Небесный ход

С той самой ночи, когда в их цзинши, под старой, потемневшей от времени кроватью, обнаружилась чужая серьга с лунным камнем и розовым жемчугом - холодная, красивая, насмешливая, точно знавшая какую-то тайну, которую Вэй Усянь, при всём своём опыте и проницательности, никак не мог разгадать, - прошло почти две недели, и всё это время он жил в том особом, выматывающем душу состоянии, которое бывает лишь у людей, столкнувшихся с угрозой, не имеющей ни имени, ни лица, ни внятных очертаний, и каждый прожитый день, каждый час, каждая минута этого мучительного, затянувшегося ожидания были наполнены тем самым липким, холодным, подкрадывающимся исподтишка страхом, что пробирается под кожу, словно мороз по венам, и заставляет вздрагивать от каждого шороха за дверью, от каждой тени, мелькнувшей в углу комнаты, от каждого случайного взгляда, брошенного кем-то из учеников или слуг. Серьга по-прежнему лежала на низком, лакированном столике в их спальне, прикрытая куском тёмного, плотного шёлка, который Лань Чжань, с присущей ему предусмотрительностью, специально положил сверху, чтобы лунный камень не мерцал по ночам своим призрачным, голубоватым светом и не привлекал лишнего внимания, но Вэй Усянь знал - знал каждой клеточкой своего измученного, напряжённого тела, - что она там, и каждое утро, просыпаясь и разлепляя тяжёлые, налитые свинцом веки, первым делом бросал короткий, острый, как удар клинка, взгляд на это место, проверяя, не исчезла ли находка, не пришёл ли за ней тот таинственный гость, что сумел обойти все их охранные печати, не решила ли судьба, вечно играющая с ним в свои жестокие, непредсказуемые игры, наконец раскрыть карты и явить им истину, какой бы горькой и страшной она ни была. Лань Чжань тоже не забывал, хотя никогда, ни единым словом, ни единым жестом не напоминал о серьге и не заводил разговоров на эту тему, ибо слова были излишни между ними, а то, что действительно требовало обсуждения, они давно уже обсудили в те долгие, бессонные ночи, когда, лёжа в темноте и прислушиваясь к дыханию друг друга, пытались найти ответы на вопросы, которые пока оставались без ответа, - но Вэй Усянь, знавший своего мужа слишком хорошо, видел его беспокойство во всём: в том, как Лань Чжань иногда, думая, что его никто не замечает, задерживал взгляд на двери, будто ожидая, что она вот-вот отворится и на пороге возникнет некто, имеющий право входить без стука; в том, как его пальцы, обычно расслабленные и спокойные, непроизвольно сжимались в кулак всякий раз, когда он проходил мимо столика с находкой; в том, как он стал чаще просыпаться по ночам и подолгу лежать с открытыми глазами, глядя в потолок, который в бледном, призрачном лунном свете, сочащемся сквозь рисовую бумагу окон, казался бескрайним, затянутым тучами небом, полным невысказанных вопросов и неозвученных страхов. Они не говорили о серьге - не потому, что избегали этой темы или боялись её, а потому, что слова, эти жалкие, несовершенные орудия человеческого общения, были бессильны там, где требовались действия, поступки, решительные шаги, а действий пока не было никаких, кроме одного-единственного, самого трудного и самого изматывающего: ждать и наблюдать, высматривая среди десятков учеников, наставников, слуг и стражников того единственного, кто мог носить подобные украшения, кто двигался бы с той особой, врождённой уверенностью, которая подразумевает привычку к дорогим, изысканным вещам, кто имел бы доступ в их цзинши или знал бы способ, как обойти защитные печати, наложенные лучшими заклинателями Гу Су Лань и считавшиеся, до недавнего времени, абсолютно неприступными. Вэй Усянь наблюдал - наблюдал с той же цепкой, неослабевающей внимательностью, с какой опытный охотник выслеживает редкую, опасную дичь, и его взгляд, острый и проницательный, скользил по лицам учеников на лекциях, когда они, склонившись над свитками и старательно выводя кистями замысловатые знаки талисманов, даже не подозревали, что за ними следят; на тренировках, когда они, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, сражались деревянными мечами и падали в снег, уворачиваясь от ударов; на ночных охотах, когда они, преодолевая страх и неуверенность, загоняли мелких духов и учились не бояться темноты. Он всматривался в их лица, в их жесты, в те микроскопические, почти неуловимые детали поведения, которые обычно ускользают от внимания постороннего, рассеянного глаза, - в то, как они держат палочки за едой, как поправляют воротники одежд, как здороваются со старшими, как прячут усталость после долгого, изнурительного перелёта на мечах, как отводят глаза, когда им задают неудобный вопрос, и как краснеют, когда их хвалят при всех, - и с каждым днём, с каждым часом этого беспрерывного, выматывающего наблюдения его подозрения всё сильнее, всё неотвратимее сходились на одном-единственном человеке, хотя прямых, неопровержимых доказательств у него не было и быть не могло, ибо всё, чем он располагал, - это лишь чутьё, то самое, древнее, звериное чутьё, которое редко его обманывало, но которое, увы, не могло служить основанием для официального обвинения. Мин Ли по-прежнему оставалась лучшей на потоке, и это её превосходство, столь очевидное и столь неоспоримое, что даже самые завистливые из её соперников вынуждены были признать его с неохотным, угрюмым восхищением, проявлялось во всём, за что бы она ни бралась, с той же неизменной, почти пугающей лёгкостью, с какой солнце всходит на востоке, а реки текут к морю, и это постоянство, эта неумолимая, безупречная правильность каждого её действия, каждого её слова, каждого её взгляда сама по себе была подозрительна, ибо Вэй Усянь слишком хорошо знал, что идеальных людей не бывает, а те, кто пытается таковыми казаться, всегда, рано или поздно, скрывают нечто, что не предназначено для чужих глаз. Она побеждала на спаррингах с той же лёгкостью, с какой опытный мастер обыгрывает новичка, едва научившегося держать меч, и в каждом её движении, в каждом взмахе её клинка, в каждом шаге, который она делала по утоптанному снегу тренировочной площадки, сквозила та особая, отточенная годами практики грация, которая граничила с безразличием, будто победа была для неё не целью, не предметом гордости или самоутверждения, но лишь неизбежным, само собой разумеющимся следствием неких правильных, выверенных до мелочей действий, как восход солнца - неизбежное следствие вращения земли. Она отвечала на самые сложные, самые запутанные вопросы, которые Вэй Усянь, с его любовью к провокациям и интеллектуальным ловушкам, задавал на лекциях, иногда - прежде, чем он успевал закончить формулировку, и её ответы, всегда точные, всегда глубокие, всегда поражавшие его своей зрелостью и пониманием скрытых, невидимых обычному глазу связей, были не заученными, не вызубренными наизусть из учебников, но рождёнными тем самым, живым, искрящимся умом, который не просто запоминает информацию, но осмысливает её, перерабатывает, встраивает в уже существующую картину мира и делает частью себя. Она помогала отстающим, но без той снисходительной, чуть брезгливой жалости, которая обычно, словно ядовитый плющ, сопутствует подобной помощи, и без того тайного, скрытого самодовольства, что заставляет благодетеля чувствовать своё превосходство над облагодетельствованным, - она просто делала то, что должно, и, сделав, отходила в сторону, не ожидая ни благодарности, ни признания, ни даже простого кивка, и это её равнодушие к чужому мнению, это её спокойное, неколебимое самодостаточное достоинство было, пожалуй, самой тревожной из всех её черт. Она никогда не жаловалась на усталость, хотя тренировки и лекции выматывали даже самых сильных и выносливых из её сверстников; никогда не просила поблажек или послаблений, даже когда, судя по тёмным кругам под её глазами, не спала несколько ночей подряд; никогда не опаздывала, никогда не нарушала правил, даже тех мелких, незначительных, на которые остальные ученики, уставшие от бесконечных запретов и ограничений, давно перестали обращать внимание, и эта её безупречность, эта её кристальная, стерильная правильность была столь совершенна, столь лишена каких-либо изъянов и шероховатостей, что начинала казаться подозрительной сама по себе, как подозрительным кажется слишком гладкое, слишком симметричное лицо, за которым угадывается не природа, не божественное творение, но искусная, кропотливая работа то ли скульптора, то ли божества. Её лицо всегда было спокойным - тем самым, особенным, глубоким спокойствием, которое бывает у воды в старом, заброшенном омуте, когда поверхность гладкая и неподвижная, словно зеркало, и ничто не выдаёт того, что скрывается под ней, в тёмной, холодной глубине: ни течения, ни водоворотов, ни острых, как бритва, камней, способных вспороть брюхо любому, кто рискнёт нырнуть слишком глубоко, - и лишь иногда, в те редкие моменты, когда она думала, что её никто не видит, в её глазах, этих тёмных, глубоких, непроницаемых глазах, мелькало что-то такое, от чего у Вэй Усяня, видавшего на своём веку немало ужасов, кровь стыла в жилах: не страх, не злоба, не тайное торжество, но та бездонная, вселенская, нечеловеческая усталость, что бывает лишь у тех, кто носит свою маску слишком долго и уже начал забывать, какое у него настоящее лицо. Их маленькое, тайное расследование, которое они вели вдвоём с Лань Чжанем, не афишируя его и не ставя в известность даже Лань Сичэня, дабы не сеять панику и не спугнуть возможного врага раньше времени, зашло в тупик после того, как из клана Оуян, куда Лань Чжань, воспользовавшись своими связями, отправил осторожный, составленный в самых дипломатичных выражениях запрос, пришёл ответ, и ответ этот, сухой, лаконичный, не содержащий в себе ровным счётом ничего примечательного, полностью подтверждал ту официальную биографию Мин Ли, которую она сама изложила при поступлении: племянница главы клана, отец погиб на ночной охоте, воспитывалась в семье дяди, способности выше среднего, рекомендуется к дальнейшему обучению. Никаких противоречий. Никаких несостыковок. Никаких зацепок, за которые мог бы ухватиться даже такой опытный и придирчивый следователь, как Вэй Усянь. Идеально гладкая, идеально выверенная, идеально правдоподобная легенда, которая не вызывала бы никаких подозрений, если бы не одно «но»: сам Вэй Усянь, проведший полжизни в обмане и притворстве, слишком хорошо знал, что идеальных легенд не бывает, а те, что выглядят идеальными, - всегда, без исключения, фальшивки, изготовленные лучшими мастерами этого дела. Остались только подозрения - те самые, не имеющие под собой никакой доказательной базы, но оттого не менее мучительные и навязчивые подозрения, которые с каждым днём становились всё тяжелее, всё острее, всё более невыносимыми, и Вэй Усянь, чувствуя, как они, подобно той самой Стигийской Тигриной Печати, что он создал в молодости и что впоследствии уничтожила его вместе со всеми, кого он любил, разъедают его изнутри, понимал, что если не проверит их сейчас, не доведёт дело до конца и не выяснит правду, какой бы горькой она ни оказалась, то эти подозрения сожрут его заживо, оставив лишь пустую, иссохшую оболочку. Именно тогда, после очередной бессонной ночи, проведённой в бесплодных размышлениях и метаниях по тёмному цзинши, ему пришла в голову мысль - та самая, простая и опасная, как все его лучшие идеи, - устроить ещё одну ночную охоту, на этот раз с заведомо более сильным и агрессивным противником, который потребует от учеников полной мобилизации всех их сил и способностей, и посмотреть, внимательно, не упуская ни одной детали, как поведёт себя Мин Ли в условиях, когда от её реакции, от её скорости и точности будет зависеть не только её собственная жизнь, но и жизни её товарищей, когда у неё не останется времени на то, чтобы скрывать свои истинные, тщательно спрятанные за слоем показной скромности навыки, когда сама опасность, этот величайший разоблачитель всех и всяческих масок, вытянет из неё то, что она так старательно прячет, как огонь вытягивает из сырого, пропитанного влагой дерева сок, прежде чем оно начнёт гореть по-настоящему. Лань Ванцзи, которому Вэй Усянь изложил свой план тем же вечером, когда они сидели вдвоём на веранде, укрывшись одним одеялом и глядя на падающий снег, согласился сразу, без колебаний и без лишних слов, - он просто посмотрел на Вэй Усяня тем самым, долгим, всепонимающим взглядом, которым смотрел на него всегда, когда понимал всё без объяснений, когда одобрял его решение и когда был готов разделить с ним ответственность за всё, что могло пойти не так, и в этом взгляде, глубоком и спокойном, Вэй Усянь прочитал и поддержку, и тревогу, и молчаливое, но оттого не менее твёрдое обещание быть рядом, что бы ни случилось. Они вдвоём, тщательно взвесив все за и против и перебрав несколько возможных вариантов, выбрали место для этой охоты: старые, заброшенные много десятилетий назад каменоломни, расположенные высоко в горах к северо-востоку от Гу Су, где когда-то, ещё во времена основания ордена, добывали камень для строительства крепостных стен и где потом, когда жила истощилась и дальнейшая добыча стала нерентабельной, остались лишь запутанные, уходящие на сотни метров в глубь скалы лабиринты штолен, глубокие, наполненные ледяной водой провалы шахт и та особая, давящая, звенящая тишина, которая всегда поселяется в местах, покинутых людьми, и которая, казалось, хранила в себе эхо всех тех голосов, что когда-то звучали под этими каменными сводами. По слухам, собранным Лань Чжанем через доверенных лиц среди местных крестьян и бродячих заклинателей, в этих каменоломнях поселился оборотень - не обычный, молодой и неопытный, с какими ученикам уже приходилось сталкиваться на предыдущих охотах, но древний, матёрый зверь, проживший на свете не одно столетие и накопивший за это время ту особую, звериную мудрость, что делала его вдвойне опасным, ибо он не просто нападал, повинуясь голоду и инстинктам, но думал, хитрил, устраивал засады и умел обращать слабости своих жертв против них самих. Он уже растерзал нескольких крестьян, имевших неосторожность приблизиться к каменоломням в поисках укрытия от бури, и двоих бродячих заклинателей, которые попытались с ним справиться и дорого заплатили за свою самоуверенность, и слухи, ходившие о нём среди местных, были один тревожнее другого: говорили, что зверь крупнее обычного, размером почти с быка, что шкура его покрыта старыми, зажившими шрамами - следами множества схваток, из которых он вышел победителем, - и что он умён, хитёр и безжалостен, как сама смерть. Вэй Усянь, слушая эти рассказы, надеялся, что этот матёрый, прошедший через сотни боёв оборотень станет для Мин Ли тем самым испытанием, той самой критической точкой, которая заставит её раскрыть свои карты и показать то, что она так тщательно скрывала, - не потому, что он желал ей зла или хотел, чтобы она пострадала, но потому, что не мог больше жить в этом удушающем, сводящем с ума неведении, не мог каждое утро смотреть на неё через аудиторию и гадать, кто же она на самом деле и зачем пришла в Облачные Глубины, и если для того, чтобы получить ответы на эти вопросы, требовалось подвергнуть её опасности, то он был готов пойти на этот риск, ибо цена, которую они все могли заплатить за его бездействие, была неизмеримо выше. Группа, отобранная Вэй Усянем для этой охоты с той же тщательностью, с какой полководец отбирает солдат для решающего сражения, собралась у главных ворот Облачных Глубин на закате, когда небо, только что пылавшее всеми оттенками золотого и багряного, начало стремительно темнеть, затягиваясь с востока густой, лиловой мглой, на которой одна за другой, словно рассыпанные по тёмному бархату крупицы соли, загорались первые, ещё бледные и неуверенные звёзды, и в этом сгущающемся, холодном полумраке лица учеников, освещённые лишь колеблющимся, красноватым светом факелов, казались вырезанными из старой, пожелтевшей кости - такие же бледные, такие же застывшие, такие же полные того скрытого, подавляемого страха, что всегда предшествует встрече с неизвестностью. Он выбрал шестерых - тех, кто уже проявил себя на предыдущих охотах достаточно хорошо, чтобы не быть обузой в бою, но при этом не настолько хорошо, чтобы справиться с матёрым оборотнем без его, Вэй Усяня, непосредственной помощи, - и Мин Ли, разумеется, была среди них, ибо ради неё, собственно, всё это и затевалось. Она стояла чуть в стороне от основной группы, у каменной, увитой замёрзшим плющом стены, и в её позе, в том, как она, слегка привалившись плечом к холодному, шершавому камню, смотрела куда-то вдаль, поверх голов своих товарищей, было что-то от той самой, древней, почти мифической отстранённости, что бывает лишь у существ, не вполне принадлежащих этому миру и лишь временно, по какой-то неведомой прихоти судьбы, принявших человеческий облик. Её лицо, освещённое последними, умирающими лучами заката, казалось вырезанным из старой, пожелтевшей слоновой кости - такое же бледное, такое же гладкое, такое же непроницаемое, - и лишь в глубине её тёмных, бездонных глаз, если присмотреться, можно было заметить то самое, едва уловимое, затаённое выражение, которое Вэй Усянь видел уже не раз и которое каждый раз вызывало у него смесь тревоги и восхищения: печаль, глубокая, давняя, необъяснимая печаль, словно она знала нечто такое, чего не знал никто из присутствующих, и это знание давило на её плечи тяжким, неподъёмным грузом. Лань Чжань, стоявший рядом с Вэй Усянем, был, как всегда, безупречен в своей сосредоточенной, спокойной готовности ко всему, и его белые одежды, казалось, излучали тот самый, холодный, лунный свет, что уже начал заливать заснеженную землю, а его глаза, обычно обращённые внутрь, в мир его собственных, никому не ведомых мыслей, сейчас внимательно, методично скользили по лицам учеников, задерживаясь на каждом чуть дольше, чем того требовала простая вежливость, и Вэй Усянь, проследив за его взглядом, понял, что муж тоже ищет - ищет ту самую, крошечную, почти невидимую трещину в броне идеальности, что могла бы выдать истинную сущность их лучшей ученицы. Он подошёл к группе и, окинув учеников быстрым, оценивающим взглядом, в котором не укрылось ни напряжение Чэнь Бао, ни бледность Цзинь Сюэ, ни то, как двое других юношей старались держаться поближе друг к другу, словно испуганные, сбившиеся в стадо овцы, заговорил, и его голос, обычно ленивый и насмешливый, прозвучал непривычно серьёзно, почти сурово, ибо он знал, чувствовал тем самым, безошибочным чутьём, которое редко его обманывало, что эта ночная охота будет отличаться от всех предыдущих и что от того, насколько серьёзно ученики отнесутся к его предупреждениям, зависят их жизни: - Сегодня будьте особенно внимательны. Оборотень, которого мы ищем, - не молодой и не глупый. Он уже убил по меньшей мере двух опытных заклинателей, и это значит, что он знает наши приёмы, знает наши слабости и знает, как обращать их против нас. Никакого геройства. Никакой самонадеянности. Если почувствуете, что не справляетесь, - отходите немедленно, не дожидаясь команды, и зовите нас. Мы с Хань Гуан Цзюнем будем рядом, но даже мы не сможем защитить вас, если вы сами, по глупости или гордыне, полезете в пасть к зверю. Ученики переглянулись, и на их лицах, освещённых неровным, дрожащим светом факелов, отразился тот самый, здоровый, отрезвляющий страх, который заставляет человека быть осторожным, не совершать безрассудных поступков и ценить свою жизнь достаточно высоко, чтобы не бросать её на ветер ради минутной славы, - и лишь на одном лице, на лице Мин Ли, не отразилось ничего, совсем ничего, и это отсутствие какой-либо реакции, это спокойное, невозмутимое приятие предстоящей опасности как чего-то само собой разумеющегося было, пожалуй, самым пугающим из всего, что Вэй Усянь видел за последние недели. - Мин Ли, - позвал он, и она, повернув голову и встретившись с ним взглядом, посмотрела на него с тем же ровным, спокойным вниманием, с каким обычно слушала его лекции, и в этом взгляде, открытом и прямом, не было ни тени страха, ни тени бравады, но было то, что он не мог определить словами, но что чувствовал кожей: ожидание, терпеливое, почти смиренное ожидание того, что должно случиться, как будто она знала, знала заранее, что эта ночь изменит всё, и была готова к этому. - Да, господин Вэй? - Держись поближе ко мне. И не рискуй без необходимости. Ты лучшая в группе, но даже лучшие иногда ошибаются. - Я не ошибусь, господин Вэй, - ответила она, и её голос, тихий и ровный, прозвучал так, словно она не давала обещание, а констатировала непреложный, известный лишь ей одной факт. Они взмыли в воздух, когда последний, тонкий, как лезвие бритвы, край солнца скрылся за горизонтом, оставив на небе лишь узкую, быстро гаснущую полоску багрянца, похожую на ещё не затянувшуюся, кровоточащую рану, и холодный, пронизывающий ветер, который всегда, в любое время года, гулял на высоте полёта, ударил им в лица, обжигая щёки, носы и незащищённые участки кожи, заставляя учеников жмуриться и пригибаться, и Вэй Усянь, летевший впереди и чувствовавший, как его собственное сердце, вопреки всем попыткам сохранять спокойствие, колотится где-то у самого горла, бросил короткий взгляд на мужа, и Лань Чжань, ответив ему тем же, безмолвно, одними глазами, дал понять, что он рядом и что, что бы ни ждало их в этих каменоломнях, они встретят это вместе. Каменоломни встретили их тишиной - той самой, особенной, звенящей, давящей на перепонки тишиной, которая бывает лишь в местах, где совсем недавно пролилась кровь и где сама земля, пропитанная страхом и болью жертв, ещё помнит вкус смерти и не хочет, чтобы его тревожили звуками жизни. Воздух здесь, среди этих древних, вырубленных в скальной породе лабиринтов, был густым, вязким, почти осязаемым, и он был пропитан той сложной, тошнотворной смесью запахов - гниющей плоти, старой, запёкшейся крови, мокрой звериной шерсти и чего-то ещё, древнего, первобытного, не поддающегося описанию, - которая всегда сопутствует логову крупного, опасного хищника и которая заставляла даже самых опытных заклинателей инстинктивно сжиматься и хвататься за оружие. Даже снег, укрывший землю тонким, ещё не успевшим утрамбоваться слоем и казавшийся издали девственно-чистым и невинным, не мог скрыть того, что таилось под ним: тёмные, бурые пятна на камнях, замёрзшие лужи крови, осколки костей, разбросанные там и сям, словно чей-то чудовищный, безумный урожай, и длинные, неровные борозды, оставленные в камне когтями зверя, который, вероятно, тащил свою добычу в глубь штолен, чтобы там, в темноте и тишине, спокойно насытиться. - Разделимся на три группы, - тихо, почти шёпотом, чтобы не нарушать эту давящую, гнетущую тишину, которая в этом месте казалась не просто отсутствием звука, но живым, враждебным, подстерегающим существом, способным проснуться и наброситься на любого, кто посмеет потревожить его покой, произнёс Вэй Усянь, и его голос, усиленный горным эхом, разнёсся под каменными сводами, отражаясь от стен и возвращаясь обратно, словно предупреждение, посланное кем-то невидимым. - Лань Чжань, ты возьми двоих и иди к восточному входу, туда, где штольни уходят в глубь горы. Я с двумя проверю западный сектор, там, где старые шахты. Двое остаются здесь, у главного входа, - если что-то пойдёт не так, подадите сигнал и будете прикрывать отход. Мин Ли, Чэнь Бао, Цзинь Сюэ - вы со мной. Лань Чжань, выслушав распоряжения, бросил на него тот самый, короткий, но многозначительный взгляд, который Вэй Усянь научился читать без слов за годы их совместной жизни, и в этом взгляде было всё: и одобрение его плана, и понимание его истинных мотивов, и молчаливое, но оттого не менее настоятельное предупреждение - «будь осторожен, не рискуй собой ради подтверждения своих теорий, и если станет слишком опасно, немедленно зови меня», - и Вэй Усянь, едва заметно кивнув в ответ, принял это предупреждение к сведению, хотя оба знали, что в критической ситуации он, скорее всего, поступит по-своему. Они двинулись в глубь каменоломен, ступая по хрустящему, обледенелому снегу, который под ногами издавал тот самый, неприятный, скрипучий звук, что в обычной, мирной жизни кажется просто шумом, одним из многих, но здесь, в этой могильной, всепоглощающей тишине, звучал как предупреждение, как голос самой земли, говоривший им на своём древнем, безмолвном языке: «Вы идёте туда, куда не следует идти ни одному живому существу, и я не смогу защитить вас от того, что ждёт вас впереди». Мин Ли шла сразу за Вэй Усянем, и он, не оборачиваясь, чувствовал её присутствие спиной - то самое, особое, почти осязаемое ощущение, которое бывает, когда за тобой идёт кто-то очень сильный, кто-то, чья внутренняя энергия, пусть даже подавленная и скрытая, всё равно прорывается наружу, словно свет сквозь щели в ставнях, и это ощущение, вместо того чтобы успокаивать, лишь усиливало его тревогу, ибо он слишком хорошо знал, что такая сила не может быть врождённой, но может быть лишь результатом долгих, изнурительных тренировок - или жестокого, кровавого опыта. Внутри каменоломен, куда они проникли через узкий, полуобвалившийся проход, было темно и холодно - так темно, что света их заклинательных фонарей едва хватало, чтобы разглядеть стены на расстоянии вытянутой руки, и так холодно, что дыхание, вырывавшееся из их ртов, мгновенно превращалось в густые, белые облака пара, оседавшие инеем на бровях и ресницах. Стены, вырубленные много веков назад безвестными каменотёсами, покрылись толстым, сверкающим в свете фонарей слоем инея, который образовывал на камне причудливые, фантасмагорические узоры, похожие на застывшие в агонии человеческие фигуры, и Вэй Усянь, глядя на эти ледяные барельефы, не мог отделаться от мысли, что сама гора помнит всех, кто когда-либо входил в её чрево, и хранит их образы в своей вечной, ледяной памяти. Кое-где на стенах, среди морозных узоров, виднелись глубокие, рваные царапины - следы когтей, оставленные так давно, что края их успели оплавиться временем, но всё ещё достаточно чёткие для того, кто знал, на что смотреть, и эти отметины, пересекавшиеся друг с другом в хаотичном, лишённом всякой логики беспорядке, были единственным свидетельством того, что они не одни в этих мрачных, пропитанных вековой тьмой лабиринтах. Где-то далеко, в глубине штолен, куда не проникал даже отражённый свет их фонарей, мерно, с гипнотическим, усыпляющим бдительность однообразием, капала вода, и каждый удар этой невидимой капели о каменный пол отдавался в груди Вэй Усяня тяжёлым, глухим стуком, словно кто-то незримый, скрытый во тьме, отсчитывал последние мгновения их жизни, и он, сжав рукоять Суйбяня до побеления костяшек, продолжал идти вперёд, ведомый тем самым, безошибочным чутьём, что всегда приводило его к цели - даже тогда, когда он меньше всего хотел её достигать. - Он близко, - прошептал он, скорее обращаясь к самому себе, чем к своим спутникам, ибо запах, тот самый, звериный, мускусный, пропитанный кровью и страхом, стал вдруг гуще и резче, ударив в ноздри с той нестерпимой, удушающей силой, что бывает лишь в непосредственной близости от логова хищника.И в этот самый момент, когда его голос, приглушённый и напряжённый, ещё висел в морозном воздухе, тьма впереди, та самая, что до этого казалась просто отсутствием света, вдруг сгустилась, обрела форму, очертания, объём, и эта форма, огромная, чёрная, лоснящаяся, бросилась на них из мрака с такой невероятной, немыслимой для живого существа скоростью, что Вэй Усянь, привыкший за свою долгую, полную опасностей жизнь к самым неожиданным атакам, едва успел среагировать, вскидывая меч и выставляя перед собой защитный барьер. Оборотень, представший перед ними во всей своей чудовищной, первобытной мощи, был именно таким, каким его описывали в самых страшных из крестьянских рассказов, - и даже хуже, ибо никакие слова, никакие, даже самые живописные и детальные описания, не могли передать того ужаса, что внушало это существо, порождённое, казалось, самой тьмой и самой ненавистью. Он был огромен - размером с крупную лошадь, а может, и больше, - и его чёрная, лоснящаяся в свете фонарей шерсть, покрытая старыми, зажившими шрамами, пересекавшими друг друга в хаотичном, уродливом узоре, отливала синевой, словно воронёная сталь, а горящие, налитые кровью и яростью глаза, в глубине которых не было ни страха, ни сомнения, ни даже проблеска разума, но лишь тот первобытный, всепоглощающий голод, что движет всеми хищниками этого мира, смотрели на них с холодным, оценивающим прищуром опытного убийцы, выбирающего, кого из жертв уничтожить первой. Пасть его, украшенная рядами жёлтых, загнутых назад клыков, каждый размером с палец взрослого мужчины, была приоткрыта, и из неё, вместе с облаками зловонного, горячего пара, вырывалось низкое, вибрирующее, утробное рычание, которое Вэй Усянь не столько слышал ушами, сколько чувствовал всем своим существом - животом, грудью, костями, - и от этого рычания, казалось, вибрировал сам воздух, а стены древних штолен отвечали ему едва заметной, но оттого не менее пугающей дрожью. Он бросился на Чэнь Бао - на того самого Чэнь Бао, что стоял ближе всех к выходу из зала и что, парализованный первобытным, животным ужасом, застыл на месте с широко раскрытыми, невидящими глазами и беспомощно опущенной саблей, не в силах ни поднять оружие, ни отступить, ни даже закричать, и Вэй Усянь, видевший всё это словно в замедленной съёмке, понимал с той холодной, отстранённой ясностью, что приходит лишь в моменты крайней, смертельной опасности, что он не успеет - не успеет сократить разделявшее их расстояние, не успеет выхватить Чэньцин и сыграть хотя бы одну ноту, не успеет сделать ничего, кроме как наблюдать за тем, как его ученик, доверенный его заботе, погибает у него на глазах. Но Мин Ли успела. Она метнулась вперёд - не побежала, не бросилась, но именно метнулась, словно выпущенная из лука стрела, словно сорвавшаяся с поводка гончая, словно молния, на кратчайший миг осветившая тёмный, закопчённый свод пещеры, - и её меч, который она, оказывается, успела обнажить заранее, описал в спёртом, морозном воздухе ту самую, короткую, смертоносную дугу, которую Вэй Усянь уже видел однажды и которую не мог забыть, как не мог забыть ни одно из тех движений, что выдают истинного, прошедшего через ад бойца. Лезвие, сверкнув в свете фонарей, встретило лапу оборотня в воздухе - в том самом, уязвимом месте, где когти соединяются с плотью, - и два когтя, отсечённые этим точным, хирургическим ударом, отлетели в сторону, ударившись о каменную стену с сухим, металлическим звоном, а из глубокой, хлынувшей чёрным, густым потоком раны брызнула кровь, и зверь, взвыв от боли и ярости, на мгновение отпрянул, дав Чэнь Бао те самые, драгоценные секунды, что были необходимы ему, чтобы откатиться в сторону и уйти из-под удара. - Отходите! - крикнула Мин Ли, и её голос, обычно тихий, почти неслышный, прозвучал вдруг с той властной, командирской силой, которая заставляет людей подчиняться не раздумывая, инстинктивно, как подчиняются солдаты приказу проверенного, заслужившего их доверие командира, и в этом голосе, в этом единственном слове, брошенном через плечо, было столько той самой, холодной, расчётливой уверенности, что Вэй Усянь, сам не ожидая от себя такого, на мгновение замер, повинуясь не разуму, но тому глубинному инстинкту, что заставляет даже самого сильного хищника замереть перед лицом ещё более сильного противника. Чэнь Бао, повинуясь приказу, откатился в сторону и, подхваченный под руки насмерть перепуганной, но всё ещё сохранившей остатки самообладания Цзинь Сюэ, скрылся за выступом скалы, а Мин Ли, оставшаяся один на один с разъярённым, истекающим кровью, но оттого ещё более опасным зверем, не отступила, не попыталась уйти в защиту или отвлечь его внимание, чтобы выиграть время до подхода Вэй Усяня, но, напротив, сделала шаг вперёд - тот самый, короткий, решительный, не терпящий сомнений шаг, который делает лишь тот, кто знает, что он сильнее своего врага, - и её меч, подчиняясь её воле, замелькал в воздухе с той пугающей, нечеловеческой быстротой, что не имела ничего общего ни с ученическими, заученными на тренировках формами, ни с тем стилем боя, который Вэй Усянь видел у неё на занятиях, и каждый её удар, точный и выверенный до миллиметра, достигал своей цели, оставляя на шкуре оборотня всё новые и новые раны, из которых текла чёрная, густая, дымящаяся на морозе кровь. Вэй Усянь, застывший на месте и наблюдавший за этим боем с тем же заворожённым, почти гипнотическим вниманием, с каким зрители смотрят на выступление величайшего мастера боевых искусств, видел то, чего не видели, не могли видеть его ученики: Мин Ли не просто сражалась, она контролировала бой от начала и до конца, она вела этого огромного, матёрого зверя, словно быка на верёвке, заставляя его атаковать тогда, когда это было выгодно ей, и отступать тогда, когда она сама решала ослабить давление, и в каждом её движении, в каждом шаге, в каждом взмахе меча была та самая, высшая, недоступная обычным людям степень мастерства, которая достигается лишь десятилетиями ежедневных, изнурительных тренировок - или же опытом бесчисленных боёв, в которых ставкой была жизнь, а проигравший не получал второго шанса. Она уходила от его атак, словно тень, словно отражение в воде, словно мираж, который невозможно схватить или поразить, и её тело, гибкое и послушное, двигалось с той текучей, почти нечеловеческой грацией, что напоминала движение ртути, разлитой по стеклу, и зверь, при всей своей чудовищной силе и скорости, не мог достать её, не мог даже коснуться, и это бессилие, это унизительное, невыносимое для древнего, привыкшего побеждать хищника бессилие лишь распаляло его ярость, заставляя совершать ошибки, которыми Мин Ли, со своей стороны, безжалостно и расчётливо пользовалась. В какой-то момент оборотень, чья шкура уже была покрыта десятками кровоточащих ран, а движения, до этого быстрые и точные, стали замедляться, теряя ту убийственную, смертоносную координацию, что делала его столь опасным противником, собрал, казалось, все оставшиеся у него силы и, издав тот самый, леденящий кровь, полный ненависти и отчаяния вой, что разнёсся под сводами каменоломен, словно похоронный звон, бросился на Мин Ли в последней, отчаянной, самоубийственной атаке, и в этой атаке, в этом безрассудном, продиктованном не разумом, но агонией броске, было заключено всё, что осталось от его былой, легендарной мощи. Он прыгнул, распластавшись в воздухе и вытянув вперёд уцелевшие лапы с когтями, способными вспороть даже зачарованную броню, и его пасть, украшенная рядами жёлтых, острых, как бритвы, зубов, раскрылась, чтобы сомкнуться на горле этой хрупкой, но такой опасной противницы, и этот прыжок, этот полёт чёрной, лоснящейся смерти, был столь стремителен и столь мощен, что Вэй Усянь, вскинувший было Чэньцин, понял, что даже он, со всей своей скоростью и опытом, не успел бы отразить эту атаку. Мин Ли не уклонилась. Она сделала то, чего не сделал бы никто из известных Вэй Усяню заклинателей, - то, что противоречило всем законам тактики и здравого смысла, - она шагнула навстречу летящему на неё зверю, шагнула спокойно и уверенно, словно не навстречу смерти, но навстречу давно ожидаемому и желанному событию, и в тот самый, кратчайший, почти неуловимый миг, когда его лапы уже должны были коснуться её груди, а клыки - её горла, она прыгнула - не в сторону, не назад, но вверх, - и её тело, повинуясь не законам физики, но какой-то иной, высшей, непостижимой для простых смертных воле, перевернулось в воздухе, описав над головой зверя ту самую, грациозную и смертоносную дугу, которую Вэй Усянь видел лишь однажды - в исполнении Лань Чжаня, во время их самого первого, памятного поединка, - и её меч, зажатый в обеих руках и направленный остриём строго вниз, вошёл в основание черепа оборотня - туда, где позвоночник соединяется с мозгом, где кость тоньше всего и где проходит главный нервный узел, - с той самой, неотвратимой, хирургической точностью, что доступна лишь величайшим мастерам меча, посвятившим изучению анатомии врага долгие годы. Оборотень рухнул на каменный пол, словно подкошенный, и его тело, ещё мгновение назад полное жизни и ярости, забилось в предсмертных конвульсиях, вычерчивая когтями на камне длинные, рваные борозды, а пасть, из которой вырывалось уже не рычание, но лишь тихое, жалобное, затихающее хрипение, открывалась и закрывалась, пытаясь укусить пустоту, но жизнь, вытекавшая из него вместе с чёрной, густой кровью, уже покидала эту древнюю, покрытую шрамами оболочку, и через несколько мгновений - тех самых, растянувшихся для Вэй Усяня в вечность, - зверь затих, и лишь пар, поднимавшийся от его остывающей туши, напоминал о том, что ещё минуту назад это было самым опасным существом во всей округе. В наступившей, гулкой, звенящей тишине, которая после грохота боя казалась почти оглушительной, Вэй Усянь стоял и смотрел на Мин Ли, и в его груди, где только что бушевал страх за её жизнь, теперь смешивались два противоречивых, взаимоисключающих чувства: глубочайшее, почти благоговейное восхищение тем, что она только что сделала, - ибо она в одиночку, без чьей-либо помощи, убила матёрого, прошедшего через десятки схваток оборотня, с которым не справились бы и многие опытные заклинатели, - и холодное, липкое, поднимающееся откуда-то из глубины души смятение, ибо то, как она это сделала, та лёгкость, та пугающая, неестественная грация, с какой она танцевала свой танец смерти, не оставляли больше места для сомнений: эта девушка, эта тихая, скромная ученица из заштатного клана, была совсем не той, за кого себя выдавала. Она вытащила меч из туши поверженного зверя - всё тем же спокойным, отработанным до автоматизма движением, каким вытаскивают клинок из тренировочного манекена, - и чёрная, густая кровь потекла по лезвию, капая на каменный пол, где она, соприкоснувшись с инеем, замерзала почти мгновенно, превращаясь в маленькие, тёмные, похожие на застывшие капли дёгтя лепёшки. Мин Ли, не выказывая ни брезгливости, ни отвращения, ни того естественного, почти животного торжества, что всегда охватывает человека после победы над опасным врагом, вытерла лезвие о край его же собственной шкуры и, вложив меч в ножны, повернулась к Вэй Усяню, и её лицо, освещённое неровным, дрожащим светом заклинательного фонаря, было всё таким же спокойным, как и всегда, но в глазах, в этих глубоких, тёмных, непроницаемых глазах, он увидел то, чего не видел раньше: усталость, не физическую - душевную, ту самую, что бывает у тех, кто слишком долго притворяется тем, кем не является, и кто уже начал забывать, какое у него настоящее лицо. - Господин Вэй, - произнесла она, и её голос, всё такой же ровный и тихий, прозвучал без хвастовства, без гордости, без даже того естественного, простительного в такой ситуации облегчения, - задание выполнено. Оборотень мёртв. Вэй Усянь открыл рот, чтобы ответить - чтобы задать ей те самые вопросы, что жгли его изнутри все эти недели: откуда у неё эти навыки, где она научилась так сражаться, кто она на самом деле и зачем пришла в Облачные Глубины, - но в этот самый момент его Чэньцин, та самая флейта, что висела на поясе и что была его верной спутницей во всех передрягах, издала тот самый, низкий, предупреждающий, вибрирующий звук, который он слышал лишь несколько раз в своей жизни и который всегда, без исключений, предвещал появление чего-то настолько древнего, настолько могущественного и настолько чуждого этому миру, что даже сама тьма, казалось, отступала перед ним в почтении и страхе. - Вниз! - закричал он, падая на пол и увлекая за собой Чэнь Бао, который, всё ещё оглушённый и дезориентированный, стоял ближе всех, и в тот же миг над их головами, словно белая, безмолвная молния, пронеслось нечто огромное, белое, размером с быка, обдав их тем самым, ледяным, пронизывающим до костей ветром и снежной пылью, которую это существо, судя по всему, принесло с собой с поверхности, с тех самых, недоступных простым смертным высот, где вечно царит зима. Вэй Усянь, вскочив на ноги и вскинув меч, увидел его - того самого зверя, которого не могло быть в этих краях, ибо они были слишком далеко от ледяных пустынь далёкого, легендарного севера, но который, тем не менее, стоял сейчас перед ними во всей своей сверхъестественной, завораживающей и пугающей красоте: огромный белый полярный волк, с густой, искрящейся в свете фонарей шерстью, которая, казалось, светилась собственным, внутренним, призрачным светом, с широкой, мощной грудью, с головой, гордо посаженной на толстой, мускулистой шее, и с глазами, жёлтыми, почти золотыми, в которых не было ни ярости, ни голода, ни того первобытного, животного безумия, что он видел в глазах оборотня, но был холодный, древний, почти человеческий ум, смотревший сквозь время и пространство с тем же равнодушным, оценивающим вниманием, с каким бессмертные боги, вероятно, взирают на копошащихся у их ног смертных. Зверь не обратил внимания на Вэй Усяня, хотя тот стоял в боевой стойке, выставив перед собой меч и готовый в любую секунду атаковать. Не обратил внимания на Чэнь Бао, вжавшегося в стену и закрывшего лицо руками, словно это могло защитить его от опасности. Не обратил внимания на Цзинь Сюэ, которая, застыв, словно каменное изваяние, смотрела на него широко раскрытыми, полными ужаса и какого-то заворожённого, нездорового восхищения глазами. Он смотрел только на Мин Ли - на неё одну, - и в его золотистых, немигающих глазах, устремлённых на эту хрупкую, всё ещё сжимавшую рукоять меча фигуру, читалось то самое выражение, которое Вэй Усянь, при всём своём опыте чтения человеческих и нечеловеческих душ, не мог определить однозначно: не угроза, не голод, не любопытство, но нечто среднее - узнавание, смешанное с чем-то похожим на печаль, словно этот древний, могущественный зверь знал Мин Ли, знал её очень давно и встретил сейчас после долгой, мучительной разлуки. Мин Ли, со своей стороны, не кричала, не звала на помощь, не пыталась бежать или атаковать, и её лицо, которое Вэй Усянь ожидал увидеть искажённым ужасом или, по крайней мере, удивлением, выражало то, чего он меньше всего ожидал: печаль, глубокую, почти осязаемую печаль, и в её глазах, устремлённых на зверя, не было ни страха, ни ненависти, но было то самое, нечитаемое, но безошибочно угадываемое выражение, которое Вэй Усянь видел лишь однажды - в глазах Лань Чжаня, когда тот думал, что потерял его навсегда, - и это выражение говорило о том, что между этой девушкой и этим зверем существовала связь, о природе которой он даже не догадывался. Волк прыгнул - стремительно, как выпущенная из арбалета стрела, как белая, размытая скорость, разрезавшая темноту, - и его огромная, способная перекусить человека пополам пасть сомкнулась на плече Мин Ли, но не разрывая кожу, не причиняя вреда, не проливая крови, а просто сжимая, но не сокрушая, как мать сжимает загривок щенка, чтобы перенести его в безопасное место. Она попыталась вырваться - инстинктивно, не разумом, но телом, - попыталась ударить его мечом, который всё ещё держала в руке, но волк, знавший, казалось, каждое её движение наперёд, дёрнул головой, и меч, выбитый из её ослабевших пальцев, отлетел к стене, ударившись о камень с тем глухим, жалобным, почти человеческим звоном, который заставил Вэй Усяня содрогнуться. - Мин Ли! - закричал он, бросаясь вперёд и обнажая Суйбянь, но волк, не удостоив его даже взглядом, уже рванул к выходу из штольни, волоча свою ношу за собой с той же лёгкостью, с какой ребёнок тащит за собой тряпичную куклу, и Мин Ли, подпрыгивавшая на неровном, усыпанном обломками камня полу, не кричала, не звала на помощь, не пыталась сопротивляться, но лишь смотрела на Вэй Усяня широко открытыми, полными какой-то странной, необъяснимой, разрывающей сердце муки глазами, и в этом взгляде, в этом последнем, брошенном через плечо взгляде, было заключено столько всего - и страх, и боль, и отчаяние, и та безграничная, всепоглощающая печаль, что была её постоянным спутником, - что Вэй Усянь, встретившись с ним на кратчайший, растянувшийся в вечность миг, почувствовал, как его собственное сердце, и без того истерзанное тревогой, сжимается в тугой, болезненный комок. Он вылетел из штольни следом за ними, едва не споткнувшись о груду камней и чудом удержав равновесие, и, вскочив на Суйбянь, взмыл в воздух, игнорируя все правила безопасности, запрещавшие летать внутри каменоломен из-за низких сводов и узких проходов, ибо сейчас, в этот момент, все правила, все запреты и все законы потеряли для него всякий смысл, и единственное, что имело значение, - это догнать этого невероятного, невозможного зверя и вырвать из его пасти ту, кого он, несмотря на все свои подозрения и сомнения, считал своей ученицей. Лань Чжань, услышавший крик и шум и вылетевший из восточного входа, уже ждал его снаружи, на заснеженной, залитой лунным светом поляне, и его меч Бичэнь, обнажённый и горящий ровным, голубоватым пламенем, был направлен туда, где среди тёмных, зазубренных скал мелькал, удаляясь с каждой секундой, белый, призрачный силуэт волка, и его лицо, освещённое луной, было спокойным - тем самым, ледяным, предбоевым спокойствием, которое всегда охватывало его перед самыми опасными и самыми важными сражениями, - но Вэй Усянь, знавший его слишком хорошо, видел то, чего не видел никто другой: как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимавших рукоять меча, и как в его глазах, устремлённых на похитителя, горел тот самый, тёмный, опасный огонь, что всегда загорался в них, когда под угрозой оказывалось то, что он считал своим. - Туда! - крикнул Вэй Усянь, указывая на тающие вдали следы, и они, два меча, две тени, два сердца, бьющихся в унисон, устремились в погоню, но волк, этот посланник далёких, ледяных пустынь, был быстрее - гораздо быстрее, чем кто-либо из них мог предположить, - и он нёсся по заснеженным, обледенелым склонам, как по ровной, хорошо утоптанной дороге, перепрыгивая расщелины, которые им приходилось облетать, теряя драгоценные секунды, огибая скалы, которые он преодолевал одним прыжком, карабкаясь по отвесным, покрытым льдом стенам, где человек не мог удержаться без помощи магии, и его белая, искрящаяся шкура сливалась со снегом, делая его почти невидимым, почти неотличимым от окружающего пейзажа, и в этом лунном, призрачном свете он казался не живым существом из плоти и крови, но духом, призраком, миражом, что манит усталого, обезумевшего от жажды путника в пропасть. Вэй Усянь летел, вложив в свой меч всю доступную ему духовную энергию, до последней капли, и холодный, разреженный воздух горных вершин обжигал его лёгкие, а ветер, бивший в лицо, высекал из глаз слёзы, которые тут же замерзали на ресницах, но он не замечал ни холода, ни боли, ни усталости, ибо всё его существо было сосредоточено на одной-единственной цели: догнать, настичь, не дать им скрыться, - и он слышал, как рядом, на соседнем мече, тяжело и прерывисто дышит Лань Чжань, выкладывавшийся на полную, и это дыхание, это родное, знакомое до последней ноты дыхание было тем единственным, что удерживало его от того, чтобы не сорваться в пропасть отчаяния. Волк скрылся за гребнем горы, и когда Вэй Усянь, перевалив через него и приземлившись на небольшом, занесённом снегом плато, огляделся, вокруг не было никого и ничего - лишь бескрайнее, усыпанное холодными, колючими звёздами небо над головой, лишь ветер, завывавший в расщелинах, словно голоса заблудившихся душ, лишь снег, укрывавший землю толстым, девственно-белым слоем, на котором отчётливо, как приговор, были видны следы - глубокие, широкие, уходящие вдаль, к ещё более высоким, теряющимся в облаках пикам, где воздух становился разреженным и холодным, как в преддверии смерти, и где, по преданиям, не ступала нога человека. Вэй Усянь опустился на колени в снег, не чувствуя, как холод проникает сквозь ткань одежд и обжигает кожу, и провёл рукой по следам, которые уже на глазах, под порывами усиливающегося ветра, заносило новыми, крупными хлопьями снега, и вдруг его пальцы, онемевшие от холода, наткнулись на что-то твёрдое, холодное, слишком правильной, слишком геометричной формы для простого камня или куска льда, и он, поднеся находку к глазам, почувствовал, как его сердце, пропустив удар, замирает, а потом срывается в бешеный, неконтролируемый галоп, ибо на его дрожащей, покрытой инеем ладони лежала она - серьга, точная копия той, что уже две недели покоилась у них в цзинши, лунный камень бледно-голубого оттенка, оправленный в серебро с тончайшей, филигранной резьбой, изображавшей морозные узоры, нефритовая бусина тёмно-зелёного, почти чёрного цвета и розовый жемчуг, который даже в этом призрачном, холодном, мёртвенном свете луны отливал тёплым, живым, почти насмешливым блеском, - вторая серьга из того самого набора, первая из которых была найдена под их кроватью и которая теперь, здесь, на этом заснеженном, продуваемом всеми ветрами плато, становилась той самой, недостающей деталью головоломки, что связывала воедино все разрозненные, казавшиеся прежде несвязанными факты и события последних недель. Вэй Усянь сжал серьгу в кулаке так сильно, что острые края металла впились в кожу, и боль, пронзившая его ладонь, была почти приятной, ибо она возвращала его к реальности, не давая провалиться в ту бездонную, тёмную пропасть отчаяния, что уже разверзлась у его ног, и, подняв глаза на Лань Чжаня, который стоял рядом, тяжело дыша и глядя на находку с тем же выражением мрачной, сосредоточенной решимости, что и он сам, он произнёс лишь одно слово, но в этом слове, в этом коротком, хриплом, сорвавшемся с пересохших губ выдохе, было заключено всё: и подтверждение их самых страшных подозрений, и осознание того, что тайна, которую они пытались разгадать, оказалась куда глубже и куда опаснее, чем они предполагали, и молчаливая, но оттого не менее твёрдая клятва найти её, найти во что бы то ни стало, и узнать правду, какой бы горькой она ни была. - Мин Ли.