Небесный ход

Полтора месяца - половина срока, отведённого приглашённым адептам на обучение в Облачных Глубинах, - миновали с той же незаметной, обманчивой скоростью, с какой осень, подкравшаяся на мягких, туманных лапах, пожирала остатки летнего тепла, и горы Гу Су, ещё недавно зеленевшие сочной, изумрудной листвой, теперь полыхали всем спектром золотого, багряного и тёмно-пурпурного, превращаясь в тот самый, сошедший с древнего свитка пейзаж, что каждую осень привлекал в эти края паломников и странствующих поэтов, искавших вдохновения среди этой величественной, увядающей красоты. Утренние туманы, всегда бывшие визитной карточкой Гу Су, стали гуще и плотнее, превращаясь из лёгкой, полупрозрачной дымки в тяжёлое, молочно-белое одеяло, укутывавшее долины до самого полудня и скрадывавшее очертания предметов, а ночи, удлинившиеся и похолодавшие, наполнились тем особым, бархатным холодом, что заставлял даже самых выносливых адептов кутаться в тёплые одежды и разводить жаровни в учебных залах, и лишь Вэй Усянь, казалось, не замечал этих перемен, погружённый в свои мысли и в ту череду событий, что, начавшись столь безобидно, теперь всё больше походила на завязку какой-то неведомой, тревожной драмы. Время, оставшееся до окончания обучения, всё ещё казалось достаточным для того, чтобы ученики успели постичь азы заклинательского искусства и заложить фундамент будущего мастерства, но Вэй Усянь, глядя на своих подопечных, уже сейчас мог с уверенностью сказать, кто из них продолжит совершенствоваться и после возвращения в родные кланы, а кто забросит учёбу при первой же возможности, и эта способность видеть людей насквозь, отточенная годами странствий и горького опыта, была одновременно и благословением, и проклятием, ибо она не позволяла ему обольщаться и тешить себя иллюзиями. Мин Ли, ставшая за эти недели его лучшей, самой одарённой ученицей, продолжала удивлять его с тем же постоянством, с каким Лань Чжань приносил по утрам свежие пионы, и её новый талисман автоматического запечатывания, прошедший серию испытаний и показавший столь впечатляющие результаты, что Лань Сичэнь, лично ознакомившийся с её работой и проведший в закрытом обсуждении с наставниками несколько часов, распорядился выделить ученице отдельную комнату для занятий и предоставить доступ к тем секциям библиотеки, которые обычно были закрыты для посторонних, и эта честь, оказанная простой адептке из заштатного клана, стала предметом бурных, хотя и сдержанных правилами приличий, пересудов среди учеников, и Вэй Усянь, слышавший обрывки этих разговоров, лишь усмехался про себя, ибо знал цену и зависти, и восхищению, и тому, как легко они перетекают друг в друга. Всё шло хорошо - спокойно, размеренно, именно так, как и должна идти жизнь в ордене, где превыше всего ценятся порядок и дисциплина, - и Вэй Усянь, оглядываясь на минувшие недели, не мог найти ни одной существенной причины для беспокойства, но где-то глубоко внутри, в том самом тёмном и сыром подвале его души, куда он старался не заглядывать без крайней необходимости, уже начал зреть тот липкий, холодный страх, что был его верным спутником во всех передрягах, ибо он слишком хорошо знал, слишком часто убеждался на собственном горьком опыте, что затишье - это не признак мира, но предвестие бури, и что судьба, дав ему несколько недель безоблачного счастья, непременно потребует за это плату, и плата эта, как всегда, окажется непомерно высока. Лань Ванцзи был рядом, как и всегда, - молчаливый, тёплый, несокрушимый, как скала, - и по вечерам, когда они, закончив дневные труды, сидели на веранде цзинши, глядя на закат и слушая, как ветер шуршит в бамбуке, Вэй Усянь почти убеждал себя, что всё хорошо, что тревога его беспочвенна и что он, в конце концов, просто отвык от нормальной, спокойной жизни и теперь, по старой, военной привычке, ищет угрозу там, где её нет. А потом начались сны. Первая ночь, ставшая точкой отсчёта этого нового, пугающего периода, не запомнилась ничем особенным и не оставила после себя ничего, кроме смутного, неоформленного ощущения, похожего на привкус чего-то неприятного на языке, - того самого ощущения, которое бывает, когда просыпаешься и понимаешь, что тебе снилось нечто важное, но что именно - ускользает, тает, словно утренний туман, не оставляя в памяти ни образа, ни звука, ни эмоции, и Вэй Усянь, проснувшись и потянувшись до хруста в суставах, не вспомнил ровным счётом ничего и, зевнув, отмахнулся от этой странности, приписав её обычной усталости после долгого, наполненного лекциями и тренировками дня, и Лань Чжань, сидевший на краю постели и методично, с той безупречной, отработанной до автоматизма точностью, с какой он делал всё на свете, заправлявший свою налобную ленту, выглядел столь же спокойным и невозмутимым, как и всегда, и в его глазах, цвета густого, осеннего мёда, не было и тени какой-либо тревоги или смущения. На вторую ночь Вэй Усянь проснулся в холодном поту, резко, словно от удара, и его сердце, гулко и часто колотившееся где-то у самого горла, отдавалось в висках той болезненной, пульсирующей болью, что бывает лишь при сильном, внезапном испуге, и он, сев на постели и прижав ладонь к груди в тщетной попытке унять это бешеное биение, пытался, отчаянно и безуспешно, ухватить ускользающий хвост сновидения, но в памяти не осталось ничего, кроме смутного, размытого пятна - белёсого, светящегося, похожего на отблеск лунного света на снегу или на чьи-то волосы, - и ощущения чужого, незнакомого тепла, которое всё ещё, казалось, обволакивало его, словно кокон, оставленный неведомым, исчезнувшим существом. Рядом, на соседней подушке, спал Лань Чжань, и его дыхание, ровное и глубокое, было единственным звуком в этой предрассветной, мёртвой тишине, и Вэй Усянь, посмотрев на мужа и не решившись будить его из-за такой, в сущности, ерунды, лёг обратно и, долго ворочаясь и пытаясь отогнать непрошенные, липкие мысли, уснул лишь под утро, когда небо за окном уже начало сереть. Третья ночь принесла больше - больше деталей, больше красок, больше того пугающего, интимного реализма, который заставил Вэй Усяня, снова проснувшегося в поту и с бешено колотящимся сердцем, замереть в постели и долго, невидящим взглядом смотреть в темноту, потому что образ, вставший перед его внутренним взором, был на этот раз чётким, ярким, словно выжженным калёным железом на изнанке век: женщина с белыми, распущенными по подушке волосами, смотревшая на него в упор глазами цвета предрассветного неба над горами Гу Су, и её улыбка - лёгкая, загадочная, знающая - была обращена к нему с той невыносимой, щемящей нежностью, на которую имеют право лишь те, кто делит с тобой постель и жизнь, и чувство, охватившее его в этом сне, было столь реальным, столь осязаемым, что он, проснувшись, ещё несколько мгновений ощущал на своей коже прикосновения её рук, а в ноздрях - тонкий, незнакомый, дразнящий аромат каких-то цветов с лёгкой, едва уловимой горчинкой, названия которых он не знал. Он сидел на постели, обхватив колени руками и глядя на спящего рядом мужа, и впервые за долгое, очень долгое время почувствовал тот самый, забытый уже укол совести, который всегда сопровождал его в моменты, когда он, пусть даже невольно, пусть даже во сне, предавал того единственного человека, что значил для него больше, чем собственная жизнь, и образ женщины, уже таявший, распадавшийся на отдельные, не связанные друг с другом фрагменты, вскоре исчез вовсе, оставив после себя лишь смутное, гнетущее ощущение вины - необъяснимой, иррациональной, но от того не менее мучительной, - и Вэй Усянь, так и не дождавшись рассвета, встал и ушёл на веранду, где долго сидел в одиночестве, пил холодный чай и пытался убедить себя в том, что всё это лишь игра его разыгравшегося, переутомлённого воображения. Четвёртая ночь. Пятая. Шестая. Седьмая. Они слились для него в одну бесконечную, изматывающую череду пробуждений, когда реальность и морок, явь и сновидение переплетались столь тесно, что он уже с трудом различал, где заканчивается одно и начинается другое, и каждое утро, глядя на себя в зеркало и видя там, вместо привычного, бодрого лица, бледную, осунувшуюся маску с тёмными кругами под глазами, он всё больше утверждался в мысли, что происходящее - не просто случайность и не плод его уставшего ума, но что-то иное, направленное, имеющее цель и смысл, пока ещё скрытые от его понимания. Сны не приходили каждую ночь, но когда приходили - а случалось это всё чаще, с той неумолимой, пугающей регулярностью, что заставляла его бояться самого момента погружения в сон, - они были полны ею: белые волосы, размётанные по подушке, словно снежная буря, застывшая в янтаре, тонкие, изящные руки, обвивающие его шею и скользящие по его груди с той неспешной, изучающей лаской, от которой по всему телу разбегались огненные дорожки, голубые, пронзительные глаза, смотревшие на него с разными, неуловимо сменяющимися эмоциями - то с нежностью, от которой у него щемило сердце и перехватывало дыхание, то с печалью, от которой хотелось выть на луну, словно смертельно раненному зверю, то с лукавым, знающим прищуром, от которого по спине бежали мурашки, - и каждый такой сон оставлял после себя не просто воспоминание, но физический, телесный след: Вэй Усянь просыпался и ещё долго чувствовал на своей коже тепло её прикосновений, а в ноздрях - тот самый, незнакомый, сладковато-горьковатый запах, который он не мог ни с чем сравнить и который преследовал его потом весь день, напоминая о ночных видениях и заставляя сердце сжиматься от непонятной, беспричинной тоски. Он ничего не рассказывал Лань Чжаню, и это молчание, это добровольное, сознательное утаивание правды от самого близкого человека, давалось ему с тем чудовищным, выматывающим душу трудом, на который способен лишь тот, кто привык носить маску и прятать свою боль за улыбкой, ибо он, с одной стороны, боялся - боялся до дрожи, до холодного пота, до того мерзкого, липкого чувства, что растекалось по жилам, - что Лань Чжань, услышав о его снах, поймёт их превратно и решит, будто Вэй Усяню, вечно непостоянному, вечно ищущему новизны и острых ощущений, наскучила их супружеская жизнь и он, пусть даже неосознанно, ищет кого-то на стороне, а с другой стороны, ему было просто стыдно - стыдно до тошноты, до металлического, кислого привкуса во рту, до того жгучего, невыносимого ощущения, будто он уже совершил непоправимое и теперь лишь ждёт, когда это вскроется, - потому что эти сны, такие яркие, такие реалистичные, такие интимные, ощущались как измена, как предательство, как то, чего он не совершал наяву, но что уже запятнало его душу самим фактом своего существования в его подсознании, и он не знал, не имел ни малейшего понятия, как с этим жить дальше и как смотреть в глаза мужу после очередной такой ночи, полной чужих, незнакомых ласк и непрошенных, навязанных кем-то или чем-то образов. Лань Ванцзи, со своей стороны, тоже молчал, но Вэй Усянь, знавший его слишком хорошо, слишком долго и пристально изучавший каждый его жест, каждую тень, пробегавшую по этому безупречному, словно вырезанному из нефрита лицу, заметил перемену, которую не заметил бы никто другой, - ту самую, почти микроскопическую, но от того не менее пугающую перемену, что проявлялась не в словах и не в поступках, ибо Лань Чжань, верный себе и своему несокрушимому чувству долга, продолжал заботиться о нём с тем же молчаливым вниманием, что и всегда, приносил свежие пионы каждое утро, оставлял завтрак на столике, накрытый тонкой, пахнущей сандалом тканью, и обнимал его по ночам с той же собственнической, но нежной настойчивостью, словно боялся, что Вэй Усянь исчезнет, стоит ему разомкнуть объятия, - но в чём-то ином, в том, как он иногда, думая, что его никто не видит, замирал на полуслове, устремив взгляд куда-то вдаль, в какие-то лишь ему ведомые, скрытые от посторонних глаз дали, и как в его глазах, обычно спокойных и ясных, словно горное озеро в безветренную погоду, проступала та задумчивая, почти скорбная тень, что бывает лишь у людей, столкнувшихся с чем-то, что они не в силах ни объяснить, ни контролировать, и Вэй Усянь, заметив это впервые и проследив за мужем в течение нескольких дней, почувствовал тот самый, липкий холодок страха, что всегда предвещал беду, ибо если уж Лань Ванцзи, этот несокрушимый, невозмутимый, всегда и во всём уверенный человек, был чем-то встревожен, значит, дело действительно обстояло серьёзно. Однажды за завтраком, когда они сидели друг напротив друга и в цзинши, залитом бледным, осенним солнцем, царила та обязательная, предписанная правилами тишина, которую Вэй Усянь обычно нарушал десятками способов, но которую сегодня, погружённый в свои тревоги, даже не замечал, он, наконец, не выдержал этого напряжения, этого невидимого, но осязаемого, словно натянутая струна, барьера, что пролёг между ними за эти дни, и, отложив палочки и стараясь, чтобы его голос прозвучал как можно более буднично и беззаботно, спросил: - Лань Чжань, послушай... я, может, лезу не в своё дело, но ты последние дни какой-то странный. Не то чтобы ты обычно был болтливым и разбрасывался словами, но сейчас ты даже своё коронное «мгм» стал говорить реже обычного. Я уже начинаю волноваться. У тебя что-то случилось в клане? Или с братом? Или... что-то ещё? Лань Чжань, не поднимая глаз от своей чашки с уже остывшим чаем, ответил не сразу, а после той короткой, почти незаметной паузы, которая для Вэй Усяня, знавшего его как облупленного, прозвучала громче любого крика, и его голос, когда он наконец заговорил, был всё таким же ровным и спокойным, но в самой его сердцевине, под толщей многолетней выучки и самодисциплины, Вэй Усянь уловил ту самую, едва заметную вибрацию, что выдавала скрытое, тщательно подавляемое волнение: - Всё в порядке. Просто много дел. Брат попросил помочь с подготовкой к зиме - запасы провизии, проверка формаций на внешних стенах, отчёты от патрулей с границ. Обычная рутина, но её накопилось много. Я справлюсь. Вэй Усянь не поверил ни единому слову, и не потому, что Лань Чжань был плохим лжецом - напротив, его способность произносить неправду с абсолютно невозмутимым, лишённым какой-либо эмоциональной окраски лицом могла бы посрамить любого придворного интригана, проведшего всю жизнь в паутине лжи и лицемерия, - но потому, что за три года, проведённых в этом цзинши, он научился считывать те микроскопические, невидимые обычному глазу сигналы, которые выдавали его мужа с головой: то, как он чуть крепче, чем обычно, сжал пальцами чашку, и то, как его взгляд, обычно прямой и открытый, скользнул куда-то в сторону, избегая встречи с глазами Вэй Усяня, и то, как напряглись мышцы его челюсти, обозначив под гладкой, нефритовой кожей желваки, - всё это кричало, вопило, било в набат громче любого словесного признания, и Вэй Усянь, отметив про себя все эти детали и сложив их в общую, неутешительную картину, не стал настаивать, ибо знал по долгому, порой мучительному опыту их совместной жизни: если Лань Чжань не хочет говорить сейчас, если он ещё не созрел для того, чтобы открыться и вывалить наружу то, что его гложет, никакая сила в мире, никакие уговоры, угрозы или ласки не заставят его разомкнуть уста, и единственное, что можно и нужно сделать в такой ситуации, - это ждать, набравшись терпения, и надеяться, что он созреет для разговора сам, рано или поздно, ибо таков уж был его муж, и Вэй Усянь давно принял эту его особенность как неизбежное зло, с которым невозможно бороться. В ту же ночь, когда луна, круглая и желтоватая, словно старый, потускневший от времени нефритовый диск, поднялась высоко над горами Гу Су, заливая своим призрачным, серебристым светом их цзинши и рисуя на деревянном полу длинные, изломанные тени от бамбуковых стеблей, покачивающихся за окном, они занимались любовью, и всё началось так же, как начиналось бесчисленное множество раз до этого - так естественно и так привычно, словно они повторяли древний, известный лишь им двоим ритуал, - с долгого, изучающего взгляда Лань Чжаня, который был красноречивее любых слов и в котором читались одновременно и вопрос, и предложение, и та спокойная, уверенная нежность, что была его единственным способом выражать желание; с первого, осторожного, почти благоговейного прикосновения тёплых, сухих пальцев к обнажённому плечу Вэй Усяня; с того, как их губы, повинуясь не разуму, но инстинкту, встретились в поцелуе, медленном и глубоком, словно погружение в тёплую, ласковую воду, и Вэй Усянь, закрыв глаза и позволив себе раствориться в этих ощущениях, в этом знакомом, родном, единственно правильном тепле, чувствовал, как напряжение последних дней, всё это время державшее его мышцы в стальном, болезненном зажиме, медленно, нехотя отступает, уступая место тому блаженному, пьянящему чувству единения, которое он испытывал только с этим человеком и ни с кем другим, и которое было его личным, самым надёжным убежищем от всех невзгод. Лань Чжань был нежен, как всегда, но в его нежности сегодня проскальзывало что-то новое, что-то, чего Вэй Усянь не замечал раньше, - какая-то особенно острая, почти отчаянная потребность в близости, в подтверждении того, что они вместе, что они по-прежнему одно целое, что бы ни происходило с ними за пределами этой постели, и эта потребность, этот молчаливый, исступлённый зов, исходивший от его мужа, находил в душе Вэй Усяня самый горячий, самый страстный отклик, и он, отвечая на его ласки с той же жадной страстью, с какой измученный жаждой путник припадает к источнику, попытался отдаться этому чувству полностью, без остатка, без мыслей, без страхов, без той проклятой, вечно бдящей части его сознания, что никогда не спала, - и в тот самый момент, когда он, уже теряя связь с реальностью и проваливаясь в ту тёмную, бархатную бездну, что предшествует пику наслаждения, прикрыл глаза, перед его внутренним взором, словно вспышка молнии, разрезающая ночное небо, мелькнул тот самый образ - белые волосы, разметавшиеся по подушке, словно снежная буря, женское лицо, склонённое над ним с выражением той же самой невыносимой страсти, что и у Лань Чжаня, голубые, пронзительные глаза, смотревшие прямо в душу и видевшие там то, что он так отчаянно пытался скрыть, - и он, вздрогнув всем телом и непроизвольно, до боли в мышцах, напрягшись, распахнул глаза, чувствуя, как сердце, только что бившееся в унисон с сердцем мужа, начинает колотиться где-то у самого горла, грозя вырваться наружу. - Вэй Ин? - Лань Чжань, мгновенно, с той обострённой, почти сверхъестественной чуткостью, что всегда поражала Вэй Усяня, заметивший эту перемену в его теле, замер и, чуть отстранившись, заглянул ему в лицо, и в его глазах, обычно спокойных и безмятежных, промелькнула та тревожная, изучающая внимательность, которая появлялась у него лишь в моменты крайнего, выходящего за пределы обыденности беспокойства, и его голос, всегда ровный и бесстрастный, дрогнул, выдав ту глубокую, запрятанную под толщей правил и ограничений заботу, что была предназначена только для одного человека во всём мире, и в этом дрогнувшем голосе, в этой короткой, но ёмкой фразе, заключавшей в себе целую вселенную смыслов, Вэй Усянь услышал то, чего боялся и чего одновременно жаждал: Лань Чжань знал, или, по крайней мере, догадывался, что что-то происходит, и был готов разделить с ним это бремя. - Что случилось? Тебе больно? Ты побледнел. - Ничего, - быстро, слишком быстро, с той торопливой, захлёбывающейся интонацией, что всегда выдавала его ложь с головой, ответил Вэй Усянь, и его собственный голос, вопреки всем его усилиям, прозвучал хрипло и сдавленно, словно он только что пробежал несколько ли без остановки, и он, пытаясь скрыть своё замешательство и стыд, обвил руками шею мужа, притянул его ближе, почти грубо, с той отчаянной, граничащей с животным инстинктом силой, что рождается лишь из страха потери, и поцеловал его - жадно, требовательно, исступлённо, - вкладывая в этот поцелуй всю ту бурю противоречивых, раздирающих его на части чувств, что бушевала в его душе: и липкий, тошнотворный страх перед непонятным, и жгучий, невыносимый стыд за собственные сны, и отчаянное, почти детское желание доказать самому себе, что он здесь, с Лань Чжанем, и ни с кем иным, что его тело, его сердце, его душа принадлежат только этому человеку и никакие наваждения, никакие посланные неведомым врагом мороки не властны над тем, что между ними есть. - Всё в порядке, правда. Просто... просто продолжай. Пожалуйста. Не останавливайся. Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Только тебя. Лань Чжань, повинуясь его просьбе и, возможно, понимая - с той своей безошибочной, пугающей интуицией, которая всегда позволяла ему видеть Вэй Усяня насквозь, - что сейчас не время для расспросов и что любые слова будут лишь мешать, продолжил, и его движения, его ласки, его поцелуи, которыми он осыпал лицо и шею Вэй Усяня, были полны той же самой, исступлённой, почти собственнической нежности, что и прежде, но Вэй Усянь, даже сквозь пелену наслаждения, даже сквозь тот сладкий, дурманящий туман, что застилал его разум, заметил - почувствовал скорее, чем увидел, ощутил какой-то глубинной, звериной частью своего существа, - что его муж тоже, в какой-то момент, отвлёкся, что его губы, только что жадно и требовательно скользившие по шее Вэй Усяня, замерли на долю секунды, замерли в той неестественной, застывшей неподвижности, которая была столь нехарактерна для него в минуты близости, словно он тоже увидел или вспомнил что-то, что заставило его забыться и выпасть из реальности, и это наблюдение, это молчаливое, невысказанное подтверждение того, что не он один страдает от непрошенных, навязанных кем-то видений, что эта странная, пугающая напасть поразила их обоих, было для Вэй Усяня одновременно и облегчением, и новым, ещё более страшным ударом, ибо оно означало, что проблема, какова бы ни была её природа, затрагивает их совместно, и справиться с ней в одиночку не удастся ни ему, ни Лань Чжаню, и что рано или поздно им придётся сесть и поговорить, и этот разговор, он знал это наверняка, будет одним из самых трудных в их жизни. Они не говорили об этом ни той ночью, когда, обессиленные и опустошённые, лежали в объятиях друг друга, слушая, как за окнами затихает ветер, ни на следующее утро, когда серый, пасмурный рассвет застал их за привычными, будничными делами - Лань Чжань завязывал налобную ленту перед зеркалом, а Вэй Усянь, сидя на постели и кутаясь в одеяло, делал вид, что рассматривает узор на потолке, - и это молчание, это взаимное, трусливое, но такое понятное укрывательство друг от друга становилось между ними той самой невидимой, но от того не менее прочной стеной, которую Вэй Усянь, при всей своей ненависти к любым барьерам, при всей своей привычке разрушать стены и ломать преграды, не знал, как преодолеть, потому что для этого нужно было признаться, а признание, как ему казалось в его параноидальном, измученном недосыпом и тревогой состоянии, могло разрушить всё то хрупкое, драгоценное, выстраданное, что они так бережно и так долго возводили. Через два дня, когда на Облачные Глубины опустилась особенно тёмная, беззвёздная ночь и завывания ветра в печных трубах напоминали плач баньши, история повторилась, и на этот раз всё было ещё хуже, ещё острее, ещё мучительнее, ибо они снова, повинуясь тому же неодолимому, животному притяжению, что всегда возникало между ними, едва они оставались наедине, были близки, и Лань Чжань, с его методичной, обстоятельной, никогда не терпящей спешки страстью, которая была столь же неотъемлемой частью его натуры, как и его немногословность, вёл их обоих к вершине наслаждения с той же уверенной, твёрдой рукой, что и всегда, но Вэй Усянь, в самый разгар, в тот самый момент, когда он уже должен был потерять себя и раствориться в муже без остатка, вдруг снова увидел её - не перед глазами, не как картинку из сна, но словно бы внутри себя, в каком-то глубинном, потаённом уголке своего существа, куда не проникал свет разума, - и это видение было настолько реальным, настолько осязаемым, что он, не выдержав, отстранился и сел на постели, обхватив голову руками и чувствуя, как пальцы, помимо его воли, впиваются в волосы, выдирая пряди. - Я не могу, - выдохнул он, и его голос, глухой и надтреснутый, прозвучал в тишине спальни, словно стон раненого зверя, и он, не поднимая головы и не глядя на мужа, продолжил, и каждое слово, срывавшееся с его губ, давалось ему с тем чудовищным, нечеловеческим трудом, с каким выталкивают из лёгких воду, попавшую туда при утоплении: - Я не могу, Лань Чжань. Каждый раз, когда я закрываю глаза, когда я позволяю себе хоть на секунду расслабиться и отпустить контроль, я вижу её. Вижу её глаза - голубые, как небо перед грозой. Вижу её руки - тонкие, с длинными пальцами, с серебряными кольцами, - и чувствую их на своей коже, здесь, - он коснулся своей груди, там, где бешено колотилось сердце, - и здесь, - он провёл ладонью по животу, чувствуя, как мышцы непроизвольно сжимаются от этого прикосновения. - Я не хочу её видеть. Я не хочу её чувствовать. Я хочу только тебя, всегда только тебя, ты же знаешь, ты должен знать... Но она приходит. Приходит без спроса, без приглашения, и заполняет собой всё, и я ничего, ничего не могу с этим поделать. Лань Чжань, который за время этой сбивчивой, истеричной, полной боли исповеди даже не шелохнулся, оставаясь всё в той же позе - сидя на пятках, с распущенными, спадающими на плечи волосами и всё ещё сбитым, учащённым дыханием, - медленно, очень медленно, словно боясь спугнуть дикого зверя, протянул руку и, не касаясь Вэй Усяня, но держа ладонь в миллиметре от его вздрагивающего плеча, заговорил, и его голос, тихий и низкий, был полон той спокойной, всепонимающей печали, от которой у Вэй Усяня защипало в носу: - Я знаю, Вэй Ин. Я тоже её вижу. Тоже чувствую. Каждую ночь, когда ты засыпаешь раньше меня, я лежу и смотрю в темноту, и она приходит. Не как сон - как воспоминание о том, чего никогда не было. Её глаза. Её волосы, разметавшиеся по нашей подушке. Её губы, шепчущие что-то, чего я не могу разобрать, но что отзывается вот здесь, - он коснулся своей груди, повторяя жест Вэй Усяня, и в этом простом, зеркальном движении было заключено столько общего, столько единого, разделённого на двоих страдания, что Вэй Усянь, подняв, наконец, голову и встретившись с ним взглядом, увидел в его глазах то же самое, что чувствовал сам: страх, стыд, растерянность и ту безграничную, всепоглощающую любовь, которая была единственным, что удерживало их обоих на краю этой бездны. - Значит... - прошептал Вэй Усянь, и его голос, всё ещё дрожащий, но уже обретающий какую-то новую, робкую надежду, прозвучал в тишине почти благоговейно, - значит, это не я. Не только я. Мы оба. Нас обоих... что-то или кто-то... - Да, - коротко ответил Лань Чжань, и в этом коротком, твёрдом, как алмаз, слове, произнесённом без тени сомнения или колебания, было заключено больше поддержки, чем в самой длинной и витиеватой утешительной речи. - Мы оба. И это - не наша вина. Не твоя. Не моя. Кто-то или что-то вторгается в наши сны, в наше сознание, и мы должны понять, кто это делает и зачем. - Ты поэтому... ты поэтому был такой задумчивый все эти дни? - Вэй Усянь, наконец, отпустил свои волосы и, вытерев мокрое от слёз, которые он даже не заметил, лицо, посмотрел на мужа с той смесью благодарности и запоздалого раскаяния, что свойственна лишь людям, осознавшим, что они были не одни в своём аду, но по глупости или страху не позволили другому разделить с ними эту ношу. - Ты тоже боялся мне рассказать? - Боялся, - признался Лань Чжань, и это признание, такое простое и такое обезоруживающе честное, сорвавшееся с губ человека, который никогда, ни при каких обстоятельствах не признавался в своих страхах, ударило Вэй Усяня сильнее, чем любой кулак. - Боялся, что ты подумаешь, будто я ищу повод, чтобы отдалиться от тебя. Или будто я, увидев её во сне, захотел её наяву. Это не так. Ты - единственный, кого я хочу. Единственный, кто мне нужен. Так было, и так будет всегда. - И я, - быстро, горячо, почти задыхаясь от нахлынувших чувств, заговорил Вэй Усянь, подавшись вперёд и схватив Лань Чжаня за руки, и его пальцы, всё ещё дрожащие, вцепились в чужие ладони с той отчаянной, собственнической хваткой, которая была его единственным способом выражать то, для чего у него не хватало слов. - Я тоже не хочу никого, кроме тебя. Никогда не хотел. И эта женщина... кто бы она ни была, откуда бы она ни взялась... она - ничто. Понимаешь? Ничто. Пыль. Мираж. Она не может нам навредить, если мы вместе. Если мы не дадим ей вбить клин между нами. Лань Чжань, выслушав эту пылкую, идущую из самого сердца тираду, не ответил словами, но то, как он, высвободив одну руку из хватки Вэй Усяня, поднёс её к его лицу и, коснувшись большим пальцем его мокрой, солёной от слёз щеки, вытер влагу с той бережной, почти благоговейной нежностью, на которую был способен только он, сказало Вэй Усяню всё, что ему нужно было знать. Он не был один. Он никогда не был один. И это знание, простое и древнее, как сам мир, было тем якорем, что удерживал его на плаву даже в самые тёмные, самые беспросветные времена. - Мы разберёмся, - произнёс Лань Чжань, и его голос, всё такой же тихий, но наполненный той непоколебимой, стальной уверенностью, что была его второй натурой, прозвучал как приговор - не им, но тому неведомому врагу, что осмелился вторгнуться в их жизнь. - Я проверю библиотеку. Древние записи, хроники, всё, что касается магии снов и воздействия на разум. Дядя однажды упоминал, что существуют техники, позволяющие проецировать образы в сознание спящего, но они были запрещены ещё до основания ордена. - А я покопаюсь в своих свитках, - подхватил Вэй Усянь, и в его голосе, всё ещё хрипловатом после слёз, прорезалась та знакомая, бодрая, почти азартная нотка, что всегда появлялась у него, когда он сталкивался с новой, интересной загадкой. - Там, среди записей о тёмном пути, может найтись что-то полезное. В конце концов, тёмные заклинатели всегда любили играть с чужими головами. Может быть, я даже найду способ не только распознать это воздействие, но и отследить его источник. Они сидели рядом на смятых, всё ещё хранящих тепло их тел простынях, держась за руки и глядя на то, как за окном, в просветах между качающимися стволами бамбука, начинает сереть предрассветное небо, и тревога, та самая, что поселилась в их сердцах много дней назад, никуда не делась - она всё так же сидела в груди, тяжёлым, холодным комком, - но теперь, когда она была разделена на двоих, когда они, наконец, перестали прятаться друг от друга и вытащили наружу то, что их мучило, она стала терпимой, почти ручной, словно дикий зверь, которого удалось приручить и посадить на цепь, и Вэй Усянь, положив голову на плечо мужа и чувствуя, как его размеренное, спокойное дыхание убаюкивает его, словно колыбельная, подумал о том, что, возможно, именно ради таких моментов - моментов полного, абсолютного, не требующего слов единения - и стоило пережить все те ужасы, что выпали на их долю в прошлом. Следующие несколько дней прошли для Вэй Усяня в каком-то странном, раздвоенном состоянии, когда дневная, наполненная привычными заботами и рутиной жизнь текла своим чередом - лекции, тренировки, собрания, бесконечные свитки с домашними заданиями, которые нужно было проверять, - но вечерами, когда они с Лань Чжанем, закончив все дела, возвращались в цзинши и оставались вдвоём, между ними то и дело повисала та особая, чуть неловкая, заряженная невысказанными словами тишина, которая всегда сопутствует людям, пережившим совместное откровение и ещё не до конца привыкшим к новой степени близости. Они по-прежнему обнимались, целовались, занимались любовью - ибо их физическая связь, спаянная годами страсти и нежности, была слишком сильна, чтобы её могло разрушить какое-то наваждение, - но каждый раз, когда Вэй Усянь, позволяя себе уступить наслаждению, прикрывал глаза, он внутренне сжимался, готовясь к тому, что сейчас увидит чужое лицо, чужие глаза, чужую, незнакомую улыбку, и иногда это ожидание, этот страх, сковывавший его в самый неподходящий момент, был хуже самого видения, и он вздрагивал, и Лань Чжань, чувствуя это, останавливался и ждал, пока Вэй Усянь снова откроет глаза и, встретившись с ним взглядом, молча кивнёт, давая понять, что всё в порядке и можно продолжать. Однажды, когда они после особенно долгого и трудного дня, проведённого порознь - Лань Чжань на совете старейшин, а Вэй Усянь на полигоне, где он гонял адептов до седьмого пота, - лежали в темноте, прижавшись друг к другу и слушая, как осенний ветер, налетая порывами, швыряет в окна пригоршни сухих, шуршащих листьев, Вэй Усянь, глядя в потолок и поглаживая мужа по спине, тихо, почти шёпотом, произнёс: - Лань Чжань, я думал об этом весь день. Точнее, не об этом, а о ней. О той женщине из наших снов. И знаешь, что странно? - Что? - отозвался Лань Чжань, и его голос, сонный и низкий, прозвучал у самой ключицы Вэй Усяня, обдавая кожу теплом. - Я не могу её ненавидеть, - признался Вэй Усянь, и в этом признании, произнесённом с той обескураживающей, смущённой честностью, на которую он был способен только с Лань Чжанем, не было ни вызова, ни попытки оправдаться, но лишь тихое, искреннее недоумение. - Понимаешь, она приходит в мои сны, она вторгается в моё сознание, она портит то единственное время, которое мы можем провести вдвоём, и по всем законам логики я должен её ненавидеть, должен желать ей смерти или, по крайней мере, того, чтобы она навсегда исчезла из моей головы. Но когда я вижу её лицо, когда я смотрю в эти голубые глаза... я не чувствую ни злости, ни страха. Только печаль. И странное, необъяснимое тепло. Как будто... как будто я знаю её. Как будто мы уже встречались раньше, в какой-то другой жизни. Лань Чжань долго молчал, переваривая услышанное, и Вэй Усянь уже было решил, что он уснул или что его слова показались мужу настолько дикими, что он просто не знает, как на них реагировать, но затем Лань Чжань, чуть шевельнувшись и приподняв голову, чтобы заглянуть Вэй Усяню в глаза, произнёс с той спокойной, весомой интонацией, с какой он всегда говорил о действительно важных вещах: - Я тоже. Не ненавижу. И это, возможно, пугает меня больше, чем сами сны. Если бы она вызывала у нас отвращение или гнев, всё было бы проще. Мы знали бы, что перед нами враг, и действовали соответственно. Но это тепло... эта странная привязанность... она может быть частью ловушки. Или знаком того, что между нами и этой женщиной существует некая связь, о которой мы пока не знаем. - Ты думаешь, она реальна? - спросил Вэй Усянь, и в его вопросе, заданном почти шёпотом, прозвучал тот глубинный, первобытный страх перед неизвестным, который всегда жил в нём, несмотря на всю его браваду. - Не знаю, - честно ответил Лань Чжань, и это короткое, но ёмкое «не знаю», сорвавшееся с губ человека, который всегда и во всём стремился к определённости, было, пожалуй, самым пугающим из всего, что он мог сказать. - Но если она реальна, и если она обладает достаточной силой, чтобы проникать в наши сны и влиять на наши чувства, значит, она - заклинательница очень высокого уровня. Возможно, одна из тех, о ком мы никогда не слышали, потому что её клан предпочитает оставаться в тени. - Или она вообще не человек, - мрачно добавил Вэй Усянь, и эта мысль, внезапно пришедшая ему в голову, заставила его похолодеть. - Может быть, это какой-то дух. Или демон. Или что-то, с чем мы никогда не сталкивались. - Тогда мы найдём способ с ним справиться, - твёрдо сказал Лань Чжань, и его рука, лежавшая на талии Вэй Усяня, чуть сжалась, словно он пытался таким образом защитить его от всех угроз мира. - Мы справлялись с худшим. Справимся и с этим. - Откуда ты знаешь? - спросил Вэй Усянь, и это был не вызов, но искренний, почти детский вопрос, обращённый к единственному человеку, которому он верил безоговорочно. - Потому что мы вместе, - ответил Лань Чжань, и в этих трёх словах, произнесённых с той же непоколебимой, несокрушимой уверенностью, с какой он когда-то обещал быть рядом с ним до самого конца, было заключено всё, ради чего стоило жить и бороться. - И пока мы вместе, ничто не может нам по-настоящему навредить. Ни враги, ни духи, ни сны. Вэй Усянь, услышав это, закрыл глаза и, придвинувшись ещё ближе, уткнулся носом в плечо мужа, вдыхая его запах - такой знакомый, такой родной, пахнущий сандалом и чем-то ещё, чему он не знал названия, но что всегда ассоциировалось у него с домом. Образ женщины, ведомый этими словами и этим теплом, отступил, растворился в темноте, и впервые за много ночей Вэй Усянь, проваливаясь в сон, не боялся того, что ему приснится..