, или верного, обученного проводника, который знает дорогу даже в самой кромешной тьме. Они летели уже несколько часов, и утреннее, бледное солнце, едва успев подняться над горизонтом, уже начало клониться к западу, когда далеко впереди, у подножия очередного, покрытого вечными снегами пика, Вэй Усянь заметил две крошечные, едва различимые на фоне бескрайнего белого пространства фигуры - одну в ослепительно- белых, развевающихся на ветру одеждах, другую в чёрных, поглощавших свет, - и его сердце, узнавшее их раньше, чем глаза успели подтвердить догадку, забилось чаще, ибо эти двое, эти два странника, возвращавшиеся из долгого, предпринятого по заданию Лань Сичэня путешествия, были не просто людьми, которых он знал и которым доверял, но частью его семьи, той самой, которую он, Вэй Усянь, всю свою жизнь искал, терял и обретал заново, и встреча с ними сейчас, в этот переломный, критический момент, была похожа на дар судьбы, на благословение свыше, на знак того, что всё, возможно, ещё обернётся к лучшему. Лань Сычжуй - прямой, стройный, с идеальной, отточенной годами выправкой, с налобной лентой клана Лань, которая развевалась на ветру, словно белое, шёлковое знамя, и с выражением того спокойного, сосредоточенного достоинства на юном, но уже отмеченном печатью зрелости лице, - летел на своём мече во главе, и рядом с ним, чуть позади, держась за его плечо с той трогательной, почти детской доверчивостью, которая была столь нехарактерна для его громадного, пугающего облика, стоял Вэнь Нин, чьё бледное, словно вырезанное из воска, лицо с пустыми, ничего не выражающими глазами, в глубине которых лишь иногда, в моменты сильного волнения, вспыхивали и гасли красные, зловещие искры, было, как всегда, обращено вперёд, туда, куда направлял их меч его приёмного сына. Они возвращались из странствий - из тех самых долгих, полных приключений и опасностей странствий, в которые Лань Сычжуй, повзрослевший и возмужавший, отправлялся теперь всё чаще, выполняя поручения ордена и набираясь того практического опыта, которого не могли дать никакие учебники, - и встреча эта, случившаяся так неожиданно посреди заснеженных, безлюдных гор, была для Вэй Усяня тем глотком свежего воздуха, в котором он отчаянно нуждался все эти дни. Лань Сычжуй, заметивший их первым и поднявший руку в приветственном жесте, ускорился, сокращая разделявшее их расстояние, и когда они, наконец, встретились и, спрыгнув с мечей, ступили на хрустящий, слежавшийся снег, юноша, сложив руки в почтительном, но полном искренней, сыновней теплоты поклоне, произнёс те слова, от которых у Вэй Усяня всегда, неизменно, сжималось сердце: - Отец. Учитель Вэй. Мы услышали о том, что случилось, как только пересекли границу Гу Су. В ордене только и говорят, что о похищении. О том, что какой- то невиданный зверь унёс одну из приглашённых учениц прямо у вас из- под носа. Мы поспешили назад, как только смогли, но, видимо, всё равно опоздали. С ней... всё в порядке? Её нашли? В его глазах, устремлённых на Вэй Усяня, была тревога - та самая, неподдельная, живая, лишённая какой- либо рисовки или показного участия тревога, которая свойственна лишь тем, кто искренне, всем сердцем переживает за других, и Вэй Усянь, глядя на этого юношу, ставшего ему почти родным, чувствовал, как к его горлу подступает комок нежности, смешанной с горечью, ибо он не мог, не имел права дать Сычжую тот ответ, которого тот ждал и заслуживал. - Нет, Сычжуй, - ответил он, покачав головой, и его голос, всё ещё хриплый после бессонных ночей, прозвучал глухо и печально. - Не нашли. Пока не нашли. Но мы знаем, в каком направлении её унесли, и у нас есть это, - он указал на светящуюся нить, которая, не прерываясь и не угасая, тянулась дальше, на север, в самое сердце заснеженных, безлюдных гор. - Талисман поиска. Он настроен на её личную вещь и должен привести нас прямо к ней. Если, конечно, я ничего не напутал в расчётах. - Вы не могли напутать, учитель Вэй, - с той спокойной, непоколебимой уверенностью, которая была столь нехарактерна для его возраста, но столь типична для того, кто вырос под крылом Лань Чжаня, ответил Сычжуй. - Если вы говорите, что талисман работает, значит, так оно и есть. - Мы поможем, - раздался тихий, лишённый каких- либо интонаций, но полный той глубокой, запрятанной под толщей мёртвой, восковой плоти преданности голос, и Вэнь Нин, ступив вперёд и встав рядом с Сычжуем, поднял на Вэй Усяня свои пустые, но странным образом всё ещё живые, всё ещё чувствующие глаза. - Мы пойдём с вами, молодой господин Вэй. Куда бы ни вёл этот след. Мы не оставим вас одних. Вэй Усянь, услышав это, почувствовал, как его губы, помимо воли, растягиваются в той самой, усталой, но искренней улыбке, которая всегда появлялась у него в моменты, когда он осознавал, что он не один, что вокруг него есть те, кто готов идти за ним в огонь и в воду, и, бросив короткий взгляд на Лань Чжаня, который стоял рядом и молча, одними глазами, выражал своё согласие с этим решением, он кивнул и, взмахнув рукой в направлении уходящей вдаль, к горизонту, серебристой нити, произнёс лишь одно слово, но в этом слове, в этом коротком, твёрдом, как удар меча, приказе, было заключено всё, что им предстояло сделать: - Летим. Они продолжили свой путь теперь уже вчетвером, и это новое, расширившееся единство, это маленькое войско, состоявшее из двух величайших заклинателей современности, одного юного, но многообещающего адепта и одного дружественного, безмерно преданного мертвеца, придало Вэй Усяню те самые, недостающие ему прежде силы, ибо он знал, чувствовал каждой клеточкой своего измученного, но полного решимости тела, что с ним его семья - та самая, которую он собирал по крупицам на протяжении всей своей долгой, бурной жизни, - и что эти люди не предадут, не оставят, не бросят его в беде, что бы ни ждало их впереди. Лань Чжань, летевший справа, чуть впереди, был, как всегда, молчалив и сосредоточен, и его профиль, чёткий и острый, словно вырезанный из нефрита резцом величайшего мастера, был обращён на север - туда, где среди бескрайних, заснеженных пиков и ледяных, продуваемых всеми ветрами пустошей пряталась тайна, которую они поклялись разгадать. Лань Сычжуй, державшийся слева и взявший Вэнь Нина за руку, чтобы тот, вечно витавший в своих мыслях и иногда терявший ориентацию в пространстве, не упал, был воплощением юной, горячей, нетерпеливой готовности немедленно, сейчас же, броситься в бой и совершить что- нибудь героическое, и его присутствие, это живое, осязаемое доказательство того, что жизнь продолжается, что дети растут, что мир не стоит на месте, даже когда тебе кажется, что он рухнул и рассыпался на мелкие осколки, наполняло сердце Вэй Усяня той тихой, спокойной радостью, которая была его личным, самым надёжным убежищем от любых невзгод. Через несколько часов непрерывного, изматывающего полёта, когда солнце уже начало клониться к закату и длинные, синие тени поползли по снегу, светящаяся нить, до этого прямая и ровная, словно натянутая между двумя невидимыми точками струна, вдруг начала пульсировать чаще и ярче, и Вэй Усянь, заметивший это первым, понял, что они близко - очень близко, возможно, в нескольких минутах лёта от цели, - и, приказав остальным замедлиться и соблюдать тишину, начал снижаться, высматривая внизу то место, куда вела их эта серебристая, пульсирующая, словно живая, нить. Они приземлились на небольшой, укрытой от ветра скалами поляне, у берега быстрой, незамёрзшей даже в этот лютый холод реки, и Вэй Усянь, опустившись на корточки и проведя рукой по снегу, увидел то, что и ожидал увидеть: следы - человеческие, женские, узкие и неглубокие, но при этом уверенные, твёрдые, оставленные тем, кто знал, куда и зачем идёт, - пересекали поляну и уходили куда- то на север, вдоль русла реки, теряясь в сгущающихся сумерках. - Кто- то прошёл здесь совсем недавно, - произнёс он, и его голос, приглушённый до шёпота, прозвучал в морозной тишине напряжённо и тревожно. - Может быть, час назад. Может быть, меньше. Снег ещё не успел замести следы. Лань Чжань, склонившийся над следами рядом с ним и изучавший их с той же дотошной, методичной тщательностью, с какой он относился ко всему, что могло иметь значение для расследования, провёл пальцем по краю одного из отпечатков и, подняв голову, произнёс то, что Вэй Усянь и сам уже понял, но боялся озвучить: - Здесь прошёл один человек. Волчьих следов нет. Тот, кто оставил эти отпечатки, двигался без сопровождения зверя и не пытался скрыть направление. Либо это не Мин Ли, либо... либо она по какой- то причине освободилась от волка и теперь идёт одна. Он поднялся на ноги и огляделся, и его взгляд, острый и цепкий, несмотря на усталость, скользнул по заснеженному берегу, по тёмной, быстрой, незамёрзшей воде реки, по чёрным, зазубренным скалам на том берегу - и замер, остановившись на двух крошечных, скорчившихся у самой кромки воды фигурках, в которых он безошибочно, с первого взгляда, узнал деревенских мальчишек, пришедших на рыбалку, несмотря на холод и приближающуюся ночь. - Эй, вы, там! - крикнул он, переходя реку по скользким, обледенелым камням и чувствуя, как ледяная вода, брызжущая из- под его сапог, обжигает щиколотки. - Вы никого здесь не видели? Женщину, молодую заклинательницу, обычной, ничем не примечательной внешности? Она должна была пройти здесь совсем недавно! Мальчишки, которые при его приближении вскочили на ноги и теперь стояли, прижавшись друг к другу и глядя на него с тем смешанным выражением страха и любопытства, что всегда появляется у простых деревенских детей при виде заклинателей, переглянулись, и тот, что был постарше, с россыпью веснушек на носу и с удочкой, которую он так и не выпустил из рук, покачал головой: - Нет, господин заклинатель. Обычных не видели. Только одну женщину видели, да, рано утром, когда ещё солнце не встало, но она была не обычная, совсем не обычная, господин! Она была в длинном плаще с капюшоном, но когда ветер подул и сбил капюшон, мы увидели, что волосы у неё белые- белые, как снег, как молоко, длинные, до самого пояса, и она шла по берегу, вон туда, - он махнул рукой куда- то на север, в сторону самых высоких, покрытых вечными льдами пиков, - и всё время оглядывалась, будто боялась, что за ней кто- то идёт. Мы сначала подумали, что это призрак, и очень испугались, спрятались за камни, а она прошла мимо и нас не заметила. Вэй Усянь замер, чувствуя, как его сердце, только что бившееся ровно и спокойно, срывается в бешеный, неконтролируемый галоп, и слова мальчика - «белые- белые, как снег, как молоко» - эхом отдаются в его висках, смешиваясь с образами из тех самых, странных, эротических, мучительных снов, что преследовали его и Лань Чжаня уже несколько месяцев, и эта смесь реальности и морока, яви и наваждения была столь гремучей, столь взрывоопасной, что он на мгновение потерял дар речи и лишь стоял, глядя на мальчика остановившимся, невидящим взглядом. - А девушку с обычной внешностью? - переспросил он, справившись с собой и заставляя свой голос звучать как можно более спокойно и буднично. - Молодую, невысокую, незаметную, с тёмными волосами, забранными в простой пучок? Вы её не видели? Она должна была пройти здесь примерно в то же время. - Нет, господин, - ответил второй мальчик, тот, что был помладше и всё ещё прятался за спиной старшего. - Такую не видели. Только ту, с белыми волосами. Её трудно не запомнить. Вэй Усянь, поблагодарив мальчишек и бросив им мелкую серебряную монету, от которой они пришли в неописуемый восторг, вернулся к своим спутникам, и его лицо, когда он встретился взглядом с Лань Чжанем, было мрачнее грозовой тучи. - Мин Ли никто не видел, - сказал он, и его голос, глухой и напряжённый, прозвучал как приговор. - Её внешность слишком обычная, слишком незапоминающаяся, чтобы простые крестьянские мальчишки обратили на неё внимание. А вот эту, с белыми волосами, запомнили сразу. Она прошла здесь сегодня утром, шла в том же направлении, куда ведёт наш талисман, и оглядывалась, словно боялась погони. Что это значит, Лань Чжань? Что она - сообщница похитителя? Что она и есть та самая женщина из наших снов, и она зачем- то преследует Мин Ли? - Или преследует волка, - тихо, но отчётливо произнёс Лань Чжань, и его голос, спокойный и ровный, прозвучал с той особой, задумчивой интонацией, которая всегда появлялась у него, когда он перебирал в уме возможные версии и отбрасывал те, что не выдерживали проверки логикой. - Который похитил Мин Ли. Возможно, она не сообщница, а враг похитителя. Возможно, она пытается спасти нашу ученицу. Мы не знаем. Пока не знаем. - Или всё это - части одного большого, сложного плана, - добавил Вэй Усянь мрачно, - в котором нам с тобой отведена роль пешек, слепо бредущих по расставленным кем- то силам. Они замолчали, и в этом молчании, нарушаемом лишь шумом реки да далёким, заунывным воем ветра в скалах, каждый из них думал о своём, и мысли их, словно две реки, текущие параллельно, то и дело сливались в один бурный, полный водоворотов поток, чтобы затем снова разойтись, унося каждого в свои собственные, тёмные и неизведанные глубины. Лань Сычжуй, всё это время молча стоявший в стороне и внимательно, не перебивая, слушавший их разговор, нахмурился и, сделав шаг вперёд, спросил то, о чём оба его старших товарища думали, но что боялись произнести вслух: - Вы знаете эту женщину? Ну, ту, с белыми волосами? Вы говорите о ней так, будто... будто она вам не чужая. Вэй Усянь и Лань Чжань обменялись короткими, быстрыми, полными скрытого смысла взглядами, и Вэй Усянь, тяжело вздохнув и потерев переносицу, ответил с той обескураживающей, усталой честностью, на которую был способен лишь в присутствии самых близких: - Нет, Сычжуй. Мы не знаем её. Но она снится нам. Уже больше двух месяцев. Мне и Лань Чжаню. Обоим. Один и тот же сон, одна и та же женщина. И теперь, когда она появилась наяву, я уже не знаю, что думать. Может быть, это совпадение. Может быть, магия. А может быть... может быть, мы сходим с ума. Оба. Одновременно. Лань Сычжуй переглянулся с Вэнь Нином, и в его глазах, устремлённых на приёмного отца и его мужа, читалось то самое выражение, которое Вэй Усянь видел у него с детства: глубокая, искренняя, ничем не замутнённая вера в то, что эти двое, заменившие ему родителей, способны справиться с чем угодно, и готовность идти за ними до самого конца, какой бы трудной и опасной ни была дорога. - Надо лететь, - произнёс Лань Чжань, и его голос, спокойный и властный, разорвал затянувшееся, полное невысказанных мыслей молчание, словно удар колокола. - Она опережает нас. Если мы промедлим, мы можем потерять и её, и Мин Ли. Светящаяся нить, повинуясь его словам, запульсировала ярче и быстрее, словно подтверждая его правоту, и они, вчетвером, не сговариваясь, поднялись в воздух и продолжили свой путь, и снег, снова поваливший с неба крупными, пушистыми хлопьями, заметал их следы и скрадывал очертания скал, но нить, эта путеводная, серебристая, сотканная из чистой магии звезда, вела их вперёд, неумолимая и точная, как сама судьба. Они нашли её в сумерках - в тех самых сумерках, что стирают грань между днём и ночью, между явью и сном, между правдой и вымыслом, - когда солнце, последний раз блеснув на прощание алым, кровоточащим краем, окончательно скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь узкую, быстро гаснущую полосу багрянца, похожую на незаживающую рану, и заснеженные горы погрузились в ту особую, синюю, бархатную полутьму, которая бывает лишь на севере, где день короток, а ночь бесконечна. Светящаяся нить, которая вела их через перевалы и ущелья, через замёрзшие реки и непроходимые, занесённые снегом леса, оборвалась внезапно - не постепенно, не угасая, но лопнув, словно натянутая до предела струна, - и Вэй Усянь, приземлившись на небольшое, укрытое со всех сторон высокими, почти отвесными скалами плато и переводя дыхание после долгого, изнурительного полёта, понял, что они пришли. Что цель, к которой вёл их талисман, где- то здесь, совсем рядом - возможно, в нескольких шагах, возможно, за той вон скалой, - и что сейчас, через несколько мгновений, они увидят то, ради чего проделали весь этот долгий, трудный, выматывающий душу и тело путь. Он поднял голову, огляделся - и замер, чувствуя, как его сердце, и без того колотившееся где- то у самого горла, на мгновение останавливается, а потом срывается в бешеный, неконтролируемый галоп, ибо на этой небольшой, укрытой от посторонних глаз поляне, освещённой лишь умирающим светом заката да холодным, равнодушным сиянием первых, ещё робких звёзд, стояла женщина - та самая, кого они искали, кого они преследовали, кого они боялись найти и не найти одновременно, - и её облик, представший перед ними во всей своей сверхъестественной, завораживающей, пугающей красоте, был столь не похож на тот, что они привыкли видеть в Облачных Глубинах, что Вэй Усянь, видавший на своём веку немало чудес и ужасов, на мгновение потерял дар речи. Она стояла на краю поляны, у большого, покрытого инеем валуна, и рядом с ней, положив огромную, лобастую голову на скрещённые лапы и прикрыв свои жёлтые, золотистые, светящиеся в полутьме глаза, лежал тот самый белый полярный волк, что похитил - или унёс, или увлёк за собой, - Мин Ли, и в его позе, в том, как он, расслабленный и спокойный, привалился к камню, не было ни агрессии, ни угрозы, ни даже той настороженности, что всегда свойственна дикому, не приручённому зверю, и Вэй Усянь, глядя на эту картину, понял то, что отказывался понимать до сих пор: зверь не был врагом, зверь не был похитителем, зверь был - стражем, защитником, спутником, и он принёс Мин Ли сюда не для того, чтобы сожрать или покалечить, но для того, чтобы спасти. Сама же женщина, стоявшая перед ними, была и той Мин Ли, которую они знали, и одновременно - кем- то совершенно иным, кем- то, чьё существование они лишь смутно, на грани сна и яви, предчувствовали все эти долгие, мучительные недели, ибо её лицо, ещё хранившее на себе тающие, словно утренний туман, следы морока, менялось прямо у них на глазах, утрачивая ту простоватую, незапоминающуюся обычность, которую Вэй Усянь привык видеть на лекциях и тренировках, и проступая теми самыми, прекрасными и чуждыми, то ли благословенными, то ли проклятыми чертами, что являлись им во снах. Глаза, ещё минуту назад бывшие тёмными и глубокими, словно два бездонных омута, наливались холодной, пронзительной, небесной голубизной, и волосы, только что чёрные, забранные в скромный, ученический пучок, струились по её плечам, распрямляясь и светлея с каждой секундой, пока не стали белоснежными, словно первый, нетронутый снег на вершинах Гу Су, и она, эта новая, истинная, настоящая Мин Ли - или та, кого они знали под этим именем, - смотрела на приближающихся заклинателей без страха, без раскаяния, без вызова, но с сожалением, что было её постоянным, неизменным спутником, и Вэй Усянь, встретившись с ней взглядом и увидев в этих голубых, пронзительных глазах отражение своих собственных, измученных тревогой и недосыпом глаз, понял с той холодной, отрезвляющей ясностью, что приходит лишь в самые переломные моменты жизни: вот она, тайна, которую они так долго искали, и теперь эта тайна стоит перед ними, и от того, что они скажут и сделают в следующие несколько мгновений, зависит всё их будущее.