Небесный ход

Нечистая Юдоль, этот древний, суровый бастион клана Не, возвышавшийся над заснеженными, продуваемыми всеми ветрами горами Цинхэ, словно окаменевший страж, помнивший времена, когда сама земля была юной, а заклинатели ещё только начинали постигать тайны ци и меча, встречала очередную, бесконечно долгую зимнюю ночь той особенной, тяжёлой, давящей на плечи тишиной, которая бывает лишь в местах, где слишком часто и слишком обильно проливалась кровь и где стены, сложенные из грубого, тёмного камня, казалось, до сих пор хранили в себе эхо предсмертных криков и стоны умирающих, и эта тишина, густая и вязкая, словно патока, просачивалась в каждую щель, в каждую трещину, в каждую, даже самую маленькую и незаметную, пору старого, видавшего лучшие времена здания, наполняя его той особой, мрачной, почти осязаемой атмосферой, которая заставляла даже самых смелых и закалённых в боях воинов понижать голос и оглядываться через плечо, входя под эти мрачные, закопчённые факелами своды. Ветер, этот вечный, неумолчный спутник всех, кто жил в горах Цинхэ, выл и стонал за толстыми, покрытыми инеем стенами, гоняя по замёрзшему, вымощенному грубым булыжником двору колючую, сухую позёмку, и его заунывный, полный неизбывной, первобытной тоски вой смешивался с далёким, доносившимся откуда- то из глубины крепости лаем сторожевых собак и с жалобным, протяжным скрипом старых, рассохшихся за долгие десятилетия балок, которые, казалось, жаловались на тяжесть собственного бремени и на бесконечную, изматывающую череду зим, сменявших друг друга без передышки и без пощады. Не Хуайсан, глава клана Не и Верховный Заклинатель всех орденов, носивший этот громкий, полный скрытой иронии титул с тем же невозмутимым, чуть ленивым изяществом, с каким он носил свои роскошные, расшитые золотыми нитями одежды и свой неизменный, видавший виды складной веер, сидел в своём личном кабинете, расположенном в самой старой и самой защищённой части крепости, и его лицо, освещённое лишь неровным, колеблющимся светом одинокой свечи, стоявшей на заваленном свитками и картами столе, было скрыто за большим, расписанным вручную веером, который он медленно, почти гипнотически раскрывал и закрывал, раскрывал и закрывал, создавая тот самый, размеренный, успокаивающий нервы ритм, что помогал ему думать и принимать те решения, от которых зависели судьбы сотен, а может быть, и тысяч людей. Веер, этот, казалось бы, безобидный, почти игрушечный аксессуар, был украшен изысканным, выполненным с величайшим мастерством изображением гор и облаков - тех самых гор, что окружали его родовое гнездо, и тех самых облаков, за которыми он так часто и так успешно прятал свои истинные мысли, свою холодную, расчётливую натуру и ту глубокую, запрятанную под спудом показного легкомыслия боль, что терзала его душу с того самого дня, как его старший брат, великий и ужасный Не Минцзюэ, пал жертвой предательства и проклятия, оставив его, Не Хуайсана, одного - одного против всего мира, одного с грузом ответственности, который он никогда не хотел нести, и одного с жаждой мести, которая с годами лишь крепла и обретала форму. На столе перед ним, в хаотичном, но, как знал он один, тщательно продуманном беспорядке, были разбросаны свитки с донесениями от шпионов, карты с нанесёнными на них стрелками и пометками, и несколько писем, запечатанных императорской печатью, которые он ещё не удосужился прочесть, но содержание которых, в общих чертах, уже знал от своих осведомителей, и он, Не Хуайсан, смотрел не на эти бумаги, не на карты, не на свитки, но на огонь в камине - тот самый, живой, пляшущий, переливающийся всеми оттенками оранжевого и алого огонь, за которым он, казалось, наблюдал уже целую вечность, - и в этом гипнотическом, завораживающем танце пламени ему виделось то, чего он никогда не показывал другим: и лицо брата, и отблеск его сабли, и то, как он, Хуайсан, когда- нибудь, когда придёт время, совершит то, ради чего жил все эти годы, - и тени, плясавшие на его лице, делали его выражение то мягче, то жёстче, то почти человечным, то почти демоническим, неуловимо меняясь каждую секунду, словно сам он был существом, сотканным не из плоти и крови, но из этих самых теней и этого самого огня. В дальнем, самом тёмном углу кабинета, на отдельном, специально для этого сооружённом постаменте, покоилась сабля - тяжёлая, грубая, лишённая каких- либо украшений, с потемневшей от времени и от частого употребления рукоятью, обмотанной выцветшей, когда- то алой, а теперь бурой от пропитавшей её крови кожей, - и Не Хуайсан, продолжая свой бесконечный, гипнотический танец веером, время от времени бросал на неё короткие, быстрые, словно украденные у самого себя взгляды, в которых, если бы кто- то мог их увидеть, читалось всё то, что он так тщательно, так мастерски, так безупречно скрывал от внешнего мира: и безграничная, испепеляющая тоска по тому, кого уже не вернуть, и холодная, расчётливая, взлелеянная годами ненависть к тому, кто отнял у него брата, и тайная, никому не ведомая надежда на то, что однажды, когда все его планы осуществятся и когда он доберётся до тех запретных, спрятанных в подземельях императорского дворца артефактов, о которых ходили лишь смутные, невнятные слухи, он сможет совершить невозможное - то, что было под силу лишь богам, но что он, простой смертный, вознамерился осуществить. Когда дверь открылась - не резко, не с грохотом, но мягко, почти неслышно, с тем самым, хорошо знакомым Хуайсану мягким скрипом хорошо смазанных петель, - он не поднял головы и не сделал попытки обернуться, ибо знал, кто вошёл, и знал это задолго до того, как дверь начала открываться, ибо узнал его по шагам - по тому, как осторожно, почти благоговейно ступал вошедший по каменному полу, по тому, как скрипнула половица под его тяжёлым, подбитым мехом сапогом, и по тому, как ворвавшийся в комнату вместе с ним холодный, обжигающий воздух пахнул снегом, дорогой, морозной пылью и тем особенным, едва уловимым, но безошибочно узнаваемым ароматом, который принадлежал только одному- единственному человеку во всём мире и который Хуайсан мог бы узнать из тысячи. Веер, не останавливаясь и не замедляя своего мерного, успокаивающего танца, продолжал скрывать половину его лица, и Не Хуайсан, этот великий мастер притворства и мистификации, не спешил его убирать, ибо даже сейчас, даже перед тем единственным, кому он позволял видеть себя настоящего, привычка прятаться была сильнее его. - Ты опоздал, - произнёс он, не отрывая взгляда от пляшущего в камине пламени, и его голос, которым он, казалось, цедил слова сквозь зубы, был тем самым, хорошо знакомым всем главам кланов и членам совета, ленивым, почти сонным, чуть капризным голосом избалованного, ни на что не годного бездельника, за которым он, словно за тем же самым веером, так удобно и так успешно прятал свой острый, как бритва, ум и свою холодную, беспощадную решимость. - Всего на час, - ответил вошедший, и его голос, низкий, с лёгкой, приятной хрипотцой, которая всегда появлялась у него после долгого пути по морозу, разнёсся по кабинету, на мгновение заглушив и треск камина, и завывания ветра, и далёкий, едва слышный лай собак где- то в глубине крепости. - В горах был такой снегопад, какого я не видел уже много лет. Я не мог лететь быстрее, не рискуя разбиться. Пришлось обходить буран через перевал, а это лишние полдня пути. Не Хуайсан, наконец, сложил веер - не резко, не с тем демонстративным, театральным щелчком, каким он обычно завершал споры на советах, но мягко, почти осторожно, словно боясь спугнуть повисшую в воздухе, заряженную невысказанными словами тишину, - и поднял голову, и его глаза, эти тёмные, ничего не выражающие, но видящие всё и вся насквозь глаза, встретились с глазами гостя, и в этом коротком, длящемся не дольше удара сердца обмене взглядами было заключено столько всего - и радость от встречи, и тревога за его судьбу, и та глубокая, почти собственническая нежность, которую он не позволял себе выказывать никому, кроме этого единственного человека, - что любые слова, любые приветствия и расспросы были бы излишни. Гость, стоявший у порога и отряхивавший снег с плеч своего длинного, тёмного, подбитого волчьим мехом плаща, наконец- то вышел из тени, и его лицо, прежде скрытое полумраком, проступило в неровном, колеблющемся свете свечей - то самое лицо, которое, увидев однажды, невозможно было забыть, как невозможно забыть восход солнца над вершинами гор или отражение луны в тёмной, неподвижной воде лесного озера. Черты его, словно выточенные резцом величайшего из небесных скульпторов, были безупречны и холодны в своём совершенстве: высокие, резко очерченные скулы, тонкий, прямой нос с гордой, чуть хищной горбинкой, твёрдая линия подбородка, говорившая о несгибаемой воле, и губы - чувственные, но сейчас сжатые в тонкую, упрямую линию, выдававшую усталость после долгого пути, - и над всем этим великолепием, над этой завораживающей, почти пугающей красотой царили его глаза - золотые, как расплавленный металл, как осенние листья на солнце, как те редкие, баснословно дорогие драгоценные камни, что добывают лишь в самых глубоких, самых недоступных шахтах далёкого севера, - и в этих глазах, устремлённых сейчас на Не Хуайсана с тем особым, тёплым, интимным выражением, которое было доступно лишь ему одному, читалась и глубокая, давняя усталость, и радость от встречи, и та, скрытая, запрятанная глубоко внутри, тревога, что грызла его изнутри все эти долгие, холодные, полные опасностей дни пути. Волосы его, длинные, густые, сейчас распущенные и свободно струящиеся по плечам, были белыми - не седыми, не пепельными, но именно белыми, как первый, нетронутый снег на вершинах Гу Су, как лунный свет в безоблачную ночь, как иней на замёрзших ветвях бамбука, - и эта ослепительная, неестественная, нечеловеческая белизна делала его похожим то ли на духа, то ли на божество, то ли на проклятие, принявшее облик смертного. Одежды его, сейчас скрытые под тяжёлым, заснеженным дорожным плащом, были тёмными и добротными - из тех, что носят в долгих, опасных странствиях, не привлекая лишнего внимания, - но под плащом, когда он, скинув его и небрежно бросив на спинку ближайшего кресла, остался в том, что было надето под ним, угадывались и богатство тканей, и тонкая, искусная вышивка, и те, почти неуловимые, но безошибочно узнаваемые знаки принадлежности к древнему, могущественному роду, что были известны лишь посвящённым, а на поясе его, в простых, но добротных, лишённых показной роскоши ножнах, висел меч - тот самый меч, что Не Хуайсан видел лишь однажды, но запомнил навсегда, ибо клинок этот, как и его хозяин, был не тем, чем казался на первый взгляд. Не Хуайсан встал - неторопливо, без суеты, с той особой, кошачьей, ленивой грацией, что была его второй натурой, - и, подойдя к гостю вплотную, протянул руку, и его длинные, тонкие, унизанные перстнями пальцы коснулись воротника его плаща - поправили, стряхнули остатки не успевшего растаять снега, расправили невидимые складки на плечах, и этот жест, такой простой и такой интимный, был столь естественен и столь привычен для них обоих, словно они повторяли его сотни, тысячи раз до этого, и в нём, в этом жесте, было заключено то, что они никогда не произносили вслух, но что оба знали и чувствовали: та близость, та связь, и то не требующее слов понимание, что рождается лишь между теми, кто прошёл вместе через огонь и воду. Веер, который Хуайсан всё ещё держал в левой руке, был засунут за пояс - но ладонь его, отпустившая веер, всё ещё помнила его тяжесть, и эта привычка, въевшаяся в плоть и кровь, была той самой бронёй, от которой он не мог избавиться даже в минуты самой полной, самой безоглядной откровенности. - Ты замёрз, - сказал он, и его голос, обычно ленивый и насмешливый, тот самый, которым он, прикрываясь веером, разговаривал с другими главами кланов на советах, стал вдруг мягче, тише, теплее, утратив всю свою показную небрежность, и в этом новом, непривычном для постороннего уха тембре прозвучала та самая, глубокая, искренняя нежность, которую он позволял себе только здесь, в этой комнате, с этим человеком, и нигде больше. - Я всегда мёрзну в твоих горах, - ответил гость, и его голос, тоже изменившийся, утративший ту холодную, отстранённую сдержанность, с какой он говорил со всеми остальными, стал ниже, интимнее, и в нём, помимо обычной, лёгкой хрипотцы, появилась та самая, тёплая, почти игривая нотка, которую он приберегал лишь для этих редких, украденных у судьбы моментов. - Мне кажется, Цинхэ - самое холодное место во всей Поднебесной. Даже на севере, откуда я родом, мороз не такой... пронизывающий. У нас он сухой и честный, а здесь - влажный, липкий, забирается под одежду и остаётся там, сколько ни грейся у камина. - Зато в тёплых местах слишком много глаз и слишком много ушей, - ответил Не Хуайсан, и уголок его губ, этих тонких, обычно поджатых или искривлённых в усмешке губ, чуть приподнялся в той самой, редкой, почти неуловимой полуулыбке, которая делала его похожим на сытого, довольного кота, только что полакомившегося хозяйским ужином и теперь щурящегося на огонь. - А здесь, в моих горах, нас никто не увидит. Никто не услышит. Никто не донесёт твоей матери. Гость усмехнулся - тихо, одними уголками губ, - и сделал тот самый, последний, решающий шаг, что сократил разделявшее их расстояние до нуля, и его рука, всё ещё холодная после долгого пути по морозу, легла на плечо Не Хуайсана, а тот, не отстраняясь и не делая попытки защититься, подался вперёд, и их губы встретились в поцелуе - коротком, почти целомудренном, почти сдержанном, но говорившем о столь многом, что все слова мира показались бы жалкими и ненужными рядом с ним, - и в этом поцелуе, в этом прикосновении холодных, обветренных губ к тёплым, ждущим, было и долгое, мучительное ожидание, и радость встречи, и та всепоглощающая, всепрощающая страсть, что связывала их крепче любых клятв. Не Хуайсан, углубив поцелуй лишь на короткое мгновение, не отстранился, но, напротив, его рука поднялась и легла сперва на плечо гостя, а затем - на его затылок, и пальцы, всё ещё хранившие тяжесть веера, зарылись в густые, белоснежные, влажные от растаявшего снега волосы, задержались там на несколько долгих, наполненных биением сердец секунд, и только потом он, нехотя, с явной неохотой, отпустил его и сделал шаг назад, и веер, непонятно как и откуда снова оказавшийся в его руке, раскрылся, прикрывая нижнюю половину его лица - но не успев скрыть ту самую, мягкую, тёплую, совершенно не вязавшуюся с его обычным образом улыбку, что всё ещё играла на его губах. - Садись, - сказал он, указывая веером на глубокое, обитое тёмным бархатом кресло у камина, и его голос, уже вернувший себе обычную, деловую собранность, прозвучал почти буднично, словно они и не прерывались на это короткое, интимное приветствие. - Нам нужно поговорить. У меня есть новости, которые не могут ждать до утра, а ты, я вижу, тоже принёс что- то важное. Гость, всё ещё не отошедший от поцелуя и чувствовавший, как его сердце, сбитое с привычного ритма, постепенно успокаивается, сел в предложенное кресло и, вытянув руки к огню, блаженно прикрыл глаза, позволяя живительному, ласковому теплу проникнуть сквозь окоченевшую, замёрзшую кожу и согреть его изнутри, и в этом золотистом, пляшущем свете камина его собственная красота - та самая, холодная, нечеловеческая, завораживающая красота, что всегда, неизменно, привлекала к нему взгляды и заставляла сердца биться чаще, - стала ещё более явственной, ещё более пугающей, и Не Хуайсан, севший напротив и смотревший на него с тем особым, собственническим, изучающим прищуром, который был доступен лишь ему одному, видел и эту красоту, и эту усталость, и ту глубокую, запрятанную далеко внутри, но всё же прорывающуюся наружу тревогу, что, словно тень, омрачала его золотые, сияющие глаза, и эта тревога, это молчаливое, невысказанное признание того, что всё идёт не так гладко, как хотелось бы, была для Хуайсана лучшим ответом на все незаданные вопросы. Между ними, разделяя их и одновременно соединяя, стоял маленький, низкий столик, всё так же заваленный свитками, картами и письмами, и Не Хуайсан, положив веер на колени и позволив своим пальцам рассеянно, машинально поглаживать его костяные, потёртые от долгого употребления пластины, заговорил, и его голос, утративший последние остатки той ленивой, сонной расслабленности, за которой он прятался от мира, стал деловым, собранным, почти жёстким, ибо сейчас, здесь, с этим единственным человеком, он мог позволить себе быть самим собой - не маской, не ролью, не легендой, но тем настоящим, истинным Не Хуайсаном, которого знали лишь покойный брат да этот беловолосый, золотоглазый мужчина, сидевший сейчас напротив. - У меня есть новости, Вэй Бэй, - произнёс он, и имя, это короткое, простое имя, которое он произносил крайне редко и лишь в моменты самой глубокой, самой интимной близости, сорвалось с его губ почти невольно, словно само собой, и в том, как он его произнёс, было заключено всё то, что он чувствовал, но не мог, не умел, не хотел выражать словами. - Принц прислал послание через моих людей. Он готов действовать. Более того - он настаивает на том, чтобы действовать как можно скорее, не дожидаясь благоприятного момента. Гость - теперь названный по имени, Вэй Бэй, - поднял бровь, и в его золотых глазах мелькнуло сперва любопытство, а затем - то, другое, более глубокое и более тревожное чувство, которое он старался не показывать, но которое Хуайсан, знавший его слишком хорошо, заметил мгновенно. - Уже? - спросил он, и его голос, всё ещё низкий и хрипловатый после долгого молчания, прозвучал с той особой, сдержанной ноткой недоверия, что всегда появлялась у него, когда он слышал нечто, противоречащее его собственным расчётам. - Я думал, он будет ждать до весны. До следующего совета кланов. Там, на совете, когда все будут заняты политическими играми и взаимными обвинениями, удар был бы наиболее эффективен. А сейчас, зимой, когда перевалы закрыты, а все сидят по своим орденам... - Он боится, - перебил его Не Хуайсан, и его пальцы, до этого спокойно и размеренно поглаживавшие веер, сжались, сминая костяную пластину, и в этом невольном, почти незаметном движении гость прочитал то, о чём Хуайсан не говорил вслух: он и сам разделял опасения принца, но по каким- то причинам не хотел этого признавать. - Он боится, что император - или те, кто стоит за императором, - узнают о наших планах раньше времени. Боится, что среди его приближённых есть шпионы. Боится, что мы ждём слишком долго и что эта задержка может стоить нам всем головы. Он взял со стола один из свитков - тот самый, что лежал сверху и был запечатан личной печатью принца, - и, развернув его и пробежав глазами по ровным, каллиграфическим строчкам, протянул гостю, и Вэй Бэй, взяв свиток и быстро прочитав его содержимое, поднял глаза на Хуайсана, и в его взгляде, устремлённом на любовника, читалось и понимание, и тревога, и та холодная, расчётливая решимость, что была его второй натурой. - Здесь список тех, кто готов поддержать принца, - пояснил Не Хуайсан, хотя Вэй Бэй уже и сам это понял. - Клан Чжао, клан Чжоу, северные гарнизоны, несколько мелких, но влиятельных родов. И ещё несколько имён, которые тебе пока не нужно знать - по соображениям безопасности, не более того. Если всё пойдёт по плану, у нас будет достаточно сил, чтобы не только свергнуть императора, но и удержать власть в первые, самые опасные дни. Он говорил это с той же лёгкостью и с той же небрежностью, с какой обсуждал бы покупку новой одежды или выбор вина к ужину, и эта лёгкость, это показное, наигранное спокойствие было, пожалуй, самой пугающей из всех его масок, ибо за ней скрывалось то, что он не показывал даже Вэй Бэю: понимание того, что они ввязались в игру, ставка в которой - их собственные жизни, и что любая ошибка, любая неосторожность, любое неверно истолкованное слово могут стоить им всего. - Твои шпионы хорошо поработали, - заметил Вэй Бэй, возвращая свиток, и в его голосе, помимо обычного уважения к талантам Хуайсана, прозвучала та особая, тёплая нотка гордости, что всегда появлялась у него, когда он видел своего возлюбленного в деле. - Я не знаю, как тебе удаётся держать всё это под контролем, но результат впечатляет. - Мои шпионы работают всегда, - ответил Не Хуайсан, и его веер, до этого лежавший неподвижно, на мгновение раскрылся, скрывая ту самую, довольную, почти мальчишескую улыбку, что промелькнула на его губах. - Я плачу им достаточно, чтобы они не спали по ночам и чтобы у них не возникало даже мысли о том, чтобы продать мои секреты кому- то ещё. Жадность, знаешь ли, - это самый надёжный поводок. Гораздо надёжнее, чем верность или страх. Вэй Бэй, скользнув взглядом по свитку ещё раз, но уже не перечитывая его, а лишь запоминая, отложил его в сторону и, подавшись вперёд, опёрся локтями о колени, приближая своё лицо к лицу Хуайсана настолько, что их дыхания смешались, и в этом движении, в этом сокращении дистанции, было заключено то, что он хотел сказать, но не решался: вопрос, который мучил его уже несколько месяцев и который он, наконец, осмелился задать. - А принц? - спросил он, и его голос, упавший до шёпота, прозвучал в тишине кабинета почти интимно, почти заговорщицки. - Он знает о Кольце? О том, что мой клан служит императору не по доброй воле, а по принуждению? О том, что Кольцо - это цепь, которую нельзя просто снять, но можно только уничтожить? - Нет, - ответил Хуайсан, и его голос, тоже понизившийся до шёпота, прозвучал с той же напряжённой, заговорщицкой интонацией. - И не должен узнать. Пока. Он знает только ту часть правды, которую ему нужно знать. - Но ты уничтожишь его, - произнёс Вэй Бэй, и это был не вопрос, но утверждение, произнесённое с той спокойной, неколебимой уверенностью, которая была его способом выражать доверие. - Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ты и твой клан были свободны, - ответил Не Хуайсан, и в его голосе, лишённом обычной насмешливости, прозвучала та самая, редкая, но оттого особенно ценная искренность, которую он позволял себе лишь в присутствии этого человека. - Когда принц сядет на трон и получит доступ к императорским хранилищам, я получу доступ туда же. Там, в этих подземельях, которые никогда не видели солнечного света, хранятся древние свитки и запретные знания. Я найду способ уничтожить Кольцо. Или, по крайней мере, способ разорвать его связь с твоим родом. А до тех пор мы будем действовать осторожно. Он помолчал, и его пальцы, сжимавшие веер, чуть расслабились, словно самая трудная часть разговора была уже позади, а затем он добавил - тихо, почти неслышно, словно обращаясь не столько к Вэй Бэю, сколько к самому себе: - Но сначала, Вэй Бэй... сначала ты должен найти Печать. Вэй Бэй замер, и его золотые глаза, до этого спокойные и тёплые, вспыхнули тем самым, холодным, расчётливым огнём, который появлялся в них лишь в моменты крайней, выходящей за пределы обыденности опасности или когда речь заходила о том, что было для него по- настоящему важно, и рука его, лежавшая на подлокотнике кресла, сжалась в кулак, побелев костяшками. - Ты говоришь о той самой Печати, - произнёс он, и это снова был не вопрос, но утверждение, полное той глухой, сдерживаемой с огромным трудом ярости, которая всегда охватывала его при мысли об этом проклятом артефакте. - О ней самой, - подтвердил Не Хуайсан, и его голос, утративший последние остатки легкомыслия, зазвенел металлом, тем самым холодным, стальным металлом, который не предвещал ничего хорошего. - Если эта Печать будет активирована - а право её активировать есть только у главы твоего клана или у императора, - наш план провалится. Все, кто стоит за нами, все, кто готов поддержать переворот, в один миг лишатся сил. И тогда - конец. Не просто провал. Катастрофа. Вэй Бэй, выслушав эту страстную, полную холодной ярости тираду, откинулся на спинку кресла и, прикрыв глаза, тяжело, прерывисто вздохнул, и в этом вздохе, казалось, выплеснулась вся та боль и та горечь, что копилась в его душе месяцами, и когда он снова заговорил, голос его прозвучал глухо и напряжённо: - Мать поручила моей сестре спрятать её. В Облачных Глубинах. Там, где, по её мнению, артефакт будет в наибольшей безопасности - под защитой клана Лань, который никогда не вмешивается в политику и никогда не участвует в придворных интригах. Клан Лань даже не подозревает о существовании этого артефакта. Как не подозревает и о том, что на их территории, возможно, прямо сейчас, лежит вещь, способная лишить силы их самих, их союзников, их друзей. Не Хуайсан усмехнулся - невесело, почти зло, - и его веер, раскрывшись, скрыл эту усмешку, но не успел скрыть того выражения, что промелькнуло в его глазах: ту самую, холодную, расчётливую оценку ситуации, которая всегда предшествовала принятию самых важных и самых безжалостных решений. - Твоя сестра, - произнёс он, и в его голосе, обращённом словно бы к самому себе, прозвучала та особая, ядовитая интонация, с какой он обычно говорил о людях, которых считал наивными и бесполезными, - она всегда была такой доверчивой? Или это что- то новое, что появилось у неё после того, как твоя мать начала посвящать её в свои планы? - Нет, - резко возразил Вэй Бэй, и его голос, в котором послышалось раздражение - то ли на сестру, то ли на Хуайсана, то ли на самого себя, - прозвучал жёстче, чем ему хотелось бы. - Она всегда была на стороне матери. Всегда. С того самого дня, как старейшины изгнали меня из клана, а мать даже пальцем не пошевелила, чтобы меня защитить. Киую всегда была послушной дочерью. Идеальной наследницей. Она верит матери безоговорочно и выполняет её приказы, не задавая вопросов. Именно поэтому она и спрятала Печать - чтобы никто, ни я, ни мать, ни император, ни кто- либо ещё, не мог ею воспользоваться, пока мать не решит, что время пришло. - Ты пытался её найти? - спросил Не Хуайсан, и в его голосе, лишённом обычной лени, прозвучало то самое, острое, как лезвие сабли, любопытство, которое всегда появлялось у него, когда он чувствовал, что приближается к разгадке чужой тайны. - Печать. Ты пытался найти её самостоятельно? - Нет, - покачал головой Вэй Бэй, и его белые волосы, рассыпавшиеся по плечам, качнулись в такт этому движению. - Мне необходимо проникнуть в Облачные Глубины, чтобы найти её. Но сам знаешь, что это невозможно. Их барьер слишком сложен и слишком древен, чтобы его можно было обойти незаметно. Не хотелось бы применять грубую силу - это привлечёт внимание не только клана Лань, но и всех остальных орденов. А мне нужно, чтобы никто, ни одна живая душа, не знал, что я там был и что я искал. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте, усталом и каком- то обречённом, проступила та самая, затаённая, запрятанная глубоко внутри безысходность, которую он так старательно скрывал, но которая сейчас, в присутствии единственного человека, кому он мог довериться полностью, прорвалась наружу. - Территория клана Лань защищена так, - продолжил он, и его голос зазвучал тише, словно он боялся, что даже стены могут его подслушать, - что ни один чужак не может войти туда незамеченным. Я не успею найти Печать, как меня обнаружат и схватят. А если меня схватят - начнутся вопросы. Вопросы, на которые я не могу ответить, не раскрыв всего замысла. Поэтому я принял решение ждать. Моя сестра сейчас покинула Облачные Глубины - она была вынуждена бежать, т.к. ее истинная личина была раскрыта. Но рано или поздно она вернётся. Вернётся за Печатью, чтобы передать её матери или использовать сама. И когда она вернётся, я должен быть рядом. Должен перехватить её до того, как она доберётся до артефакта, или сразу после - и забрать Печать себе. - А Печать, - задумчиво произнёс Не Хуайсан, и его пальцы, до этого спокойные, начали нервно постукивать по вееру, - ты уверен, что сможешь её уничтожить? Артефакт такого уровня - это не просто кусок нефрита, который можно разбить молотком. Древние мастера, создававшие подобные вещи, вкладывали в них такие силы и такую защиту, что... - Я не знаю, смогу ли я её уничтожить, - честно признался Вэй Бэй, и в его голосе, утратившем всю свою обычную гордость и уверенность, прозвучала та редкая, обезоруживающая искренность, на которую он был способен лишь с Хуайсаном. - Артефакт древний, очень древний, и никто из ныне живущих не может предугадать, как он поведёт себя, если попытаться его сломать. Возможно, он просто взорвётся и уничтожит всех, кто окажется поблизости. Возможно, никакая сила не сможет его даже поцарапать. Я знаю лишь одно: если Печать останется в руках моей матери - или, что ещё хуже, в руках императора, - наш план обречён. И мой клан навсегда останется рабами. Он замолчал, и в комнате, наполненной лишь треском камина да завываниями ветра, повисла та самая, тяжёлая, напряжённая тишина, которая бывает перед прыжком в неизвестность, и Не Хуайсан, долго, очень долго смотревший на него с тем особым, изучающим, всепонимающим прищуром, что всегда заставлял Вэй Бэя чувствовать себя видимым насквозь, наконец- то заговорил, и его голос прозвучал неожиданно мягко - так мягко, как он позволял себе лишь в самые редкие, самые интимные моменты их близости: - Ты уверен, что хочешь в это ввязываться? - спросил он, и это был не вопрос стратега, оценивающего риски предприятия, но вопрос любовника, который, возможно, впервые за долгое время позволил себе подумать о том, что может потерять этого человека навсегда, и в этом вопросе, произнесённом тихо, почти шёпотом, было заключено столько всего - и страх, и забота, и та безграничная, всепоглощающая нежность, что он никогда не выказывал словами, - что у Вэй Бэя, услышавшего его, перехватило дыхание. - А ты? - спросил он в ответ, подавшись вперёд и заглядывая в тёмные, ничего не выражающие глаза Хуайсана, и в его собственном голосе прозвучал тот самый, затаённый, запрятанный глубоко внутри страх, который он не позволял себе показывать никому и никогда. - Ты уверен, что хочешь продолжать? Что готов рискнуть всем - своим положением, своим орденом, своей жизнью - ради призрачного шанса на успех? Вопрос повис в воздухе, словно занесённый для удара меч, и Не Хуайсан ответил не сразу, и это молчание, эта долгая, мучительная пауза, заполненная лишь шорохом пламени да скрипом старых балок под тяжестью крыши, была сама по себе ответом, и когда он наконец заговорил, его голос прозвучал так, как звучал крайне редко: без притворства, без масок, без веера, прикрывающего половину лица, - голос усталого, израненного, но несломленного человека, который слишком долго нёс на своих плечах груз, непосильный для обычного смертного. - Я уже ввязался, - сказал он, и каждое слово, срывавшееся с его губ, падало в тишину тяжело и весомо, словно камень в ледяную воду. - Ввязался в тот самый день, когда мой брат умер у меня на руках, отравленный проклятым Мэн Яо. Ввязался в тот день, когда я впервые надел маску безобидного дурачка и поклялся себе, что отомщу. И назад дороги нет. Ни для меня, ни для тебя, ни для тех, кто пошёл за нами. - Принц тебе доверяет? - спросил Вэй Бэй, и это был не вопрос, но, скорее, проверка того, насколько надёжны их тылы и насколько можно полагаться на этого скользкого, непредсказуемого наследника престола, которого он никогда не видел в глаза, но о котором был наслышан достаточно, чтобы испытывать к нему глухое, инстинктивное недоверие. - Принц думает, что я помогаю ему из любви к тебе, - ответил Не Хуайсан, и усмешка, которой он сопроводил эти слова, была горькой, почти злой, ибо в ней, помимо обычной, хуайсановской иронии, проступило и раздражение, и презрение, и та особая, свойственная лишь очень умным людям досада на то, что кто- то, пусть даже и будущий император, смеет считать его настолько простым и предсказуемым. - Он думает, что я, безнадёжно влюблённый дурак, готовый ради твоих прекрасных глаз на любую глупость, и что именно поэтому я ввязался в эту авантюру. Пусть думает. Это удобно - когда тебя считают глупее, чем ты есть. - А я? - спросил Вэй Бэй, наклоняясь вперёд и впиваясь своими золотыми, горящими в полумраке глазами в лицо Хуайсана, и в его голосе, низком и напряжённом, прозвучала та самая, ревнивая, требовательная нота, что всегда появлялась у него в моменты, когда он сомневался в том, что было для него по- настоящему важно. - Я тоже глуп? По- твоему, я тоже пешка в твоей игре, Хуайсан? Не Хуайсан долго, очень долго смотрел на него, и в этом взгляде, долгом и изучающем, было столько всего - и любовь, и страсть, и тайная, никогда не произносимая вслух боль, и горькое, выстраданное годами понимание того, что он, возможно, никогда не сможет дать этому человеку то, чего тот заслуживает, - что веер, до этого нервно трепетавший в его пальцах, замер, и в наступившей тишине Вэй Бэй увидел его истинное лицо - не маску, не роль, не легенду, но то самое, настоящее, обнажённое, уязвимое лицо, которое Хуайсан не показывал никому и никогда. - Ты знаешь меня лучше, чем кто- либо, - сказал он наконец, и его голос, лишённый и тени притворства, прозвучал с той спокойной, весомой уверенностью, которая была его способом выражать чувства, не называя их по имени. - Ты знаешь меня настоящего - не Хуайсана- дурачка, не Хуайсана- интригана, но того, кто скрывается под этими масками. Именно поэтому я и рассказал тебе правду. Всю, что могу рассказать. И именно поэтому ты здесь, а не кто- то другой. - Всю правду? - переспросил Вэй Бэй, и его голос, всё ещё напряжённый, прозвучал с тем особым, требовательным напором, который означал, что он не отступит, пока не получит ответа, и его золотые глаза, не мигая, смотрели в глаза Хуайсана, ища там то, что тот, возможно, скрывал даже от себя самого. Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие сабли, и Не Хуайсан, на мгновение отведя взгляд, посмотрел на оружие в углу - на ту самую старую, потускневшую саблю своего брата, что покоилась на постаменте и была немым, но оттого не менее красноречивым свидетелем всех их тайных встреч, - и в его глазах, устремлённых на эту реликвию, промелькнуло то, что Вэй Бэй не мог прочитать, но что безошибочно почувствовал: боль, вина, тоска, надежда - все эти чувства смешались в одном коротком, почти неуловимом взгляде, и затем Хуайсан, покачав головой, словно отгоняя наваждение, снова повернулся к нему и ответил, и его голос прозвучал твёрже, чем прежде: - Нами движет одна цель - свобода. Свобода твоего клана, свобода заклинателей от власти императорского дома, свобода, о которой мы оба мечтали с тех пор, как осознали, что значит быть рабом, даже если эта цепь не видна глазу. На кону стоит будущее всего заклинательского мира, Вэй Бэй, а не только твоего рода. И этого достаточно. Тебе не нужно знать больше - не потому, что я тебе не доверяю, но потому, что есть вещи, которые лучше не знать, пока не придёт время. Вэй Бэй хотел возразить - его губы приоткрылись, и в его золотых глазах вспыхнул тот самый, упрямый, гордый огонь, который Хуайсан так хорошо знал и так любил, - но не успел: Не Хуайсан, отбросив веер в сторону и протянув руку, взял его за подбородок, и этот жест, собственнический, почти грубый, но полный той самой, глубокой, всепоглощающей страсти, что всегда вспыхивала между ними в моменты, когда слова становились бессильны, заставил Вэй Бэя замереть и замолчать, и лишь его дыхание, ставшее чаще и глубже, выдавало ту бурю эмоций, что бушевала у него в груди. Другой рукой Хуайсан, подобравший с колен веер, провёл его сложенными пластинами по щеке Вэй Бэя - медленно, почти нежно, - и этот контраст между грубым, властным захватом и ласковым, почти дразнящим прикосновением веера был столь характерен для него, столь в его духе, что Вэй Бэй, несмотря на всё своё раздражение и все свои сомнения, почувствовал, как его губы, помимо его воли, растягиваются в ответной, чуть кривой усмешке. - Доверься мне, - произнёс Хуайсан, и его голос, низкий и вкрадчивый, прозвучал у самого уха Вэй Бэя, обдавая его кожу горячим дыханием, и от этой близости, от этого голоса, от этого знакомого, пьянящего запаха - смеси дорогого чая, старого пергамента и того особого, мускусного аромата, что принадлежал лишь ему, - у Вэй Бэя, как всегда в такие моменты, закружилась голова. - Сначала мы найдём Печать. Потом - свергнем императора. Потом - освободим твой клан. А потом... всё остальное. - Всё остальное? - переспросил Вэй Бэй, и в его голосе, всё ещё хрипловатом, прозвучало сомнение, смешанное с надеждой, ибо он слишком хорошо знал Хуайсана, чтобы не улавливать те скрытые смыслы, что прятались за его, казалось бы, простыми словами. - Всё остальное, - подтвердил Хуайсан, и его веер, снова раскрывшись, скрыл ту самую, загадочную, ничего не обещающую, но и ничего не исключающую улыбку, за которой он прятал свои истинные, самые сокровенные планы, - те самые планы, в которых «всё остальное» означало возвращение брата, даже ценой чужих жизней, даже ценой невозможного, даже ценой того, что он никогда не осмелился бы произнести вслух. Вэй Бэй, вздохнув и откинувшись на спинку кресла, позволил себе на мгновение расслабиться и закрыть глаза, и его белые волосы, словно снег на замёрзшей земле, рассыпались по тёмному бархату обивки, и в этом его жесте, в этой его позе, полной усталости и одновременно доверия, было заключено то, что он никогда не говорил Хуайсану прямо, но что тот знал и без слов: он останется, он будет рядом, он пойдёт за ним до конца, каким бы этот конец ни был. - Ты знаешь, где сейчас твоя сестра? - спросил Хуайсан после долгой, наполненной тишиной паузы, и его голос, уже вернувший себе обычную, деловую собранность, прозвучал почти буднично, словно они обсуждали не судьбы мира, а повседневные, рутинные дела клана. - Она покинула Облачные Глубины, - ответил Вэй Бэй, не открывая глаз. - После того, как её похитил волк - а точнее, после того, как она инсценировала это похищение, чтобы сбежать, не вызывая подозрений, - кажется она раскрыла свою истинную личность перед Вэй Усянем и Лань Ванцзи. Сейчас она, скорее всего возвращается домой, к матери, но артефакта при ней нет - я проверил. Она выполнила то, что ей поручила мать: спрятала Печать где- то на территории Облачных Глубин и теперь направляется обратно, чтобы отчитаться о выполненном задании. Он открыл глаза и, встретившись взглядом с Хуайсаном, добавил с той особой, мрачной интонацией, что всегда появлялась у него, когда он говорил о своей семье: - Но я думаю, что дело не только в Печати. Мать что- то затевает - что- то, связанное с Лань Ванцзи и Вэй Усянем. Иначе зачем ей было отправлять Киую в Облачные Глубины под видом ученицы и приказывать ей сблизиться с ними? Сблизиться настолько, чтобы иметь доступ в их личные покои? Сблизиться настолько, чтобы... - Он запнулся, подбирая слова, и в его голосе промелькнула та самая, горькая, ревнивая нотка, которую он не мог скрыть. - В общем, я не знаю, что именно они задумали, но это как- то связано с ними обоими. И это не просто дружеский интерес. - Сблизиться? - переспросил Не Хуайсан, и его бровь, изогнувшаяся в ироничном изумлении, ясно дала понять, что он удивлён и заинтригован. - Для чего? Что твоей матери могло понадобиться от Лань Ванцзи и Вэй Усяня? - Не знаю, - честно ответил Вэй Бэй, и в его голосе, лишённом обычной гордости, прозвучала та самая, глухая, застарелая обида, что терзала его уже много лет. - Наша мать не доверяет мне. Перестала доверять после того, как вскрылось, что я изучаю тёмный путь. Старейшины изгнали меня из клана, а она, глава, даже не вступилась, хотя могла бы - могла одним своим словом отменить их решение или, по крайней мере, смягчить приговор. Но она предпочла остаться в стороне и строить свои планы, посвящая в них только Киую, свою любимую, послушную, идеальную дочь. - Твоя мать всегда была слишком осторожной, - заметил Не Хуайсан, и в его голосе, помимо обычной иронии, прозвучала та особая, философская нотка, которая всегда появлялась у него, когда он говорил о людях и их слабостях. - Она думает, что осторожность - это лучшая защита. Но иногда, Вэй Бэй, чтобы спасти то, что тебе дорого, нужно рисковать. Рисковать всем - своим положением, своей жизнью, своими детьми. А она на это не готова. - Я тоже так думаю, - ответил Вэй Бэй, и его голос, полный той горькой, выстраданной убеждённости, что рождается лишь из личного, мучительного опыта, прозвучал твёрже, чем прежде. - Поэтому я здесь. Поэтому я с тобой. Потому что я готов рисковать, в то время как моя мать лишь ждёт и надеется на чудо. Они замолчали, и ветер за окнами, казалось, завыл с новой, удвоенной силой, словно сама природа протестовала против того, о чём они только что говорили, и свечи на столе, догоравшие и мигавшие, заметались, отбрасывая на стены тени, которые плясали, словно призраки былых и будущих жертв. Не Хуайсан смотрел на огонь - тот самый, вечный, завораживающий огонь в камине, - и думал о том, о чём никогда не говорил вслух: о том, что Печать, которую они ищут, может стать ключом не только к свободе клана Вэй, но и к его собственной, самой главной и самой тайной цели, ибо если он заполучит этот артефакт, способный запечатывать силы заклинателей, он сможет использовать его как рычаг давления на императора, как разменную монету в той большой, опасной игре, где на кону стояло всё, и тогда, возможно, он сможет выторговать у нового императора доступ к тем запретным, спрятанным глубоко под землёй хранилищам, о которых ходили лишь смутные слухи, но в которых, как он верил, покоился артефакт, способный вернуть душу его брата, - и тогда, наконец, он совершит то, ради чего жил все эти годы. Но он не говорил этого Вэй Бэю. Не сейчас. Возможно, никогда. - Когда начинаем? - спросил Вэй Бэй, возвращаясь к главному и отрывая Хуайсана от его мрачных, далеко идущих мыслей, и его голос, прозвучавший бодрее и собраннее, чем прежде, ясно дал понять, что он готов действовать. - Через месяц, - ответил Не Хуайсан, и его пальцы, до этого нервно теребившие веер, замерли, словно он только что принял окончательное, не подлежащее пересмотру решение. - Принц хочет дождаться ежегодного совета кланов. Говорит, что там, когда все главы орденов будут заняты взаимными упрёками и политическими играми, будет удобнее всего нанести удар. Он считает, что никто не ожидает переворота во время совета - все будут слишком заняты выяснением отношений друг с другом, чтобы заметить опасность. - Или удобнее, чтобы его самого убили на этом совете, - мрачно заметил Вэй Бэй, и в его голосе прозвучала та самая, мрачная ирония, что всегда появлялась у него, когда он думал о ненадёжности их союзника. - Ты же знаешь, Хуайсан, что совет - это идеальное место для засады. Если император узнает о заговоре и решит обезглавить оппозицию, лучшего момента не придумать: все враги собраны в одном зале, и достаточно одного хорошо обученного отряда, чтобы... - Или так, - перебил его Хуайсан, и его голос, лишённый каких- либо эмоций, прозвучал с той ледяной, пугающей невозмутимостью, которая всегда появлялась у него, когда он говорил о вещах, которые не мог контролировать. - Мы знаем об этой опасности. Принц - тоже. Но он настаивает. И, честно говоря, у нас нет особого выбора. Если мы не ударим сейчас, зимой, когда перевалы закрыты и никто не ждёт атаки, нам придётся ждать до весны, а к тому времени наши планы могут быть раскрыты. Он поднялся, подошёл к окну и, отдёрнув тяжёлую, тёмную штору, выглянул в морозную, заснеженную темноту, где за стенами Нечистой Юдоли простирались горы - чёрные, огромные, покрытые вечными снегами, светящимися в призрачном, лунном свете. Где- то там, далеко на юге, в тёплых, роскошных чертогах императорского дворца, Его Величество в золотых, расшитых драконами одеждах, вероятно, прямо сейчас подписывал указы, не подозревая о том, что некоторые из тех, кого он считает своими верными слугами, уже замышляют против него государственную измену и что меч, который однажды пронзит его сердце, уже занесён и ждёт лишь своего часа. - Вэй Усянь, - произнёс Вэй Бэй за его спиной, и это имя, сорвавшееся с его губ, заставило Хуайсана замереть и чуть заметно напрячь плечи. - Он будет на совете? Не Хуайсан не обернулся, но его пальцы, державшие штору, чуть дрогнули, и этот жест, почти неуловимый, но замеченный Вэй Бэем, был для него ответом. - Будет, - сказал Хуайсан, и его голос, обращённый к тёмному окну, прозвучал ровно, но в этой ровности Вэй Бэй, знавший его как никто другой, услышал то, что Хуайсан никогда не высказывал вслух: сожаление, смешанное с решимостью, и тихую, глубоко запрятанную боль. - Как представитель Гу Су Лань. Как муж Лань Ванцзи. Как Старейшина Илин, чьё присутствие на совете всегда вызывает споры и пересуды. - Ты помнишь его? - спросил Вэй Бэй, и в его голосе прозвучало то самое, странное, задумчивое любопытство, с каким он всегда говорил о людях, которых знал лишь по рассказам, но которые почему- то казались ему близкими. - Каким он был раньше, до всего? До смерти, до воскрешения, до того, как стал тем, кем стал сейчас? - Помню, - ответил Не Хуайсан, и в его голосе, впервые за весь этот долгий, напряжённый вечер, прозвучало что- то живое, не спрятанное за веером, не скрытое за маской, не отфильтрованное годами притворства, - то самое, тёплое, почти ностальгическое чувство, которое он позволял себе лишь в очень редкие, особые моменты. - Мы пили вино вместе, когда были молодыми и глупыми. Он смеялся громко, на всё помещение, и никогда не боялся - ни людей, ни богов, ни демонов. Он был... - Хуайсан запнулся, подбирая слова, и его пальцы, державшие веер, чуть сжались, - он был ярким. Как солнце. Как пламя. Таким ярким, что рядом с ним все остальные казались блёклыми тенями. Даже мой брат, который редко кого уважал, относился к нему с симпатией. - А теперь? - спросил Вэй Бэй, и его голос, тихий и напряжённый, прозвучал так, словно он боялся услышать ответ. - А теперь он - Старейшина Илин, - вздохнул Не Хуайсан, и в этом вздохе, казалось, выплеснулась вся та печаль, которую он носил в себе, но никогда не показывал. - Великий и ужасный. Человек, перешедший грань между жизнью и смертью и вернувшийся обратно. Его боятся, его ненавидят, его боготворят. Но для меня... - он помедлил, и его голос упал почти до шёпота, - для меня он всё тот же Вэй Ин. Просто старше. Просто израненный тем, через что ему пришлось пройти. - Ты позволишь ему пострадать? - спросил Вэй Бэй, и его вопрос, произнесённый тихо, но веско, повис в воздухе, словно дамоклов меч, и Не Хуайсан, медленно обернувшись и встретившись с ним взглядом, долго, очень долго смотрел на него, прежде чем ответить, и его лицо, снова скрытое за веером, не выдавало ни одной из тех бурь, что бушевали в его душе. - Я постараюсь, чтобы нет, - сказал он наконец, и его голос прозвучал ровно и спокойно, но в этой ровности, в этом спокойствии Вэй Бэй, знавший его как никто другой, услышал то, что Хуайсан никогда не произносил вслух: сомнение, боль и горькое, выстраданное годами понимание того, что на войне, которую они затеяли, невинных не бывает и что жертвы неизбежны. - Но я ничего не могу обещать. Если он встанет у меня на пути - если он, по своей обычной, благородной глупости, решит защищать то, что должно быть разрушено, - я не смогу остановиться. Не смогу пожертвовать всем ради одного человека, каким бы хорошим он ни был. - Он - хороший человек, - сказал Вэй Бэй, и это было утверждение, а не вопрос, и в его голосе, лишённом какой- либо ревности или зависти, прозвучало то самое, искреннее уважение, которое он, потомок древнего, гордого рода, испытывал лишь к немногим избранным. - Был, - поправил его Не Хуайсан, и его губы, скрытые веером, дрогнули в той самой, печальной, почти неуловимой улыбке, которая была его способом прощаться с прошлым. - И остался. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что он пережил, несмотря на то, что он потерял, несмотря на то, что его собственная душа была разорвана на куски и собрана заново из тьмы и пепла... он всё ещё хороший человек. Может быть, единственный по- настоящему хороший человек среди всех нас. Они замолчали, и в этом молчании, наполненном лишь треском камина да завываниями ветра, было заключено всё то, что они не могли, не умели, не хотели говорить друг другу, и Не Хуайсан, глядя на пляшущие на стенах тени, думал о том, что когда- нибудь - возможно, очень скоро, - ему придётся сделать выбор между старым другом, с которым они когда- то, целую вечность назад, пили вино и смеялись, и своим мёртвым братом, чья сабля всё так же стояла в углу и требовала отмщения, и он знал, знал с той холодной, леденящей душу уверенностью, которая была его проклятием и его силой, какой выбор он сделает, если этот момент настанет. Но сейчас, в эту зимнюю, безлунную ночь, он не хотел об этом думать. - Возвращайся, когда всё закончится, - сказал он Вэй Бэю, и его голос, снова обретший ту самую, ласковую, интимную теплоту, что была предназначена лишь для него одного, прозвучал как обещание, как мольба, как заклинание, способное удержать любимого человека на краю бездны. - Сначала мы найдём Печать. Потом - свергнем императора. Потом - освободим твой клан. А потом - всё остальное. - Я вернусь, - ответил Вэй Бэй, поднимаясь и набрасывая на плечи свой тяжёлый, всё ещё влажный от растаявшего снега плащ, и в его голосе, полном той спокойной, неколебимой уверенности, которая была его второй натурой, прозвучало всё то, что Хуайсан так хотел услышать: и клятва, и надежда, и та безграничная, всепоглощающая вера в успех, что была, возможно, единственным, что удерживало их обоих на плаву. Он вышел, и дверь за ним закрылась, оставив Не Хуайсана в одиночестве, и ветер, словно только и ждавший этого момента, завыл с новой, удвоенной силой, и свечи на столе заметались, отбрасывая на стены тени, которые плясали, словно призраки, и Не Хуайсан, снова раскрыв свой веер и спрятав за ним лицо, повернулся к сабле в углу - к той самой старой, потускневшей сабле своего брата, - и его губы, скрытые от посторонних глаз, беззвучно прошептали те слова, которые были его личной, самой сокровенной молитвой и которые он повторял каждую ночь, лёжа без сна в своей холодной, одинокой постели: - Я верну тебя, брат. Клянусь. Чего бы это ни стоило. Даже если для этого придётся сжечь весь мир.