Небесный ход

Снег, начавшийся в Облачных Глубинах с первыми, ещё робкими заморозками и с тех пор не прекращавшийся ни на день, шёл уже третью неделю, укутывая островерхие черепичные крыши, вымощенные серым камнем дорожки и вечнозелёные кроны сосен в то самое толстое, плотное белое одеяло, сквозь которое лишь кое-где, с трудом пробиваясь к свету, торчали замёрзшие, покрытые ледяной коркой ветви бамбука, похожие в этом призрачном, сумеречном освещении на тонкие, костяные пальцы какого-то погребённого под снегом великана, тянущиеся к низкому, затянутому тучами небу в безмолвной, отчаянной мольбе о пощаде. Вэй Усянь, закутанный в тёплый, подбитый мехом плащ, который Лань Чжань предусмотрительно приобрёл для него ещё в начале осени, сидел на веранде цзинши, поджав под себя одну ногу и свесив другую, обутую в мягкий, домашний сапог, и, застыв в той неподвижной, созерцательной позе, что была столь нехарактерна для его обычно непоседливой натуры, наблюдал за тем, как крупные, пушистые снежинки, медленно кружась в своём бесконечном, гипнотическом танце, попадают в ореол света, отбрасываемого бумажным фонарём, и, на мгновение вспыхнув серебром, оседают на деревянные перила, чтобы почти тут же растаять, оставляя после себя лишь крошечные, тёмные пятнышки влаги, которые, сливаясь друг с другом, образовывали на старом, потемневшем от времени дереве причудливые, похожие на карту неведомых земель разводы. В руках он держал небольшую, исходящую остаточным теплом пиалу с чаем, но не пил - чай давно остыл, утратив и вкус, и аромат, и ту живительную, согревающую силу, ради которой его заваривали, - а просто грел ладони о тёплую, шершавую керамику, погружённый в свои мысли настолько глубоко и безнадёжно, что не заметил, как Лань Чжань, закончивший какие-то дела внутри, неслышно, словно дух-хранитель этого места, вышел из дома и опустился рядом, и лишь когда знакомая, тяжёлая рука легла на его плечо, а родное, пахнущее сандалом тепло прижалось к его боку, он, вздрогнув, вернулся к реальности и, повернув голову, встретился с мужем взглядом. Последняя ночная охота, завершившаяся столь неожиданным и столь пугающим триумфом Мин Ли, оставила в его душе странный, липкий осадок - тот самый, что всегда остаётся после встречи с чем-то необъяснимым, что пока не представляет явной угрозы, но уже заявляет о своём существовании тихим, настойчивым зудом где-то на границе сознания, и этот зуд, это непреходящее, гнетущее ощущение того, что он что-то упускает, что ответ лежит на поверхности, но он, слепой и глупый, не может его разглядеть, мучило Вэй Усяня все эти дни, не давая покоя ни днём, ни ночью. Он перебирал в памяти каждую деталь того боя, прокручивая её снова и снова, словно заезженную пластинку, и каждая новая итерация этого мысленного просмотра лишь укрепляла его в первоначальном, тревожном выводе: то, как Мин Ли держала меч, не имело ничего общего с заученными, отработанными на тренировках формами, которые он видел у неё на занятиях, - это была хватка воина, привыкшего к настоящей, кровавой схватке, в которой каждое движение рождается не из памяти мышц, но из глубочайшего, вбитого годами опыта, и то, как она, не колеблясь ни секунды, убивала яоцзин, нанося те единственные, смертоносные удары, что были известны лишь тем, кто изучал анатомию врага не по книгам, но на практике, и то, как её лицо, вопреки всем законам физиологии, оставалось абсолютно спокойным, лишённым и тени того естественного, животного азарта или страха, что всегда охватывает человека в бою, - всё это складывалось в картину, которая пугала его своей несообразностью, своей вопиющей, кричащей неправильностью. Лань Чжань не говорил ничего, но его присутствие - та самая, молчаливая, несокрушимая поддержка, на которой держался весь их союз, - говорило Вэй Усяню больше, чем любые слова, ибо в этом присутствии, в этой тяжёлой, тёплой руке, лежавшей на его плече, и в этом спокойном, размеренном дыхании, которое он ощущал кожей, было заключено безмолвное, но от того не менее красноречивое признание: его муж тоже думает об этом, тоже перебирает в уме детали, тоже не находит ответов и тоже, как и он сам, встревожен куда сильнее, чем готов показать. Вэй Усянь, повернув голову и встретившись с ним взглядом, увидел в золотистых, обычно таких спокойных и безмятежных глазах Лань Чжаня тень той же самой тревоги - глубокой, сдержанной, запрятанной под толщей многолетней выучки и самодисциплины, но всё же пробивающейся наружу, словно свет далёкой звезды сквозь плотную пелену облаков, и эта тревога, отражённая в глазах самого дорогого ему человека, была тем самым подтверждением, в котором он, с одной стороны, нуждался, а с другой - которого боялся. - Она спасла троих, - произнёс он наконец, нарушая затянувшееся, наполненное лишь шорохом снега молчание, и его собственный голос, глухой и какой-то надтреснутый, прозвучал в морозной тишине почти чуждо, словно принадлежал не ему, а кому-то другому, кому-то, кто ещё не до конца осознал всю тяжесть произносимых слов. - Троих, Лань Чжань. Чэнь Бао, который лежал в снегу и ждал смерти, Цзинь Сюэ, над которой уже занесли когти, и того ребёнка, которого она вытащила из леса. Если бы не она... мы бы сейчас хоронили двоих учеников и одного младенца. И это - факт. Неоспоримый. Не требующий доказательств. - Ты знаешь, - продолжил Вэй Усянь, помолчав и переведя взгляд на падающий снег, - я видел этот взгляд раньше. Тот взгляд, которым она смотрела на яоцзин перед тем, как убить. Этот взгляд бывает у тех, кто убивал. Не раз. Не два. Много раз. У тех, для кого смерть врага - не событие, а рутина, часть работы, что-то, что ты делаешь, не задумываясь, как дышишь или моргаешь. Я видел такой взгляд у солдат на войне. У Вэнь Чжулю, когда он выполнял приказы своего господина. У Сюэ Яна, когда он... когда он делал то, что делал. И теперь я вижу его у нашей лучшей ученицы, которой, по документам, восемнадцать лет и которая, если верить её истории, никогда не покидала пределов своего клана до приезда сюда. Скажи мне, Лань Чжань, как такое возможно? Как можно приобрести этот взгляд, не пройдя через сражения? Лань Чжань не ответил сразу, и его молчание, это тяжёлое, наполненное невысказанными мыслями молчание, было красноречивее любого ответа, ибо Вэй Усянь знал: его муж никогда не говорит того, в чём не уверен до конца, и если он не отвечает, значит, у него нет готового, удовлетворительного объяснения, а любые догадки и предположения он предпочитает держать при себе до тех пор, пока они не подтвердятся фактами. Но его пальцы, которые он, чуть помедлив, накрыл ладонью Вэй Усяня поверх остывшей пиалы, сжались чуть сильнее, чем обычно, - то самое, короткое, почти незаметное движение, которое говорило: «Я знаю. Я тоже это видел. Я тоже не нахожу ответов. Но я здесь, и я не уйду». Они сидели так долго - очень долго, - глядя на падающий снег, который всё шёл и шёл, укутывая мир в белое, безмолвное покрывало, и каждый думал о своём, и мысли их, словно две реки, текущие параллельно, то и дело сливались в один поток, чтобы затем снова разойтись, унося каждого в свои собственные, тёмные и неизведанные глубины. Вэй Усянь смотрел на белые хлопья, которые кружились в воздухе, словно души умерших, не нашедшие упокоения, и пытался представить себе Мин Ли - не ту, которую он знал, не ту тихую, старательную ученицу, что краснела от похвалы и часами корпела над свитками, но ту, иную, скрытую под этой личиной, ту, что могла смотреть на смерть не мигая и убивать, не испытывая ни страха, ни сожаления, и его воображение, обычно такое живое и услужливое, отказывалось рисовать эту картину, ибо в ней было слишком много белых пятен, слишком много зияющих, чёрных пустот, заполнить которые было нечем. Прошло три дня, в течение которых Вэй Усянь, внешне оставаясь всё тем же - шумным, насмешливым, вечно нарушающим правила наставником, - внутренне пребывал в том самом, выматывающем душу состоянии, что бывает у гончей, потерявшей след, и эта неопределённость, эта невозможность разложить всё по полочкам и получить ясную, непротиворечивую картину происходящего, изматывала его сильнее, чем самая долгая и трудная ночная охота, ибо там, в бою, всё было просто и понятно - есть враг, есть оружие, есть цель, - а здесь он блуждал в тумане, натыкаясь на стены, которых не видел, и спотыкаясь о препятствия, о существовании которых даже не подозревал. Ближе к вечеру, когда короткий, зимний день уже начал клониться к закату и длинные, синие тени поползли по сугробам, затягивая небо лилово-синей, предзакатной пеленой, Вэй Усянь, уставший - не столько телом, сколько головой, которая, казалось, распухла от бесконечных, бесплодных размышлений, - возвращался в цзинши после очередной, изнурительно долгой лекции, на которой он, к собственному стыду, несколько раз терял нить повествования и замолкал на полуслове, глядя в пустоту и заставляя учеников недоумённо переглядываться. Последние дни он провёл в библиотеке, перерывая горы свитков в поисках хоть какой-нибудь информации о северных кланах, о редких артефактах, о символах и узорах, которые могли бы пролить свет на те странные, эротические сны, что мучили их с Лань Чжанем, но все его поиски, все его часы, проведённые в пыльном, пропахшем старым пергаментом полумраке, не дали ровным счётом ничего, и эта пустота, это звенящее, издевательское молчание древних фолиантов само по себе было подозрительным, ибо Вэй Усянь слишком хорошо знал: когда библиотека не даёт ответов, это значит лишь то, что кто-то позаботился о том, чтобы эти ответы были из неё изъяты. Он переступил порог цзинши, ожидая увидеть обычную картину - Лань Чжаня, сидящего за столиком с чаем или разбирающего свитки, - и замер на полушаге, потому что картина, представшая его взору, была далека от обычной. Лань Чжань стоял на коленях перед их постелью, склонившись так низко, что его лоб почти касался половиц, и его рука, засунутая глубоко под кровать - туда, где они, следуя старой, ещё студенческой привычке Вэй Усяня, хранили старые свитки, черновики и прочий хлам, которым редко пользовались, - шарила в пыльном, тёмном пространстве с той сосредоточенной, методичной тщательностью, которая была свойственна ему во всём, и в самой его позе, в том, как напряглись его плечи и как застыла, словно окаменев, его спина, было нечто такое, от чего у Вэй Усяня мгновенно, без всякой видимой причины, ёкнуло и сжалось сердце, ибо он слишком хорошо знал своего мужа, чтобы не понять: что-то случилось, что-то выбило его из колеи, и это «что-то», судя по его позе, было здесь, в их доме, в их убежище, в том единственном месте, которое они оба считали неприступным. - Лань Чжань? - позвал он, осторожно, почти неслышно прикрывая за собой дверь и делая шаг вперёд, и его голос, вопреки его усилиям, прозвучал напряжённо, с той особой, металлической ноткой, что всегда появлялась у него в моменты крайней, выходящей за пределы обыденности опасности. - Что ты там делаешь? Потерял что-то? Если это моя заначка с вином, то она не под кроватью, она в тайнике под половицей, и я тебе этого не говорил. Лань Чжань выпрямился медленно, словно нехотя, и, повернув голову, встретился с ним взглядом, и в этом взгляде, устремлённом на Вэй Усяня, было то самое, непередаваемое словами выражение, которое он видел у мужа лишь несколько раз за всю их совместную жизнь: глубокая, сдерживаемая с огромным трудом озабоченность, смешанная с тем холодным, стальным спокойствием, что всегда предшествовало принятию самых трудных и самых важных решений. В его руке, которую он, разжав пальцы, протянул Вэй Усяню, что-то блеснуло - маленький, изящный предмет, поймавший свет свечи и заигравший в нём всеми оттенками голубого, серебряного и розового, - и Вэй Усянь, подойдя ближе и склонившись над его ладонью, почувствовал, как внутри у него что-то обрывается и летит в пропасть. На ладони Лань Чжаня лежала серьга - тонкой, изысканной работы, явно очень старая и очень дорогая, из тех, что не покупают на рынке, не передают по наследству в бедных семьях и не носят повседневно, ибо каждая деталь этого украшения, каждая грань, каждый изгиб кричали о том, что оно было изготовлено на заказ, для конкретной женщины, в незапамятные времена, когда мастера-ювелиры ещё владели теми секретами обработки металла и камня, что ныне были утрачены. Лунный камень бледно-голубого, почти прозрачного оттенка, редкий и баснословно дорогой, был оправлен в серебро с тончайшей, филигранной резьбой, изображавшей не абстрактные узоры, но те самые, до боли знакомые Вэй Усяню морозные мотивы - причудливые папоротники инея, изломанные кристаллы льда и переплетённые, словно змеи, нити, - которые он уже где-то видел, но не мог вспомнить, где именно. Рядом с центральным камнем, на тонких, изящных цепочках, висели две подвески: одна - из тёмного, почти чёрного при слабом освещении нефрита, с едва заметными, мерцающими в глубине прожилками, говорившими о древности минерала, а вторая - из розового жемчуга, редкости в этих краях, доступной лишь тем семьям, что имели связи с далёкими, приморскими провинциями или с самим императорским двором. Серебряная основа, искусно скрученная в тугой, витой жгут, напоминала то ли ветви дерева, то ли потоки ледяной воды, застывшие в вечном движении, и весь этот ансамбль, холодный, прекрасный и совершенно чуждый, переливался в колеблющемся свете свечи, словно живое, дышащее существо, и Вэй Усянь, взявший серьгу с ладони мужа и поднёсший её к самым глазам, чувствовал, как его сердце, пропустив удар, начинает колотиться где-то у самого горла. - Где ты её нашёл? - спросил он, и его голос, вопреки всем его усилиям, прозвучал хрипло и сдавленно, хотя ответ, в сущности, был уже очевиден. - Под кроватью, - ответил Лань Чжань, и его голос, как всегда, был ровен и спокоен, но Вэй Усянь, слышавший в нём то, что не дано было слышать никому другому, уловил в этой ровности ту самую, напряжённую, звенящую ноту, что бывает у туго натянутой струны, готовой вот-вот лопнуть. - Я решил сделать уборку. Сдвинул сундук со старыми свитками - тем, что стоит в углу, куда мы почти никогда не заглядываем, - и увидел это. Она лежала там, в пыли, за сундуком, в самом дальнем и тёмном углу. Как будто её специально туда закатили, чтобы никто не нашёл. Вэй Усянь, всё ещё держа серьгу в пальцах и разглядывая её с тем дотошным, лихорадочным вниманием, с каким следователь изучает улику на месте преступления, чувствовал, как его мысли, до этого вялые и разрозненные, начинают складываться в единую, пугающую своей стройностью картину, и каждый новый вывод, к которому он приходил, был страшнее предыдущего. Лунный камень, который он когда-то, в прошлой жизни, видел лишь однажды - в сокровищнице клана Вэнь, среди награбленных артефактов, - добывали далеко на севере, в горах за пределами земель, подконтрольных известным орденам, и те немногие залежи, что существовали, после падения Вэнь Жоханя отошли под контроль императорского двора, который ревниво оберегал монополию на их добычу. Нефрит - тоже северный, с теми характерными, глубокими, тёмными прожилками, что бывают лишь у камней, добытых в окрестностях вечной мерзлоты, - был слишком древним и слишком качественным, чтобы принадлежать кому-то из простых заклинателей. А розовый жемчуг, этот редчайший, баснословно дорогой материал, который даже в сокровищницах великих кланов хранился как величайшая ценность, мог позволить себе лишь тот, кто имел доступ к ресурсам, сопоставимым с императорскими. - Это не может принадлежать никому из учеников, - произнёс он, и его голос, глухой и напряжённый, прозвучал как приговор, как окончательный, не подлежащий обжалованию вердикт, и он, оторвав взгляд от серьги и посмотрев на Лань Чжаня, увидел в его глазах то же самое, что чувствовал сам: холодное, липкое, поднимающееся откуда-то из глубины души осознание того, что их дом, их крепость, их убежище было нарушено, и что тот, кто это сделал, был достаточно силён и достаточно умён, чтобы не оставить после себя никаких следов, кроме этого единственного, крошечного, но такого красноречивого свидетельства. - И не из прислуги. У них нет таких денег и никогда не было. Даже если продать всё имущество средней заклинательской семьи, не хватит и на половину одного этого лунного камня, не говоря уже о жемчуге. - Кто-то мог получить в дар, - предположил Лань Чжань, но его голос, всё такой же ровный, звучал теперь скорее как дань привычке рассматривать все возможные версии, чем как реальное предположение, и Вэй Усянь, услышав это, покачал головой. - От кого, Лань Чжань? От императора? - он усмехнулся, но усмешка вышла горькой и кривой, словно осколок стекла. - Такие серьги не дарят просто так, из симпатии или в благодарность за услугу. Их носят женщины из древних, могущественных родов, тех, чьи корни уходят в такую глубину веков, что о них уже забыли. Или женщины, которые скрывают своё истинное лицо под маской простоты и стараются не привлекать к себе внимания, но однажды, по неосторожности, роняют то, что их выдаёт. Он замолчал, чувствуя, как в груди, где-то в районе солнечного сплетения, разрастается тот самый, знакомый и ненавистный холод, который всегда предшествовал самым страшным открытиям, и этот холод, ползущий по жилам, словно жидкий азот, был не страхом - страха Вэй Усянь не боялся и давно научился с ним жить, - но предчувствием, тем самым, первобытным, звериным предчувствием беды, которое не обманывало его никогда, начиная с той самой ночи, когда он впервые, ещё будучи юным и глупым адептом, взял в руки Чэньцин, и заканчивая тем днём, когда он открыл глаза в теле Мо Сюань Юя и понял, что судьба дала ему второй шанс. - Кто-то был в нашем доме, Лань Чжань, - сказал он, и его голос, утративший все свои обычные, игривые и насмешливые интонации, прозвучал ровно и глухо, словно он зачитывал смертный приговор. - Кто-то посторонний. Кто-то, кто смог проникнуть в Облачные Глубины - сквозь все печати, сквозь все охранные формации, сквозь все кордоны, которые твой клан выстраивал веками. Кто-то, кто знал, куда идти, и знал, что искать. И мы не знаем, когда это случилось - вчера, месяц назад или полгода. И не знаем, зачем. Не знаем, что ещё этот кто-то мог здесь найти, увидеть, услышать или... оставить. Лань Чжань долго молчал, глядя на серьгу, и его лицо, освещённое колеблющимся, неверным пламенем свечи, было столь же бесстрастным, как всегда, но Вэй Усянь, знавший его слишком хорошо, видел то, что не заметил бы никто другой: как напряглись мышцы его челюсти, обозначив под гладкой кожей желваки, как побелели костяшки пальцев, сжатых в кулак на колене, и как в его глазах, обычно таких ясных и спокойных, плескалась та самая, глубинная, запрятанная под спудом многолетней выучки тревога, которую он никогда не позволял себе выказывать открыто, но которая сейчас, в этот момент, была столь сильна, что грозила прорваться наружу. - Надо проверить охрану, - произнёс он наконец, и его голос, всё такой же ровный, прозвучал теперь как приказ, как первый пункт в списке неотложных дел, которые необходимо выполнить, прежде чем принимать какие-либо решения. - Опросить стражей, дежуривших у ворот за последние недели. Поднять записи о всех посетителях, прибывших в Гу Су с начала осени. Проверить, не было ли замечено чужаков в окрестностях ордена. - Да, - согласился Вэй Усянь, кивая, но его голос, в котором к прежней глухоте добавилась ещё и усталость, звучал без особой надежды. - Мы всё это сделаем. Обязательно. Но ты же понимаешь, Лань Чжань, что если кто-то смог пройти сквозь печати Гу Су Лань - сквозь те самые печати, которые, как нас уверяли, невозможно обойти, - то этот кто-то настолько силён, что стражники его просто не видели. И не могли видеть. Потому что он двигался либо вне их поля зрения, либо... либо с помощью магии такого уровня, о котором мы даже не слышали. Лань Чжань кивнул - медленно, тяжело, словно каждое это движение причиняло ему физическую боль, - и Вэй Усянь, глядя на этот скупой, вымученный кивок, который был равносилен признанию собственного бессилия, чувствовал, как его сердце, и без того стиснутое ледяной рукой тревоги, сжимается ещё сильнее, ибо он знал, слишком хорошо знал, чего стоит его мужу это признание, и знал, что за этим кивком последуют действия - решительные, быстрые и беспощадные. Следующие два дня Вэй Усянь провёл в том самом, напряжённом, почти лихорадочном состоянии, которое всегда охватывало его, когда он сталкивался с загадкой, не имеющей очевидного решения, и вся его энергия, обычно распылявшаяся на десятки разных дел - от преподавания до флирта с мужем, - теперь была сосредоточена на одной-единственной цели: найти ответ, любой ценой, любыми средствами, пока не стало слишком поздно. Он отпросился у Лань Сичэня, сославшись на нездоровье - что было не так уж далеко от истины, ибо его душевное состояние действительно оставляло желать лучшего, - и всё свободное время проводил либо в библиотеке, перерывая древние, забытые всеми фолианты в поисках любых упоминаний о лунном камне и розовом жемчуге, либо бродя по территории ордена с тем отсутствующим, рассеянным видом, который был его способом маскировать пристальное, цепкое наблюдение за каждым уголком, каждой тенью, каждым встречным лицом. Он проверил все входы и выходы из Облачных Глубин - не только те, что использовались официально, но и те, о существовании которых знали лишь он, Лань Чжань да, возможно, пара старейшин, - и не нашёл никаких следов взлома, никаких признаков того, что охранные печати были нарушены или хотя бы потревожены, никаких, даже самых слабых, эманаций чужой, враждебной магии, которые могли бы указать на проникновение. Всё было чисто, безупречно, нетронуто, словно в операционной палате, и эта безупречность, эта стерильная, вылизыванная до блеска чистота сама по себе была подозрительна, ибо Вэй Усянь слишком хорошо знал: идеальных преступлений не бывает, и если следов нет, это значит лишь то, что их либо очень хорошо замели, либо - что было куда страшнее, - их никогда и не было, потому что тот, кто проник в их дом, имел полное право там находиться. Он опросил стражей - аккуратно, не привлекая лишнего внимания, маскируя свои расспросы под обычный, рутинный интерес наставника к вопросам безопасности ордена, - и все они, все до единого, отвечали одно и то же: никаких чужаков, никаких подозрительных лиц, никакого шума по ночам, никаких попыток проникновения, ничего, совсем ничего, и Вэй Усянь, выслушивая эти ответы и глядя в их честные, немного испуганные лица, чувствовал, как его отчаяние, до этого глухое и тупое, начинает перерастать в ту холодную, расчётливую ярость, которая всегда была его лучшим оружием в бою. Он поговорил с Лань Сичэнем - осторожно, не упоминая о найденной серьге, но интересуясь, не было ли в последнее время попыток проникновения на территорию ордена, не замечали ли патрули чего-либо необычного в окрестных лесах, не поступало ли донесений от союзных кланов о подозрительной активности, - и глава Гусу Лань, выслушав его с тем же спокойным, участливым вниманием, с каким он выслушивал всех, кто приходил к нему за советом, ответил, что всё тихо, всё спокойно, никаких инцидентов не зафиксировано, но что он, разумеется, усилит патрули и проверит посты, если господина Вэя это беспокоит, и Вэй Усянь, поблагодарив его и откланявшись, вышел из его кабинета с тем же чувством, с каким и вошёл: ответов не было, лишь вопросы множились, словно кролики по весне. Вечером второго дня, когда короткий, зимний день уже угас и на Облачные Глубины опустилась та особенная, бархатная, морозная тьма, что бывает лишь в середине зимы, Вэй Усянь, уставший, раздражённый и напуганный - тем самым глухим, липким, подлым страхом, который появляется не тогда, когда видишь врага, но тогда, когда знаешь, что он где-то рядом, но не можешь его найти, - вернулся в цзинши, и Лань Чжань, ждавший его с горячим, свежезаваренным чаем и с тем терпеливым, всепонимающим выражением на лице, которое Вэй Усянь так любил и так редко видел, молча принял у него плащ, помог развязать волосы и усадил за стол, пододвинув к нему пиалу, от которой исходил тонкий, имбирный, согревающий аромат. - Ничего, - сказал Вэй Усянь, отвечая на невысказанный вопрос и обхватывая пиалу обеими ладонями, и его голос, глухой и усталый, прозвучал так, словно он признавался в собственном поражении. - Вообще ничего, Лань Чжань. Я проверил все входы и выходы - никаких следов взлома. Опросил стражей - никто никого не видел, никто ничего не слышал. Поговорил с твоим братом - он тоже не в курсе, хотя обещал присмотреться. Такое ощущение, что эта серьга просто материализовалась из воздуха. Как будто её принесли сюда духи. Или как будто... Он замолчал, не решаясь закончить фразу, и Лань Чжань, сидевший напротив и внимательно, не мигая, смотревший на него, закончил её за него: - Или как будто её положил кто-то из своих. - Да, - выдохнул Вэй Усянь, и это короткое, хриплое «да», сорвавшееся с его губ, было наполнено той горькой, выстраданной болью, которую он так долго пытался отрицать. - Именно. И это, Лань Чжань... это пугает меня больше всего. Потому что если это так - если серьгу подбросил кто-то, кто имеет доступ в наше цзинши, кто знает наши привычки и наш распорядок, - то мы имеем дело не с внешним врагом, не с чужаком, которого можно выследить и уничтожить, а с кем-то, кто уже здесь, среди нас, кто каждый день смотрит нам в глаза и улыбается, а сам... - Мин Ли, - произнёс Лань Чжань, и это имя, упавшее в тишину цзинши, словно камень в воду, было тем самым, что Вэй Усянь боялся произнести вслух, и от того, что Лань Чжань сделал это за него, ему стало одновременно и легче, и страшнее. - Да, - прошептал он, глядя на серьгу, которая всё так же лежала на столике, переливаясь в свете свечи, - я тоже думаю о ней. Не могу не думать. Слишком много совпадений. Её необычные навыки. Её странное, не по годам взрослое спокойствие. И её глаза - ты заметил, какие у неё глаза? Они слишком... зрелые для её возраста. Я видел такие глаза только у тех, кто пережил что-то очень, очень плохое и вышел из этого сломленным, но не сдавшимся. И ещё... я не знаю, Лань Чжань, может, мне это просто кажется, но иногда, когда она смотрит на нас, в её взгляде мелькает что-то такое... что-то, что я не могу определить. Не враждебность. Не страх. Что-то другое. - Печаль, - тихо сказал Лань Чжань, и это слово, произнесённое с той спокойной, весомой интонацией, с какой он всегда говорил о действительно важных вещах, было столь точным, столь безошибочно угаданным, что Вэй Усянь, потрясённый, замер и уставился на мужа. - Да, - выдохнул он. - Именно. Печаль. Такая глубокая, древняя печаль, которую невозможно подделать и невозможно спрятать. И я... я не понимаю, Лань Чжань. Если она - враг, если она проникла сюда с какой-то тёмной целью, почему тогда она спасла тех троих? Зачем ей рисковать своей жизнью, раскрывать свои истинные способности и привлекать к себе наше внимание, если она могла просто стоять в стороне и наблюдать, как умирают наши ученики? Какой в этом смысл для шпиона или диверсанта? - Может быть, она не враг, - ответил Лань Чжань, и его голос, всё такой же тихий, прозвучал теперь с той задумчивой, почти философской интонацией, которая появлялась у него лишь в моменты глубочайшего, медитативного погружения в суть вещей. - Может быть, она - союзник, который по какой-то причине не может раскрыть себя. Или пешка в чужой игре, которую заставили играть роль, но которая всё ещё сохранила способность выбирать между добром и злом. - Тогда почему она не расскажет нам правду? - Вэй Усянь покачал головой, и в этом жесте, усталом и каком-то обречённом, сквозило всё его разочарование в собственном даре читать людей. - Почему продолжает притворяться? Мы бы помогли ей. Мы бы защитили её. Неужели она не понимает этого? - Может быть, она боится, - сказал Лань Чжань. - Не нас. Того, кто стоит за ней. Того, кто послал её сюда. Или того, что случится, если правда выйдет наружу. Они замолчали, и в этой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечи да далёким, едва слышным воем ветра за стенами, каждый из них думал об одном и том же - о той молодой, талантливой, загадочной женщине, что вошла в их жизнь столь тихо и незаметно, но теперь, казалось, заполнила собой всё пространство, и о том, что правда, какова бы она ни была, уже близко, уже дышит им в затылок, и от того, как они её встретят, зависит очень, очень многое. На третью ночь после находки серьги Вэй Усянь, измученный бессонницей и бесконечными, бесплодными размышлениями, всё-таки провалился в тот самый тяжёлый, мутный, лишённый сновидений сон, что бывает лишь на грани полного физического и морального истощения, и проспал до самого рассвета, не слыша ни шороха снега за окном, ни дыхания мужа, ни тех тихих, почти неуловимых звуков, что всегда наполняли ночной лес. Проснулся он резко, словно от толчка, и, сев на постели, увидел, что Лань Чжаня рядом нет - лишь смятые простыни, ещё хранящие тепло его тела, да смутный, едва различимый силуэт за окном, на веранде, освещённый тусклым, предрассветным светом. Накинув плащ и выйдя наружу, он увидел своего мужа, стоящего у самых перил и глядящего на то, как снег, этот бесконечный, всё падающий и падающий снег, укрывает землю новым слоем белизны, и в его позе, в том, как он, обхватив себя руками за плечи и чуть ссутулившись, стоял на холодном, пронизывающем ветру, было что-то от той самой, беззащитной, человеческой уязвимости, которую Лань Чжань так тщательно прятал от всех, но которая сейчас, в этот предрассветный, тихий час, прорвалась наружу, и Вэй Усянь, подойдя ближе и встав за его спиной, обнял его за талию и прижался щекой к его спине, чувствуя, как чужое, такое родное тепло проникает сквозь ткань одежд и согревает его изнутри. - Кто бы это ни был, - произнёс Лань Чжань, не оборачиваясь, и его голос, тихий и низкий, прозвучал в морозной, предрассветной тишине почти как молитва, - мы найдём его. Или её. Что бы ни потребовалось. Сколько бы времени это ни заняло. Мы найдём. - А если не найдём? - спросил Вэй Усянь, и его голос, приглушённый тканью плаща, в который он уткнулся носом, прозвучал глухо и жалобно, словно голос ребёнка, боящегося темноты. - Что, если она умнее нас, Лань Чжань? Что, если она играет с нами, как кошка с мышами, и мы никогда не узнаем правды? - Найдём, - повторил Лань Чжань, и в этом коротком, твёрдом, как алмаз, слове было заключено столько уверенности, столько несокрушимой, стальной решимости, что Вэй Усянь, вопреки всему, почувствовал, как его собственный страх, до этого сжимавший его сердце ледяной рукой, начинает понемногу отступать. - Я обещаю тебе. Мы найдём. Лань Чжань повернулся в его объятиях и, взяв его лицо в свои ладони, заглянул ему в глаза с той долгой, пронзительной внимательностью, которая всегда, неизменно, заставляла Вэй Усяня чувствовать себя видимым насквозь, понятым до самого дна, принятым со всеми его страхами и слабостями, и затем, не говоря больше ни слова, поцеловал его - медленно, глубоко, с той спокойной, всеобъемлющей нежностью, в которой было больше обещаний, чем в любых клятвах. Вэй Усянь закрыл глаза и позволил себе поверить - поверить в то, что они справятся, что они, как всегда, выйдут победителями из этой схватки с неизвестностью, что правда, какова бы она ни была, не разрушит их, но сделает сильнее. Но глубоко внутри, там, где пряталось его чутьё - то самое, древнее, звериное, что спасло ему жизнь сотни раз и что никогда, ни разу его не обманывало, - тихий, вкрадчивый голос шептал ему, что правда, которую они ищут, уже здесь, в этих стенах, среди них, и что она, эта правда, окажется сложнее, страшнее и больнее, чем они оба могут себе представить. Медленно, словно нехотя, падал снег - крупный, пушистый, окутывающий мир белым, безмолвным саваном, - и лунный свет, пробивавшийся сквозь рваные, гонимые ветром тучи, заливал всё вокруг призрачным, серебристым сиянием, и в этом сиянии две фигуры, застывшие на веранде старого, деревянного дома, казались не заклинателями из плоти и крови, но духами этого места - такими же молчаливыми, такими же неподвижными и такими же полными той тихой печали, что была единственным ответом на все вопросы, которые они пока не могли задать.