Небесный ход

Ноябрь, вступивший в свои права с той же неумолимой, спокойной уверенностью, с какой Лань Чжань каждое утро завязывал налобную ленту, принёс в Облачные Глубины не только пронизывающие, ледяные ветра, заставлявшие даже самых выносливых адептов кутаться в тёплые, подбитые мехом плащи, но и первый, ещё робкий, но уже осязаемый снег, который, выпав глубокой ночью, пока все спали, укрыл черепичные крыши, каменные дорожки и вечнозелёные кроны сосен тонким, девственно-белым слоем, превратив и без того строгую, аскетичную архитектуру ордена в подобие зимней сказки, сошедшей со старинного, написанного тушью свитка, и Вэй Усянь, проснувшийся этим утром позже обычного и выглянувший на веранду, встретил это преображение с тем смешанным чувством восхищения и глухого, инстинктивного недовольства, которое всегда вызывал у него холод, ибо он, уроженец тёплой, пропитанной солнцем и ароматами лотосов Юньмэн, так до конца и не привык к суровым, северным зимам Гу Су, и каждый снегопад, каждое понижение температуры напоминали ему о том, что он здесь - всё ещё гость, пусть даже и званый, и любимый, и окружённый заботой, но гость, чья кровь помнила иной климат и иные ветра. Лань Чжань, напротив, с наступлением холодов становился, казалось, ещё более спокойным и умиротворённым, чем обычно, и Вэй Усянь, наблюдавший за ним украдкой все эти годы, давно заметил эту странную, почти неуловимую перемену: зима, с её долгими, тёмными ночами и морозной, звенящей тишиной, была его стихией, его временем, когда он, облачённый в свои безупречные, бело-голубые одежды, казался не просто заклинателем, но духом этого места - таким же молчаливым, таким же холодным снаружи и таким же скрывающим под толщей льда невидимое, глубокое тепло, и, возможно, именно это тепло, это тайное, доступное лишь Вэй Усяню знание, было тем, что заставляло его, уроженца юга, терпеть и даже, со временем, находить в зиме свою, особую, мрачноватую прелесть. В этот вечер, накануне ночной охоты, они сидели на веранде цзинши, укрывшись одним большим, подбитым мехом одеялом, которое Лань Чжань где-то раздобыл специально для таких случаев, и молча смотрели на то, как последние лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь заснеженные ветви бамбука, окрашивают всё вокруг в нежные, пастельные тона разбавленного охрой персика, и Вэй Усянь, прижимавшийся к боку мужа и чувствовавший, как его тепло проникает сквозь несколько слоёв ткани, думал о том, что вот так, в тишине и покое, под шорох снега, падающего с ветвей, можно было бы провести всю оставшуюся жизнь - и не пожалеть ни о чём. Лань Чжань одной рукой обнимал его за плечи, придерживая одеяло, чтобы оно не сползало, а другой держал небольшую, исходящую паром пиалу с горячим чаем, и на низком столике перед ними, подёрнутый лёгкой, ароматной дымкой, тихо побулькивал заварочный чайник, распространяя вокруг тот самый, терпкий, чуть смолистый запах, который Вэй Усянь навсегда связал в своей памяти с этим местом и с этим человеком. - Завтра ночная охота, - произнёс Лань Чжань, и его голос, негромкий и спокойный, вплёлся в тишину вечера так же естественно, как журчание ручья вплетается в шум леса. - Да, слышал, - отозвался Вэй Усянь, потягиваясь и хрустя затёкшей после долгого сидения шеей, и в его голосе, помимо обычной, чуть ленивой интонации, прозвучала та особая, предвкушающая нотка, что всегда появлялась у него накануне любого выхода за пределы ордена, ибо ночные охоты, при всей их опасности и непредсказуемости, были для него глотком свежего воздуха, возможностью вырваться из рутины и почувствовать себя прежним - не наставником, не лектором, не почтенным супругом Хань Гуан Цзюня, но тем самым, отчаянным и дерзким заклинателем, что когда-то в одиночку выходил против целых армий. - Яоцзин в горах объявилась, детей похитила. Двоих, кажется. Или троих. Староста деревни прислал гонца, тот был так напуган, что нёс какую-то околесицу, но суть ясна: тварь обосновалась где-то в заброшенной деревне в восточной долине и таскает детей из окрестных хуторов. Медлить нельзя - дети есть дети. - Ты возьмёшь Мин Ли, - сказал Лань Чжань, и это был не вопрос, но констатация факта, произнесённая с той же невозмутимой уверенностью, с какой он сообщал любую другую, заранее известную ему информацию. - Конечно возьму, - кивнул Вэй Усянь, отпивая глоток горячего, обжигающего чая и блаженно щурясь. - Она талантливая, пусть учится. Ей нужен реальный опыт, а не только бесконечные спарринги на площадке. Тем более что яоцзин - это не духи, они попроще, но требуют быстроты реакции. Посмотрим, как она справится. Может быть, когда-нибудь она переплюнет нас всех. - Нас? - переспросил Лань Чжань, и в его голосе, всё таком же ровном, Вэй Усяню послышалась та самая, едва заметная, ироничная нотка, которую он так любил и которую слышал лишь в те редкие моменты, когда его муж позволял себе немного расслабиться. - Ну, меня хотя бы, - поправился Вэй Усянь с широкой, сияющей улыбкой. - Тебя переплюнуть невозможно. Ты слишком идеальный, Лань Чжань. Слишком правильный, слишком красивый, слишком сильный. Если она тебя переплюнет, я, честное слово, начну подозревать, что она - переодетый небожитель, сошедший с небес, чтобы нас испытать. Лань Чжань ничего не ответил на эту тираду, но его рука, лежавшая на плече Вэй Усяня, чуть сильнее, почти незаметно, сжалась, притягивая его ближе, и Вэй Усянь, почувствовав этот собственнический, скупой жест, усмехнулся про себя и, отставив пиалу, повернулся к мужу лицом, заглядывая в его глаза, в которых отражались и закат, и снег, и что-то ещё - то самое, глубокое и вечное, что он никогда не уставал там находить. - Знаешь, Лань Чжань, что я люблю в тебе больше всего? - спросил он, и его голос, утративший обычную шутливость, прозвучал мягко и задумчиво, словно он размышлял вслух о чём-то, что давно уже знал, но лишь сейчас решился облечь в слова. - Мгм? - отозвался Лань Чжань, и в этом коротком, гортанном звуке, таком привычном и таком родном, было заключено больше смысла, чем в самом длинном и витиеватом вопросе. - То, что когда я несу какую-то откровенную чушь - а я, как ты знаешь, делаю это часто, очень часто, - ты делаешь вид, что её не слышишь. Не перебиваешь, не одёргиваешь, не читаешь нотаций. Просто ждёшь, когда я закончу. А потом... - он сделал паузу, наслаждаясь тем, как в глазах Лань Чжаня разгорается тот самый, тёплый, любопытный огонёк, - потом ты гладишь меня по голове, как будто я не взрослый, страшный и жестокий Старейшина Илин, а маленький, нашкодивший адепт, которого поймали с кувшином вина под кроватью. - Ты и есть нашкодивший адепт, - произнёс Лань Чжань, и его голос, как всегда, был лишён каких-либо эмоций, но Вэй Усянь, знавший его слишком хорошо, уловил в нём ту самую, сухую, едва заметную искорку юмора, которая была его единственной формой шутки. - Я - Старейшина Илин! - возмутился он с притворным негодованием, распахивая глаза и прижимая руку к груди. - Страшный и жестокий! Меня боялись целые армии! Обо мне слагали легенды, от которых у детей волосы вставали дыбом! А ты говоришь - «нашкодивший адепт»! - Страшный и жестокий Старейшина Илин, - повторил Лань Чжань с той же невозмутимой, убийственной серьёзностью, - который просыпает медитацию каждое утро. - Это другое! - Вэй Усянь всплеснул руками и надул губы. - Это... это творческий подход к распорядку! Я не просыпаю медитацию, я медитирую во сне! Это высшая форма духовной практики, до которой вы, Лани, ещё не доросли! Лань Чжань чуть приподнял уголок губ - то самое, почти микроскопическое движение, которое для него было равносильно громогласному хохоту, - и Вэй Усянь, увидев это, расхохотался в ответ, запрокинув голову и чувствуя, как всё его существо наполняется той лёгкой, искрящейся радостью, что всегда возникала между ними в такие моменты, моменты полного, безоговорочного взаимопонимания и той особой, интимной близости, для которой не существовало ни правил, ни запретов, ни чужих глаз. Отсмеявшись и утерев выступившие на глазах слёзы, он снова взял пиалу, сделал глоток и, успокаиваясь, произнёс уже более серьёзным тоном: - Ладно, план на завтра такой. Мы с тобой ведём учеников, человек восемь, не больше - нечего толпу гонять, только мешаться будут. Яоцзин, судя по описанию, не очень сильная, но шустрая. Детей нужно найти в первую очередь. Ты будешь выглядеть героически на фоне заснеженных вершин и сверкать своим мечом, а я буду играть на флейте и наводить ужас на местную нечисть. Хороший план? - Хороший, - согласился Лань Чжань. - И Мин Ли возьмём. - Мгм. - И ещё пару толковых ребят. Чэнь Бао из Цинхэ Не - он, конечно, тугодум, но в бою надёжен, как скала. И Цзинь Сюэ, она шустрая, хоть и заносчивая. Посмотрим, как они в реальных условиях себя покажут. Лань Чжань кивнул, и Вэй Усянь, довольный тем, что план утверждён, снова прижался к его боку, чувствуя, как тепло его тела, такое знакомое и такое необходимое, разливается по всем жилам, прогоняя остатки того внутреннего, необъяснимого холода, что поселился в нём с началом этих странных, тревожных снов. - Лань Чжань, - позвал он, когда тишина, наполненная лишь шорохом снега и далёким звоном колокольчиков, затянулась. - Мгм. - А хочешь, я сейчас сыграю тебе? Прямо здесь, под луной? Что-нибудь тихое, спокойное. Без всякой тёмной магии. Просто... для тебя. - Нет, - ответил Лань Чжань, и это короткое, твёрдое «нет», произнесённое без тени сомнения или колебания, заставило Вэй Усяня удивлённо приподнять бровь. - Почему? Ты не любишь, когда я играю? Раньше ты никогда не отказывался. - Потому что если ты начнёшь играть, - произнёс Лань Чжань, и его голос, всё такой же ровный, приобрёл вдруг ту особую, низкую, бархатистую глубину, от которой у Вэй Усяня по спине побежали мурашки, - я не смогу удержаться и не поцеловать тебя. А если я поцелую тебя, мы не остановимся. А если мы не остановимся, ты не выспишься перед завтрашней охотой. А если ты не выспишься, ты будешь злым и рассеянным. И тогда пострадают ученики. Вэй Усянь замер на мгновение, переваривая эту длинную, совершенно нетипичную для его мужа тираду, а потом, не выдержав, снова расхохотался - ещё громче, ещё свободнее, - и, подавшись вперёд, обвил Лань Чжаня за шею, притягивая его к себе и зарываясь пальцами в его идеально прическу, которая тут же, под этим напором, рассыпалась по плечам тяжёлыми, шёлковыми прядями. - Ты слишком красивый, - прошептал он, глядя в эти золотистые, сейчас чуть потемневшие от желания глаза, и в его голосе, низком и хрипловатом, не осталось и следа от прежней шутливости. - Слишком красивый, слишком умный и слишком предусмотрительный. Это твоя вина, Лань Чжань. Ты меня испортил. Раньше я был диким, свободным, мне было плевать на последствия, а теперь я думаю о том, что нужно выспаться перед охотой. Возьми на себя ответственность за это. Он наклонился и, не дожидаясь ответа, поцеловал Лань Чжаня - сначала в уголок губ, легко и дразняще, потом в щёку, потом в шею, оставляя на безупречной, нефритовой коже лёгкие, собственнические укусы, и Лань Чжань, не сделав ни малейшей попытки отстраниться или остановить его, тихо, почти беззвучно выдохнул, и этот выдох, этот едва слышный, сорвавшийся с его губ звук, всегда, неизменно, заставлял сердце Вэй Усяня биться чаще, ибо он знал: за этим звуком, за этой короткой, приоткрывшейся на миг завесой сдержанности скрывается та самая, всепоглощающая, неконтролируемая страсть, которую Лань Чжань так тщательно прятал от посторонних и которую позволял увидеть лишь ему одному. - Завтра рано вставать, - произнёс Лань Чжань, но его руки, вопреки этим словам, уже скользили по спине Вэй Усяня, сминая ткань ханьфу и прижимая его всё ближе, всё теснее, словно он пытался вдавить мужа в себя, сделать его частью собственного тела. - Я никогда не встаю рано, - напомнил Вэй Усянь, ухмыляясь. - Ты же знаешь. Это часть моего природного обаяния. Моя пунктуальность измеряется не временем, а интенсивностью. - Знаю, - ответил Лань Чжань. - Но сегодня я сделаю исключение. И прежде чем Вэй Усянь успел спросить, что за исключение он имеет в виду, Лань Чжань, подхватив его на руки с той же лёгкостью, с какой поднимал свой меч, понёс его в цзинши, не дав договорить, и Вэй Усянь, обвив его шею руками и уткнувшись носом в его плечо, лишь рассмеялся тихим, счастливым смехом, чувствуя, как мир вокруг сужается до размеров этой комнаты, этой постели и этого единственного, самого важного на свете человека. Лань Чжань, опустив его на постель с той бережной, почти благоговейной аккуратностью, которая всегда, даже в моменты самой исступлённой страсти, оставалась его отличительной чертой, лёг рядом и, нависнув сверху, заглянул ему в глаза, и в этом взгляде, долгом и изучающем, было заключено столько всего - и желание, и нежность, и та особая, глубокая, не требующая слов любовь, что была фундаментом их союза, - что Вэй Усянь, глядя на него снизу вверх, на мгновение забыл, как дышать. В колеблющемся, неверном свете единственной свечи, которую они не успели погасить, лицо Лань Чжаня, с его безупречными, словно вырезанными из нефрита чертами, казалось нечеловечески прекрасным, но глаза - глаза горели тем самым, тёмным, всепоглощающим огнём, который Вэй Усянь знал лучше всего на свете и который был предназначен только для него. - Ты смотрел на Мин Ли сегодня на тренировке, - произнёс Лань Чжань, и его голос, низкий и ровный, прозвучал как утверждение, а не как вопрос, и в этом утверждении, в том, как он выделил её имя из череды всех остальных имён, Вэй Усянь безошибочно распознал ту самую, скрытую, тщательно подавляемую ревность, которую его муж никогда не позволял себе выказывать открыто. - Смотрел, - признал он, не видя смысла отрицать очевидное. - Она привлекает моё внимание. Не как женщина, Лань Чжань, не думай, - как загадка. Как головоломка, которую я пока не могу разгадать. - Она тебе нравится. - Как ученица - да. Очень. Она талантлива, усердна, умна не по годам. А как человек... - он запнулся, подбирая слова, - как человек я её пока не знаю. И это, честно говоря, меня беспокоит. Я привык понимать людей быстро, а она - словно закрытая книга. Нет, не книга - шкатулка с секретом, к которой я не могу подобрать ключ. Лань Чжань, слушая его, медленно, почти невесомо провёл кончиками пальцев по его щеке, спустился ниже, к шее, к выступающим ключицам, и от этого лёгкого, дразнящего прикосновения по коже Вэй Усяня, словно электрические разряды, побежали мурашки, и его дыхание, до этого ровное, сбилось, стало чаще и глубже. - Ты подозреваешь её, - сказал Лань Чжань, и это снова был не вопрос, но констатация факта, произнесённая с той же спокойной, непоколебимой уверенностью, с какой он читал лекции по истории кланов. - Подозреваю, - согласился Вэй Усянь, и его голос, вопреки его воле, дрогнул, потому что пальцы Лань Чжаня уже добрались до пояса его ханьфу и теперь медленно, методично, с той же тщательностью, с какой он делал всё на свете, распутывали завязки. - Но подозрения - это ещё не доказательства. И потом, знаешь, что самое странное? - Что? - Я всё равно восхищаюсь ею. Вот так, одновременно - и подозреваю, и восхищаюсь. Это вообще нормально? Может, я просто старею и становлюсь сентиментальным? - Это не мешает, - ответил Лань Чжань, и его рука, наконец справившись с завязками, скользнула под ткань, касаясь обнажённой, разгорячённой кожи Вэй Усяня, и тот, не сдержавшись, тихо, сквозь зубы, выдохнул, прикрывая глаза. - Можно подозревать человека и одновременно признавать его талант. Одно не исключает другого. - Ты ревнуешь, Хань Гуан Цзюнь? - спросил Вэй Усянь, и в его голосе, несмотря на всю серьёзность момента, прорезалась та самая, знакомая, поддразнивающая интонация, которую он всегда использовал, чтобы спровоцировать мужа на эмоции. - Только честно. Я же вижу. Твои брови сдвинуты на пол-линии ближе к переносице, чем обычно, а это верный признак того, что ты либо сердишься, либо ревнуешь. И сердиться тебе вроде не на что, значит... Лань Чжань не дал ему закончить. Он наклонился и поцеловал его в шею - не легко и дразняще, как Вэй Усянь целовал его минуту назад, но глубоко, жарко, с той сдержанной, но невероятно мощной страстью, которая всегда таилась под его внешней невозмутимостью, как магма под тонкой коркой остывшей лавы, и от этого поцелуя, от этого прикосновения горячих, требовательных губ к самой чувствительной точке на его шее, у Вэй Усяня перехватило дыхание и все слова, все игривые подначки и шутки вылетели из головы, оставив лишь чистое, незамутнённое ощущение. - Ответь, - выдохнул он, всё ещё цепляясь за остатки самообладания, но уже зная, что проигрывает эту битву. - Ты не ответил. Ревнуешь или нет? - Ревную, - прошептал Лань Чжань, не отрываясь от его шеи, и его голос, низкий и вибрирующий, отозвался во всём теле Вэй Усяня той самой, сладкой, томной дрожью, которая была предвестником грядущего наслаждения. - К ученице? - уточнил Вэй Усянь, хотя ответ уже был ему ясен. - К твоему вниманию, - ответил Лань Чжань, поднимая голову и заглядывая ему прямо в глаза, и в этом взгляде, открытом и честном, не было ни стыда, ни попытки оправдаться, но лишь та спокойная, всепринимающая искренность, которая всегда обезоруживала Вэй Усяня и заставляла его чувствовать себя самым любимым, самым желанным человеком на всём белом свете. - Ты много думаешь о ней. Говоришь о ней. Смотришь на неё. И я... - он запнулся, подбирая слова, - я хочу, чтобы ты смотрел только на меня. Это эгоистично. Но это правда. Вэй Усянь хотел рассмеяться - рассмеяться от счастья, от переполнявшей его нежности, от того, что этот невероятный, совершенный, невозможный человек, ради которого он был готов перевернуть мир, ревновал его к какой-то ученице, - но Лань Чжань, увидев, как дрогнули его губы в зарождающейся улыбке, поцеловал его, и смех забылся, растворился в этом поцелуе, глубоком и властном, требующем полной, безоговорочной капитуляции, и Вэй Усянь, отвечая на него со всей той страстью и жадностью, что переполняли его, подумал лишь о том, что никогда, никогда в жизни он не променяет это - это тепло, эту близость, это всепоглощающее чувство единения - ни на что другое. В темноте цзинши, под тихий, сбивчивый шёпот и прерывистое дыхание, они говорили на том древнем, не требующем слов языке, который был понятен лишь им двоим, и в этом безмолвном, но таком красноречивом диалоге было заключено всё: и страсть, и нежность, и та безграничная, всепоглощающая любовь, что прошла через огонь, воду и осталась неколебимой. - Ты сегодня будешь тихим? - спросил Лань Чжань, на мгновение отстранившись и заглядывая ему в глаза, и в его голосе, помимо обычной сдержанности, прозвучала та особая, тёплая, почти игривая интонация, которая появлялась лишь в минуты их самой глубокой, самой интимной близости, когда все барьеры рушились и они оставались наедине друг с другом и со своими желаниями. - Нет, - честно ответил Вэй Усянь, качнув головой. - Ты же знаешь, я не умею быть тихим. Я вообще не умею молчать, это часть моего невыносимого характера. Полог тишины? Лань Чжань, вместо того чтобы ответить, сделал то, от чего Вэй Усянь, вцепившись пальцами в его плечи и выгнувшись дугой, забыл обо всём на свете - и о Мин Ли, и о странных снах, и о грядущей охоте, - и погрузился в то блаженное, тёмное, бархатное небытие, которое было его личным раем и его личным спасением. - Лань Чжань, - простонал он, когда дыхание перехватило и способность связно мыслить окончательно покинула его, - ты меня угробишь. Когда-нибудь. Ты угробишь меня своей... своей... - Своей? - переспросил Лань Чжань, и в его голосе, низком и чуть хрипловатом от сдерживаемого желания, проскользнула та самая, тёмная, собственническая нотка, которая всегда сводила Вэй Усяня с ума. - Своей любовью, - выдохнул Вэй Усянь, и это было самое честное, самое искреннее, что он мог сейчас сказать. - Хань Гуан Цзюнь, пощади этого недостойного мужа! Свеча, догорев до основания, всхлипнула в последний раз и погасла, погружая комнату в полную, бархатную темноту, и лишь тихие звуки - сбивчивое дыхание, обрывки шёпота, иногда - сдавленный, счастливый смех Вэй Усяня, нашедшего в себе силы даже в этот момент поддразнить мужа, - нарушали безмолвие снежной ночи, застывшей за окнами цзинши. Утром, когда первые, ещё робкие лучи зимнего солнца пробились сквозь рисовую бумагу окон, Вэй Усянь, разумеется, проспал медитацию, и это никого, а тем более Лань Чжаня, не удивило, ибо просыпать медитацию было его традицией, его ритуалом, его маленьким, ежедневным актом неповиновения тому строгому, неумолимому распорядку, что царил в Облачных Глубинах. Лань Ванцзи, как и всегда, ушёл рано, оставив на столике поднос с завтраком, накрытый тонкой тканью, и свежие белые пионы, которые, казалось, были единственными цветами, способными цвести в этом вечном, зимнем холоде, и Вэй Усянь, проснувшись и потянувшись всем телом, чувствуя, как приятно, сладко ноют мышцы после бурной ночи, ухмыльнулся своим мыслям - тем самым, которые он никогда не озвучивал, но которые всегда заставляли его щёки теплеть, - и, скинув одеяло, начал собираться. Лекций сегодня не было - вместо них предстояла та самая, долгожданная ночная охота, - поэтому он, никуда не торопясь, с той особой, ленивой грацией, что была свойственна ему лишь по утрам, оделся, завязал волосы алой лентой, сунул за пояс Чэньцин, проверил, на месте ли Суйбянь, и, бросив прощальный взгляд на залитое солнцем цзинши, вышел за порог, вдыхая морозный, обжигающий лёгкие воздух и чувствуя, как с каждым шагом его покидает утренняя сонливость и уступает место тому бодрому, сосредоточенному предвкушению, что всегда предшествовало любому опасному предприятию. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и длинные, синие тени поползли по снегу, группа собралась у главных ворот. Восемь учеников - пятеро юношей и три девушки, - отобранные лично Вэй Усянем, стояли, переминаясь с ноги на ногу и поправляя ножны мечей, и на их лицах, раскрасневшихся от мороза, читалась та смесь волнения, страха и воинственного азарта, что всегда свойственна молодым заклинателям перед первой в их жизни настоящей ночной охотой. Мин Ли, как всегда, стояла чуть в стороне от основной группы, и в её позе, в том, как она, скрестив руки на груди и опустив голову, казалась полностью отстранённой от общей суеты, было что-то, что заставило Вэй Усяня на мгновение задержать на ней взгляд и отметить про себя ту самую, уже знакомую ему особенность: она никогда не нервничала перед боем, и это спокойствие, граничащее с безразличием, было, пожалуй, самой тревожной из всех её черт. Заметив, как она привычным, отработанным до автоматизма жестом поправляет рукоять меча, он усмехнулся про себя, ибо этот жест, выдававший её скрытое волнение, был единственной трещиной в её броне, и он, как опытный охотник, уже знал, куда нужно нанести удар. - Дрожите, юные заклинатели? - спросил он громко, обводя учеников сияющим, насмешливым взглядом, и его голос, усиленный горным эхом, разнёсся над заснеженной площадью. - Вижу, вижу, вон у Чэнь Бао аж меч подрагивает. Не бойтесь, сегодня у нас простой яоцзин, ничего такого, с чем вы не справились бы на тренировках. Главное - не разбегаться в разные стороны, слушать мои команды и команды Хань Гуан Цзюня, и постараться, ради всего святого, не обморозиться. Лань Чжань, скажи им, как важно не обморозиться, у тебя это лучше получается. - Одевайтесь теплее, - произнёс Лань Чжань, и его голос, негромкий, но полный той непоколебимой, спокойной уверенности, что действовала на учеников лучше любых ободряющих речей, заставил нескольких адептов тут же поправить воротники и проверить застёжки плащей. - И держитесь вместе. В горах темнеет быстро. - Вот! - Вэй Усянь торжествующе указал на мужа пальцем. - То, что он сказал. Коротко, ясно, по существу. Берите пример с Хань Гуан Цзюня - три слова заменяют три сотни моих. Учитесь, пока я жив. Некоторые ученики улыбнулись, и напряжение, висевшее в воздухе, слегка рассеялось. Мин Ли, однако, осталась серьёзной, и Вэй Усянь, подойдя к ней ближе и понизив голос так, чтобы никто, кроме неё, не слышал, спросил: - А ты чего такая хмурая, Мин Ли? Боишься яоцзин? Или замёрзла? - Я не боюсь, господин Вэй, - ответила она, и её голос, спокойный и ровный, прозвучал так, словно она говорила не о предстоящей схватке с нечистью, а о прогулке по бамбуковой роще. - И я не замёрзла. Я просто... предвкушаю. Ночная охота - это всегда немного волнительно, даже если знаешь, что справишься. - «Даже если знаешь, что справишься», - повторил он, выделяя эти слова, и в его голосе, помимо обычной, добродушной иронии, прозвучала та особая, изучающая нотка, которая всегда появлялась, когда он пытался заглянуть за фасад её спокойствия. - Ты так уверена в своих силах? Похвально. Но помни - самоуверенность убивает быстрее, чем когти яоцзин. - Я помню, господин Вэй, - ответила она, чуть склонив голову, и в этом коротком, почтительном жесте ему почудилась тень той самой, едва заметной, скрытой улыбки, которую он не мог ни подтвердить, ни опровергнуть. Лань Чжань, стоявший чуть поодаль, прямой и невозмутимый, словно статуя, изваянная изо льда и нефрита, был, как всегда, воплощением спокойствия и собранности. Вэй Усянь, оставив Мин Ли, подошёл к нему вплотную, делая вид, что поправляет его воротник, и, приблизив губы к самому его уху, прошептал так тихо, что даже ветер не мог бы подслушать: - Ты сегодня особенно красивый. Снег тебе к лицу. И этот меч... я, кажется, начинаю понимать, почему все адептки на тебя пялятся. - Мгм, - ответил Лань Чжань, но его уши, которые Вэй Усянь видел с такого близкого расстояния, предательски порозовели, и этого было достаточно, чтобы он, удовлетворённый произведённым эффектом, отступил на шаг и, широко, по-мальчишески ухмыльнувшись, объявил: - Все в сборе? Тогда летим. Держитесь за мной и Хань Гуан Цзюнем, не отставайте и не вырывайтесь вперёд. И помните: за каждую глупость, совершённую на этой охоте, вы будете переписывать правила клана Лань. От руки. Три раза. Лично я прослежу. Мечи взмыли в воздух, рассекая морозную, искрящуюся снежной пылью тьму, и процессия, возглавляемая Вэй Усянем и Лань Чжанем, устремилась на восток, в горную долину, где среди заснеженных пиков и замёрзших рек притаилась та самая заброшенная деревня, что стала логовом для яоцзин. Ночь была холодной, но удивительно ясной, и полная луна, поднявшаяся над горами, заливала всё вокруг своим призрачным, серебристым сиянием, превращая пейзаж в подобие волшебного, неземного царства, где каждая снежинка, срывавшаяся с небес, казалась крошечной звездой. Вэй Усянь, паривший на Суйбяне во главе отряда, смотрел вниз, на проплывавшие под ним заснеженные леса, на чёрные, изломанные линии замёрзших рек, на редкие, дрожащие огоньки далёких деревушек, и чувствовал, как его сердце, несмотря на холод, наполняется тем особым, пьянящим ощущением свободы и полёта, которое он не променял бы ни на что на свете. Хорошо. Спокойно. Снег искрится под луной, воздух чист и прозрачен, рядом, плечом к плечу, летит муж, чьё присутствие ощущается даже без взгляда, а сзади, ровным клином, держатся ученики - его ученики, которых он должен защитить и научить, - и что ещё, спрашивается, нужно для счастья? - Ты весел, - заметил Лань Чжань, не оборачиваясь, но Вэй Усянь знал, чувствовал по тому, как чуть расслаблены его плечи, что муж тоже наслаждается этим полётом, этой редкой, украденной у рутины минутой свободы. - Я всегда весел перед ночной охотой, - ответил он, и его голос, перекрывающий свист ветра, прозвучал звонко и беззаботно. - Ночная охота - это весело. Ну, может быть, не совсем весело, но азартно. Особенно когда ты рядом и сверкаешь своим мечом, словно какой-то небесный воитель, сошедший со страниц легенд. Это добавляет мероприятию особого шарма, знаешь ли. - Весело, - повторил Лань Чжань, и в его устах это слово, обычно обозначавшее что-то легкомысленное и несерьёзное, прозвучало так, словно он пробовал его на вкус и не мог решить, нравится ли оно ему. - Ну, может, и не весело, но увлекательно, - поправился Вэй Усянь, усмехаясь. - И потом, признайся: тебе ведь тоже нравится. Нравится лететь вот так, в ночи, зная, что впереди - опасность, а за спиной - те, за кого ты отвечаешь. Это... бодрит. Заставляет кровь бежать быстрее. - Мгм, - ответил Лань Чжань, и в этом коротком, односложном ответе Вэй Усянь, знавший его как никто другой, услышал молчаливое согласие, и, удовлетворённый этим, он замолчал, наслаждаясь полётом. Место, где, по словам старосты, видели яоцзин, оказалось именно таким, каким Вэй Усянь его себе представлял: заброшенная, полуразрушенная деревня, затерянная в глубокой горной долине, куда даже солнечный свет, вероятно, проникал лишь на несколько часов в день, и где сейчас, в мёртвенной, лунной тишине, каждый покосившийся дом, каждый провалившийся колодец, каждое чёрное, зияющее пустотой окно казались декорацией к какому-то мрачному, древнему ритуалу. Снег, припорошивший улицы и крыши, скрыл все следы, которыми могла бы воспользоваться поисковая магия, и Вэй Усянь, приземлившись и осмотревшись, понял, что им придётся действовать по старинке - прочёсывать дом за домом, полагаясь лишь на чутьё и интуицию. - Разделимся, - скомандовал он, обнажая Суйбянь и проверяя, легко ли выходит из-за пояса Чэньцин. - Лань Чжань, ты возьми троих и иди на восток, к тому концу деревни, где колодец. Я возьму троих и пойду на запад. Двое пусть остаются здесь, на перекрёстке, - будут на подстраховке и, если что, подадут сигнал. Мин Ли, ты со мной. Чэнь Бао и Цзинь Сюэ - тоже. Остальные - к Хань Гуан Цзюню. Вопросы есть? Вопросов нет. Тогда пошли. Группы разошлись, и Вэй Усянь, ведя своих троих учеников по узкой, заваленной снегом улочке, чувствовал, как его обострённое, намётанное годами опасных странствий чутьё начинает посылать те самые, знакомые и тревожные сигналы, которые всегда предшествовали появлению нечисти. В воздухе, помимо обычного, морозного запаха снега, появилась ещё одна нота - сладковатая, приторная, с оттенком гниющей плоти и запёкшейся крови, - и он, принюхавшись и жестом приказав ученикам замереть, повернулся к Мин Ли, которая, как он заметил, тоже подняла голову и втянула воздух, словно зверь, почуявший добычу. - Мин Ли, - тихо позвал он, и она, обернувшись, встретилась с ним взглядом. - Что ты чувствуешь? - Кровь, господин Вэй, - ответила она, и её голос, спокойный и ровный, прозвучал в мёртвой, снежной тишине почти буднично. - Старая, запёкшаяся. И что-то ещё... сладкое. Так пахнут яоцзин, когда они выводят потомство. Запах идёт из колодца, вон там, - она указала рукой на покосившийся сруб в конце улицы. - Я думаю, они устроили гнездо прямо в нём. - В колодце? - переспросила Цзинь Сюэ, и её голос, в отличие от голоса Мин Ли, дрожал, выдавая тот страх, который она так старательно пыталась скрыть. - Но... но как мы их оттуда достанем? Если они там, внизу, в темноте... - Вот и достанем, - перебил её Вэй Усянь с той спокойной, уверенной интонацией, которая всегда действовала на учеников успокаивающе. - Приготовьтесь. Мечи наголо, печати наготове. Чэнь Бао, ты у нас самый сильный - будешь прикрывать тыл. Цзинь Сюэ, не отходи от меня ни на шаг. Мин Ли... - он на мгновение задержал на ней взгляд, и в этом взгляде, помимо обычного, преподавательского внимания, промелькнуло что-то ещё, что-то, что было предназначено только ей одной: вызов, проверка, безмолвный вопрос - «на что ты способна на самом деле?». - Мин Ли, действуй по обстановке. Ты у нас лучшая, вот и покажи, чему научилась. Он вытащил Чэньцин и, поднеся флейту к губам, уже собирался извлечь из неё ту самую, низкую, вибрирующую ноту, что должна была выманить тварей наружу, но сделать этого не успел: из чёрного, зияющего провала колодца, словно пробка из бутылки, вырвалась не одна яоцзин, не две, но три - три твари, похожие одновременно на женщин и на гигантских, изуродованных насекомых, с длинными, неестественно вывернутыми конечностями, острыми, как серпы, когтями и горящими алым, голодным огнём глазами, и в костлявых, цепких лапах одной из них, прижимаемый к впалой, покрытой слизью груди, извивался и плакал маленький, закутанный в лохмотья ребёнок. - Отходите! - крикнул Вэй Усянь, и его голос, усиленный магией, разнёсся над деревней, достигая ушей Лань Чжаня на другом её конце, но было уже поздно, ибо твари, движимые голодом и яростью, были слишком быстры и действовали с той слаженной, хищной скоординированностью, на которую способны лишь стайные охотники. Одна из них, самая крупная, бросилась на Чэнь Бао, и юноша, чья реакция, притупленная страхом, оказалась на долю секунды медленнее, чем требовалось, не успел выставить блок, и чудовищный удар когтистой лапы, пришедшийся по его сабле, выбил оружие из его рук и отшвырнул его самого на несколько метров, в сугроб, где он и затих, оглушённый и беззащитный. Вторая тварь, более мелкая, но не менее проворная, набросилась на Цзинь Сюэ, и та, вскрикнув от ужаса и выронив меч, попыталась отползти, но яоцзин, занеся над ней свою когтистую, покрытую ядовитой слизью лапу, уже готовилась нанести смертельный, неотвратимый удар. Третья, та, что держала ребёнка, метнулась в лес, стремясь унести свою добычу подальше от опасности. Вэй Усянь, выхватив Чэньцин, успел сыграть - одна, всего одна короткая, резкая нота, - и та тварь, что напала на Чэнь Бао, застыла, скованная путами тёмной энергии, словно муха, попавшая в янтарь, но две другие остались на свободе, и он, понимая, что не успеет поразить обеих разом, сделал единственное, что мог в этой ситуации: крикнул, вкладывая в этот крик всю свою волю, и этот крик, многократно усиленный, должен был достичь ушей Лань Чжаня и привести его сюда. Лань Чжань был далеко - его группа ушла на другой конец деревни, - и Вэй Усянь, видевший краем глаза, как Чэнь Бао, оглушённый и дезориентированный, лежит на земле, закрывая голову руками, а Цзинь Сюэ, беспомощная и перепуганная, отползает от занесённой над ней когтистой лапы, уже понял, что муж не успеет, не сможет успеть, и что сейчас, на его глазах, погибнут два невинных ребёнка, которых он, Старейшина Илин, обязан был защитить. И тогда Мин Ли бросилась вперёд. Она не бежала - она летела, и её фигура, закутанная в развевающиеся на ветру одежды, была похожа на размытый, призрачный силуэт, на тень, оторвавшуюся от своего хозяина и обретшую собственную, смертоносную волю, и в этом её движении, в этом стремительном, хищном броске, не было ни тени того спокойствия, той отстранённой, чуть меланхоличной грации, с какой она двигалась обычно, но была та первобытная, животная, отточенная годами выживания мощь, которую Вэй Усянь видел лишь у самых опытных, самых безжалостных бойцов, прошедших через горнило настоящей войны. Её меч, вырванный из ножен с той же лёгкостью, с какой ребёнок выдёргивает из земли травинку, сверкнул в лунном свете, описав короткую, смертоносную дугу, и голова первой яоцзин, той, что нависла над Цзинь Сюэ, отделилась от тела и покатилась по снегу, оставляя за собой чёрный, дымящийся след. Вторую тварь, ту, что с ребёнком, она настигла через долю секунды - одним гигантским, невозможным для обычного человека прыжком сократив разделявшее их расстояние, - и её меч, войдя точно в основание черепа, там, где позвоночник соединяется с головой, оборвал жизнь чудовища прежде, чем оно успело хотя бы закричать. Третью, ту, что была скована Вэй Усянем и пыталась вырваться из пут тёмной энергии, она добила уже без спешки - одним точным, почти ленивым ударом в сердце, - и, выдернув меч из дымящейся, разлагающейся на глазах плоти, замерла, тяжело дыша и глядя на поверженных врагов. Три твари лежали в снегу, и их чёрная, маслянистая кровь, смешиваясь с талой водой, образовывала причудливые, зловещие узоры, и Мин Ли, стоявшая над ними с обнажённым, всё ещё дымящимся от крови яоцзин мечом, была похожа не на ученицу, но на статую, изваянную изо льда и лунного света, - статую, застывшую в той самой, величественной и пугающей позе, что была присуща лишь тем, кто привык убивать и для кого смерть врага была не событием, но рутиной. Вэй Усянь смотрел на неё не мигая, и в его голове, перебивая друг друга, проносились обрывки мыслей, ни одна из которых не могла оформиться в нечто цельное и связное, ибо то, что он только что увидел, не было боем ученицы - это был бой воина, хладнокровного, опытного, привыкшего убивать, и её движения, её скорость, её убийственная, безжалостная точность, с которой она разделалась с тремя противниками за считанные мгновения, были отточены до того совершенства, какого невозможно достичь ни на тренировках, ни на учебных ночных охотах, и до которого доходят лишь те, кто провёл на полях сражений годы, теряя товарищей и закаляя дух в крови. Она знала, куда нужно ударить, чтобы убить с одного раза, - не в корпус, не в конечность, но в те единственные, уязвимые точки, которые были известны лишь тем, кто изучал анатомию врага не по книгам, но на практике, - и она не проверяла, не сомневалась, не колебалась ни мгновения, и это отсутствие колебаний, это абсолютное, неколебимое спокойствие перед лицом смерти было, пожалуй, самым страшным из всего, что Вэй Усянь когда-либо видел. - Мин Ли, - позвал он, и его голос, вопреки всем его усилиям, прозвучал глухо и напряжённо, ибо внутри него уже зарождался тот самый, холодный, липкий страх, который всегда предшествовал разгадке самой страшной тайны. Она обернулась, и на её лице, которое он ожидал увидеть искажённым яростью боя или, по крайней мере, раскрасневшимся от напряжения, не было ни страха, ни радости победы, ни того естественного, животного возбуждения, что всегда охватывает человека после успешной схватки, - только спокойствие, то самое, непроницаемое, почти сверхъестественное спокойствие, которое Вэй Усянь видел лишь у людей, прошедших через такие испытания, о которых они никогда и никому не расскажут. - Господин Вэй, - произнесла она, и её голос, ровный и тихий, был столь же бесстрастен, как и её лицо. - Ребёнок. Та яоцзин, что несла его, была убита мной в лесу. Он упал где-то там, среди деревьев. Я должна пойти за ним, пока он не замёрз или пока его не нашли другие твари. Вэй Усянь, всё ещё не в силах отвести от неё взгляда, покачал головой - не в знак отрицания, но в попытке стряхнуть с себя то наваждение, что охватило его при виде этого боя. - Яоцзин, которая его несла, мертва, - сказал он, и его голос, к которому постепенно возвращался контроль, прозвучал уже более ровно. - Ты права, он где-то там. Иди. Только... будь осторожна. Мало ли что ещё прячется в этом лесу. Мин Ли кивнула и, не дожидаясь дальнейших указаний, побежала к лесу, и Вэй Усянь, глядя ей вслед, чувствовал, как внутри него, в той самой, глубинной, инстинктивной части его существа, что никогда не ошибалась, вызревает уверенность, которая с каждым мгновением становилась всё крепче и крепче: эта девушка, эта тихая, скромная ученица из клана Оуян, была не той, за кого себя выдавала, и её тайна, которую он так долго и безуспешно пытался разгадать, была куда более мрачной и опасной, чем он мог себе представить. - Что это было? - прошептал он, обращаясь к самому себе и к тем троим тварям, что лежали у его ног, но ответа, разумеется, не последовало, и он, встряхнув головой и заставив себя вернуться к реальности, поспешил к Чэнь Бао, который, к счастью, уже начал приходить в себя, и к Цзинь Сюэ, которая, всё ещё дрожа и всхлипывая, сидела на снегу, прижимая к груди свой подобранный меч. В этот момент, запыхавшийся и встревоженный, на площадь выбежал Лань Чжань, ведя за собой остальных учеников, и, увидев лежащие на снегу тела, следы боя и бледные, перепуганные лица адептов, мгновенно оценил обстановку и, подойдя к Вэй Усяню, спросил с той краткостью, которая была его способом скрывать волнение: - Что случилось? Мы слышали крик и звон мечей. - Три яоцзин, - ответил Вэй Усянь, и его голос, всё ещё глуховатый от пережитого потрясения, прозвучал почти буднично, словно он докладывал обстановку на военном совете. - Они устроили гнездо в колодце. Напали, как только мы приблизились. Чэнь Бао ранен, но не серьёзно - оглушён ударом, возможно, лёгкое сотрясение, но жить будет. Цзинь Сюэ в порядке, только напугана до полусмерти. Мин Ли... - он запнулся, подбирая слова, ибо то, что он собирался сказать, всё ещё не укладывалось у него в голове, - Мин Ли убила двоих. Третью я сковал, но она добила и её. Сама. Без чьей-либо помощи. За считанные секунды. Лань Чжань, выслушав этот короткий, сбивчивый отчёт, перевёл взгляд на тела тварей, распростёртые на снегу, и на его лице, обычно лишённом какого-либо выражения, проступила та самая, глубокая, изучающая задумчивость, которую Вэй Усянь видел у него лишь в моменты, когда он сталкивался с чем-то, что не укладывалось в привычную картину мира. - Сама? - переспросил он, и в этом коротком, односложном вопросе было заключено столько же сомнения, сколько и недоверия. - Сама, - подтвердил Вэй Усянь, и они, встретившись взглядами, обменялись тем самым, безмолвным, полным тревоги и невысказанных вопросов сообщением, которое было понятно им двоим без слов. - И я тебе больше скажу, Лань Чжань: это был не бой ученицы. Это был бой... я даже не знаю, как это назвать. Бой человека, который привык убивать. Который делал это много, много раз. Её движения, её скорость, её выбор целей - это не тренировки, это опыт, и опыт немалый. - Где она сейчас? - спросил Лань Чжань, и в его голосе, всё таком же ровном, прозвучала та особая, стальная нота, которая означала, что он уже перешёл в режим боевой готовности. - Побежала в лес, за ребёнком. Одна из тварей тащила его, Мин Ли убила её, но ребёнок упал где-то там. Ппомоги ей, а я пока займусь ранеными. Лань Чжань кивнул и, не теряя ни секунды, направился в сторону леса, а Вэй Усянь, оставшись с учениками, принялся раздавать указания: Чэнь Бао перевязать и усадить, Цзинь Сюэ дать воды и успокоить, тела яоцзин связать и подготовить к транспортировке. Через несколько минут, которые показались ему вечностью, из леса, между заснеженных стволов, показались две фигуры: Мин Ли, чьи одежды были испачканы снегом и чёрной кровью, держала на руках маленького, закутанного в лохмотья ребёнка, который, к величайшему облегчению Вэй Усяня, тихо попискивал и шевелился, подавая признаки жизни, а Лань Чжань, следовавший за ней с обнажённым мечом наготове, был, как всегда, молчалив и собран. - Живой, - констатировал он, подходя ближе и заглядывая в лицо младенца, и в его голосе, обращённом ко всем и ни к кому конкретно, прозвучало то сдержанное, но явственное облегчение, которое Вэй Усянь научился распознавать за годы их совместной жизни. - Хорошо, - выдохнул Вэй Усянь, чувствуя, как камень, всё это время давивший на его грудь, наконец-то сваливается с плеч. - Хорошо. Молодец, Мин Ли. Ты... - он замолчал, не зная, что сказать, ибо привычные слова похвалы казались сейчас неуместными и недостаточными, и, помедлив, он спросил то, что на самом деле хотел спросить с того самого момента, как она обнажила меч: - Мин Ли, откуда у тебя такие навыки? И, пожалуйста, не говори мне снова, что ты просто много тренировалась. Я видел твои тренировки. Я видел, как ты дерёшься на площадке. Это - другое. Это - на уровень выше всего, чему я тебя учил. Она опустила глаза, и в этом жесте, простом и, казалось бы, смиренном, Вэй Усяню почудилась та самая, уже знакомая ему тень - тень тщательно скрываемой, но всё же прорывающейся наружу боли, которую она носила в себе и которую не позволяла увидеть никому. - Я много тренировалась, господин Вэй, - повторила она, но её голос, всё такой же ровный, дрогнул на последнем слоге, и это, едва заметное, но всё же уловимое дрожание было тем единственным, что выдавало её истинные чувства. - Очень много. И не только здесь, в Облачных Глубинах. Мой отец... он был заклинателем. Хорошим заклинателем. И он учил меня с детства. Учил не так, как учат здесь, - не в классах, не на тренировочных площадках, а на настоящих ночных охотах, в настоящем бою. Он говорил, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на теорию, и что единственный способ научиться выживать - это выживать. - Твой отец погиб на ночной охоте, - тихо произнёс Вэй Усянь, вспомнив те скупые, сухие строчки из её досье, что он читал в самом начале, и в его голосе не было ни обвинения, ни подозрения, но лишь спокойная, печальная констатация факта. - Да, - ответила она, и это короткое, односложное «да», сорвавшееся с её губ, было тяжелее и весомее, чем самая длинная и витиеватая исповедь. - Погиб. У меня на глазах. И я... я тогда поняла, что если я хочу жить, я должна стать сильнее. Сильнее, чем он. Сильнее, чем любой враг, который может встретиться на моём пути. - Кто ты, Мин Ли? - спросил Вэй Усянь, и этот вопрос, который он так долго сдерживал и который теперь, наконец, сорвался с его губ, прозвучал в морозной, снежной тишине как приговор, как ультиматум, как последняя, отчаянная попытка достучаться до истины. - Я - ваша ученица, господин Вэй, - ответила она, поднимая на него глаза, и в этих глазах, тёмных и глубоких, он впервые за всё время их знакомства увидел не просто спокойствие, но ту самую, непробиваемую, железную решимость, которая была свойственна лишь людям, знающим своё предназначение и готовым идти к нему, невзирая ни на какие преграды. - И я сделала то, что должна была сделать: защитила своих товарищей. Спасла ребёнка. Разве это не то, чему вы учите нас? Разве это не долг заклинателя? Она передала младенца одному из адептов и, поклонившись, отошла в сторону, и Вэй Усянь, глядя ей вслед, чувствовал, как внутри него борются два противоречивых, взаимоисключающих чувства: с одной стороны - глубокое, почти благоговейное восхищение перед её талантом и смелостью, а с другой - холодный, липкий страх перед той бездонной, непроглядной тайной, что скрывалась за этой тихой, скромной внешностью. - Возвращаемся, - скомандовал он наконец, и его голос, разнёсшийся над заснеженной деревней, был полон той спокойной, властной уверенности, которая не терпела возражений. Обратный путь был долгим и утомительным, ибо тяжесть пережитого боя, помноженная на холод и усталость, давила на плечи каждого из участников этой ночной охоты, и когда они, наконец, миновали главные ворота Облачных Глубин и ступили на знакомую, вымощенную белым камнем аллею, небо на востоке уже начало сереть, предвещая скорый рассвет. Ребёнка, найденного Мин Ли, бережно передали лекарям, которые, осмотрев его, заверили, что с ним всё будет в порядке - лишь лёгкое переохлаждение и несколько царапин, - и эта новость, облетевшая учеников, вызвала волну радостного, сдержанного одобрения. Тела убитых яоцзин, связанные, отнесли в павильон к старейшинам, которые хотели изучить их на предмет возможных аномалий, а Чэнь Бао, всё ещё бледного и оглушённого, но уже способного стоять на ногах, уложили в лазарет, где ему предстояло провести несколько дней под наблюдением целителей. Остальные ученики, уставшие, но возбуждённые пережитым приключением, разошлись по своим покоям, и лишь Мин Ли, как всегда, задержалась у ворот, глядя на то, как снег, падающий с неба, медленно, нехотя укрывает землю. - Мин Ли, - окликнул её Вэй Усянь, подходя ближе, и она, обернувшись, встретилась с ним взглядом. - Да, господин Вэй? - Ты сегодня спасла двух человек. Чэнь Бао и Цзинь Сюэ. И ребёнка - его бы точно убили, если бы не ты. Я хочу, чтобы ты знала: я это видел и я это ценю. То, что ты сделала - это поступок настоящего заклинателя. Смелый, решительный, самоотверженный. - Спасибо, господин Вэй, - ответила она, и её голос, всё такой же ровный, чуть дрогнул, выдавая ту скрытую, тщательно подавляемую благодарность, которую она не могла выразить словами. - Но я также хочу, чтобы ты знала другое, - продолжил он, и его голос, утративший теплоту, стал жёстче и холоднее. - Я видел, как ты сражалась. И я знаю, что тот уровень мастерства, который ты показала, не может быть достигнут простыми тренировками. Ты что-то скрываешь, Мин Ли. Что-то важное. И я не знаю, что именно - пока не знаю, - но я это выясню. Рано или поздно. Не потому что я тебе не доверяю, а потому что я отвечаю за безопасность этого ордена и каждого, кто в нём находится. Ты понимаешь? - Понимаю, господин Вэй, - ответила она, и её глаза, устремлённые на него, были полны той самой, печальной, всепонимающей мудрости, которая была столь нехарактерна для её возраста и которая всегда, неизменно, вызывала у Вэй Усяня смесь восхищения и тревоги. - И я не виню вас за подозрения. На вашем месте я бы подозревала себя тоже. Но я хочу, чтобы вы знали: я не желаю зла ни вам, ни Хань Гуан Цзюню, ни этому ордену. Всё, что я делаю - я делаю ради... - она запнулась, подбирая слова, - ради того, что считаю правильным. - Надеюсь, это так, - сказал Вэй Усянь, и в его голосе, помимо обычной, наставнической строгости, прозвучала та самая, усталая, горьковатая нота, которая всегда появлялась у него в моменты, когда он сталкивался с ложью и недомолвками. - Надеюсь, что когда придёт время - а оно обязательно придёт, - ты сможешь рассказать нам правду. Всю правду. И тогда, возможно, мы сможем тебе помочь. Она поклонилась - низко, с той же безупречной, лишённой подобострастия грацией, - и ушла, оставив его одного на заснеженной площади, и Вэй Усянь, глядя на её удаляющуюся фигуру, растворяющуюся в предрассветном тумане, чувствовал, как внутри него растёт и крепнет та самая, холодная, неотвратимая уверенность, которая была его верным спутником во всех передрягах: эта девушка, эта удивительная, талантливая, загадочная Мин Ли, станет либо их величайшим союзником, либо самой страшной угрозой из всех, с какими им приходилось сталкиваться, и третьего, увы, не дано. Лань Чжань, всё это время стоявший поодаль и наблюдавший за их разговором, подошёл к нему и встал рядом, и его присутствие, молчаливое и несокрушимое, было тем единственным, что удерживало Вэй Усяня от того, чтобы не броситься в погоню за уходящей истиной. - Я запутался, Лань Чжань, - признался он, не оборачиваясь и продолжая смотреть на то место, где только что стояла Мин Ли. - В ней. Во всём этом. Она - угроза или спасение? Она - враг, притворяющийся другом, или друг, вынужденный носить маску врага? Я не знаю. И это незнание... оно меня пугает. - Ты устал, - ответил Лань Чжань, и его голос, тихий и спокойный, был полон той самой, всеобъемлющей нежности, которую он никогда не выказывал словами. - Иди в цзинши. Отдохни. Всему своё время. - Ты слишком спокоен, - Вэй Усянь покачал головой, и в этом жесте, усталом и каком-то обречённом, сквозила та глубокая, накопившаяся за эти недели усталость, которую он уже не мог скрывать. - Я спокоен, потому что ты рядом, - ответил Лань Чжань, беря его за руку, и это простое, привычное прикосновение, это тепло чужих пальцев, обхвативших его ладонь, было тем единственным, в чём Вэй Усянь сейчас нуждался. - И пока ты рядом, я знаю, что мы справимся. С чем угодно. С любым врагом. С любой тайной. - Лань Чжань, - вздохнул Вэй Усянь, и его голос, всё ещё дрожащий от пережитого напряжения, прозвучал почти жалобно, - ты невыносим. Ты говоришь такие вещи с таким невозмутимым лицом, что я не знаю, то ли плакать, то ли смеяться. - Мгм, - ответил Лань Чжань, и они, держась за руки, словно двое подростков, пошли по заснеженной аллее в сторону цзинши, где их ждала свеча, горячий чай и та особая, ни с чем не сравнимая тишина, что была их личным, самым надёжным убежищем от всех тревог и невзгод этого мира. В цзинши, когда они, скинув мокрую от снега верхнюю одежду и оставив мечи у порога, вошли внутрь, Лань Чжань, зажёг ещё одну свечу и, поставив её на стол, помог Вэй Усяню развязать волосы - медленно, бережно, пропуская пряди сквозь пальцы, - и Вэй Усянь, стоя с закрытыми глазами и чувствуя, как чужие руки, тёплые и заботливые, массируют его кожу головы, подумал о том, что вот это - именно это, простое и повседневное, - и есть то, ради чего он вернулся в этот мир, и никакие тайны, никакие загадки и никакие, даже самые страшные, угрозы не заставят его отказаться от этого. - Садись, - сказал Лань Чжань, указывая на постель, и Вэй Усянь, слишком уставший, чтобы спорить, послушно сел. - Я не хочу спать, - пробормотал он, хотя глаза его уже слипались. - Ты думаешь о Мин Ли. - Думаю. - Не думай. Отдохни. Она - не единственная загадка в этом мире. И не самая страшная. Завтра будет новый день, и ты снова будешь искать ответы. А сейчас... сейчас просто побудь со мной. Вэй Усянь, не ответив, закрыл глаза и, прижавшись к мужу всем телом, позволил себе, наконец, расслабиться и отпустить контроль, и Лань Чжань, обняв его и притянув ближе, прошептал куда-то в его макушку: - Я здесь. Всё остальное подождёт. За окном падал снег - крупный, пушистый, окутывающий мир белым, безмолвным саваном, - и в цзинши, озарённом лишь светом одинокой свечи, было тепло, и спокойно, и так хорошо, как бывает лишь в те редкие, драгоценные моменты, когда ты знаешь, что ты не один, и когда тот, кто рядом, - это именно тот, ради кого ты готов пройти через всё, что уготовила тебе судьба.