𝖀𝖓𝖙𝖎𝖑 𝖙𝖍𝖊 𝖉𝖊𝖆𝖙𝖍 𝖙𝖊𝖆𝖗 𝖚𝖘 𝖆𝖕𝖆𝖗𝖙 | Пока смерть не разорвет нас на части

      Жизнь и смерть. Начало и конец. Женщина и мужчина. Тьма… Нет, не тьма — свет. Безумно яркие крошечные пятна света в кромешной темноте, но они — единственное, что есть.       Собственные замутненные глаза в полумраке. Ее локти на плечах: по этой коже так приятно проводить щекой, ощущая все большую близость. Другая щека нежится в касаниях ее ласковых губ, оставляющих после себя теплый шлейф. Очертания двух силуэтов — так непривычно, все так непривычно. Совершенно, так совершенно… Она совершена: ее бликующие глаза, ее слегка взъерошенные волосы — невероятно, что это те же волосы, по которым скользили пальцы, пока он расчесывал их. Все вскружившие голову мысли развеиваются со сближением их губ и следующей за ним сладостью. Ее глаза снова в зеркале: на вид этот поцелуй так же прекрасен, как и на вкус. Быстро, почти незаметно она облизывает нижнюю губу и приближается к уху, не разрывая зрительного контакта со своим отражением.       Ее зубы сверкнули. Она вся сияла. Очень ярко, слишком ярко… Все застлало светом.       — Оминис… — Имя вплелось в бесконечно длинный гудок поезда.       Глаза резанули теплые вспышки за стеклом — единственное, что сейчас можно было «увидеть». Как бы горько ни было это признавать, но, потеряв ее, он потерял и свое главное связующее звено с миром зрячих. Раньше легилименция казалась скорее развлечением, хорошим в небольших объемах, большую часть времени находиться во тьме ощущалось привычнее, но сейчас острая нехватка внушала собственную отчужденность от мира, где все блага были отныне не для него; отчужденность от мира, который стал пустышкой.       Локомотив со стихающим боем поршней замедлился, с протяжным скрипом еще с какое-то ничтожное время проскользил по рельсам и чуть дернулся перед полной остановкой. Прежде бывать в Литтл-Хэнглтоне Оминису нужды не было, почему добираться пришлось поездом. Первым делом до станции у городка побольше, а оттуда брать кучера.       Вот уж на пороге чьей обители Оминису появляться категорически не хотелось, так это на пороге старшего брата, но другого выбора не оставалось — пришлось постучать.       — Кого принесло?! — грубо выпалили изнутри. Голос, сильно напоминающий отца, заставил поежиться.       — Марволо, это я — Оминис.       Как дверь приоткрылась, с порога обдало затхлостью. Пахло здесь так же скверно, как и в доме детства: спертой сыростью, плесенью и болью.       — Что ты здесь делаешь? — рявкнул в своей не самой дружелюбной манере Марволо. — Я уж понадеялся, что ты гниешь в земле.       Снова подошла к горлу тошнотворная мысль о проклятье Гонтов: что иначе могло выкосить членов семьи одного за другим? Заныло в висках — только бы не мигрень. Не придавая больше внимания злословию брата, Оминис вошел — мокнуть под непрерывной сегодня моросью могло тому поспособствовать.       — День добрый, Марволо.       В помещении они были не одни: чуть поодаль жалась напуганная душа, совсем еще малютка. В груди защемило от того факта, что у Марволо, точной копии тирана-отца, есть дети. Оминис и прежде знал о наличии племянников, но одно дело знать де-факто, и совершенно другое — встретиться лицом к лицу.       Он перешел сразу к сути:       — Помнится, однажды я помог тебе избежать наказания, Марволо, сегодня я прошу тебя оказать мне услугу.       — Щэ-тссааа? Щии-с сссээ-аа? — Шипение ядовито протискивалось сквозь зубы зловонием. Следом, не сдерживаясь, он закричал на человеческом: — ТЫ СБЕЖАЛ С ПРОХОДИМКОЙ, КОТОРАЯ ПРЕВРАТИЛА ОТЧИЙ ДОМ В ГОРСТЬ КАМНЕЙ! Шещиссс…       От «крика отца» передернуло. Прошли те времена, когда брат был его мучителем, но крошечный червячок усвоенного страха до сих пор извивался где-то над ухом.       — Не забывай, что это ты продал его, — процедил Оминис и тоже сорвался на крик: — Я и кната за дом не получил!       — Думаешь, я бы продал наш дом за какую-то шелуху?! Вот! — В грудь ударило что-то увесистое — едва хватило времени подставить руки, чтобы поймать. — Может, у тебя есть идеи, откуда у этой паршивки взялся пропавший медальон Салазара? Не-е-е-ет, брат, все ты знаешь! И после всего, еще имеешь совесть упрекать меня за то, что я защитил реликвию рода?       Оминис провел пальцем по холодным граням изделия, изучил петли и защелки, но то и дело с толку сбивал шелест, раздающийся с разных сторон: то справа над головой, то откуда-то из-за Марволо, то в углу — чем-то напоминало водящий трухлявый дом сквозняк. Оминису приходилось прежде жить в сельском домике, однако там звуки были совсем иными, впрочем, как и запах, и температура.       В конце концов он вынес свое заключение:       — Очень похоже на настоящий. Если это так, цена ему гораздо выше дома в том состоянии, в котором он был — вспомни, он еще в то время почти рассыпался. Неудивительно, что в итоге он канул под землю.       Какие только слухи не ходили в чистокровных кругах после нашумевшего исчезновения дома Гонтов: и то, что Марволо, используя мощную темную магию, перепрятал его подальше от новой власти, и то, что трехэтажное здание провалилось в огромную яму, где Гонты держали василиска — и все они были так кстати выгодны и Марволо, и Оминису, и Эльзе.       — Тебе стоило бы поблагодарить ее. — Марволо на такое предложение пренебрежительно хмыкнул. — Ты всегда говорил, что семья должна помогать друг другу, помоги же и ты мне.       Он выругался на парселтанге, но спросил:       — И что же тебе нужно?       «Камень», — едва не выскочило из уст.       — Кольцо.       — Кольцо? Какое это тебе вдруг дело появилось до нашего фамильного кольца? — тихо протянул словно готовящийся к прыжку гад и тут же почти выдернул медальон из рук заклинанием.       — Для изучения. Есть подозрения, что это кольцо гораздо могущественней, чем мы можем себе предположить…       Но тот и слушать не желал.       — «Для изучения» — как же! — Кресло, где сидел Марволо, проскипело в облегчении, в отличие от несчастных половиц, со скрипом по которым он надвигался, словно катящийся валун. — Клиент нашелся из богатеньких? Хочешь продать его, чтобы жить припеваючи? Прав я, прав?! Это она тебя послала? Да я скорее помру с голоду, чем отдам вам, двум шарлатанам, семейную реликвию! — заявил он с особой спесью, что до щеки аж долетели брызги слюны.       В отвращении Оминис полез свободной рукой за платком.       — Выслушай. — Слушать не хотел: хотя был и на голову ниже, с силой выхватил из руки медальон. Оминис еще держал терпение. — Я не собираюсь его продавать или забирать навсегда. Прошу тебя лишь одолжить мне его на пару дней, не больше.       Марволо недоверчиво прыснул.       — «Пару дней». Убирайся!       — Дай хотя бы до вечера! — Прыснул с еще большим насмехательством. Заранее виновато поджав губы, Оминис решился на отчаянный шаг: — Ищ-щи, щмесс, щии-с сссээ-аа…       Змеиная речь уподобляла змеям — как только Оминис это понял, то использовал ее только в таких случаях, как сейчас: когда иного варианта не оставалось. На брата это действительно произвело впечатление: валун, катящийся обратно к креслу, замер, чуть постоял так и продолжил свой путь.       — У тебя есть дети, Оминис?       — Есть. Сын.       Как оказалось, не ради праздного интереса он спрашивал.       — Сколько ему? Ай, неважно. Дай непреложный обет, что как ступит час, ты женишь его на моей дочери. Дашь, и тотчас же кольцо станет твоим.       Своим требованием он лишил дара речи. За родного сына вдруг обуял страх, настолько сильный, будто Оминис действительно мог допустить эту сделку со своей совестью. Мог бы?       — Но… они же совсем еще дети, Марволо. Что ты такое говоришь?       — Когда-нибудь они подрастут. Если ты действительно веришь, что семья должна помогать друг другу, так докажи это, — говорил он ровно, так, как если бы речь шла о каких-то тварях для скрещивания, а не об их отпрысках.       Лелеять с малых лет в ребенке больные идеи Салазара, не оставить выбора, лишить шанса на лучшее будущее — нет, это даже для безнадежно отчаянного было слишком.       — Я не могу так поступить со своим сыном.       — Тогда иди прочь из моего дома, предатель!       — Поверь мне, я верну кольцо, дай мне всего лишь пару дней…       — Щес!       Нет. Высокомерие даже по отношению к тому, кто был кровным братом, не позволяло ему пойти навстречу. Упрямый как неповоротливая горилла, не способная на корректировку избранного курса — Марволо всегда таким был.       «Считает себя жертвенником из-за того, что ради цацок Салазара готов побираться? Полнейшая чушь! У него нет ничего, чем стоило бы гордиться, кроме как своим происхождением!»       — Империо! — Даже не потребовало усилий.       Вспышка промелькнула во мраке. Нехорошая вспышка. Несущая опустошение вспышка.       Шорох зачастил отовсюду.       «Что он сделал? Что он сделал? — мельтешило тихим эхом. — Он убил? Навредил? Он убил? Зачем он это сделал?»       Поначалу казалось, что это голоса в голове сводят его с ума, но потом под ногами проскользнуло нечто омерзительно юркое. Змея. Шею передавило от постепенно доходящего осознания всех этих странных звуков здесь: она далеко не единственная…       Вся лачуга кишела гадами.       Даже в доме детства их не было настолько много. Оминис пересилил свое желание немедленно оттуда убраться и велел:       — Отдай мне кольцо, Марволо.       Вот же упрямая душа — и с места не двинулся. Пришлось подойти и самостоятельно стянуть его с толстого пальца.       Ребенок в углу задрожал страхом, но не издал ни звука. Это отрезвило. Предстать чудовищем в глазах невинного дитя Оминису виделось самой позорной заслугой, которая только могла существовать, поэтому он опустился на корточки, чтобы как-то сгладить разницу в размерах, и кротко заверил:       — С ним все будет в порядке, обещаю. Как тебя зовут?       — М-м… М-Мелопа? — Букву «р» она выговаривала плохо.       — Очень приятно, Меропа, я твой дядя, дядя Оминис. А где твоя мама?       Девочка чуть помялась и всхлипнула:       — Мама… Плостите, я убила ее… — И захныкала.       — Как же ты убила ее, Меропа?       — Я… я появилась на свет… Бездалная улодка, немногим лутсе убогих маглов! — произнесла она сквозь слезы в злости и снова начала хныкать. Даже домашний эльф на памяти Оминиса ни разу не вкладывал столько раскаяния в свои извинения.       — Это твой отец так говорит?       — Да…       Оминис цокнул, в очередной раз поражаясь бесчеловечности своего брата. Внушить дитю, лишенному матери, вину за смерть, которая отныне будет тянуться за ней всю жизнь — на такое способен лишь человек, чье сердце давно покрылось толстым слоем плесени.       — Послушай, Меропа, не все, что говорит твой отец, справедливо. Он называет тебя тем, кем больше всего боится прослыть: бездарным уродом — вот и весь секрет. Но маглы вовсе не плохие: в жизни я повстречал и достойных маглов, и волшебников, которым ломаный кнат цена. — Она не ответила, но боязнь к незнакомцу спала. — Пожалуйста, Меропа, не рассказывай ему ничего. Я обещаю, что верну кольцо. Хорошо?       — Холосо.       — А ты не боишься всех этих змей?       — Нет, — неожиданно уверенно ответила малышка, — они не обизают, только отца лаздлазают. Он их гонит, но они всегда сюда возласяются.       Лишать такого удовольствия Марволо Оминис не стал, наложил заклятие забвения на брата, попрощался с племянницей и покинул дом, где каждый шаг обступали гады, а то и норовили упасть на голову с потолка.       Уже в кабинете своего дома Оминис оказался наедине с книгой сказок Барда Бидля и, возможно, единственном ключом к покойной возлюбленной.       «Неужели все, что нужно сделать, — повернуть на три раза камень, как гласит сказка? Всего лишь?»       Попробовал покрутить — не вышло. Тогда пинцетом аккуратно отогнул тонкие металлические края, сдерживающие камень, и попытался снова, в этот раз прикладывая чуть больше усилий.       Верхняя часть поддалась. Сердце застучало так, что даже дышать стало тяжело.       Сомнения оплели паутиной его голову, чем спутали мысли только сильнее.       «История не закончилась ничем хорошим для среднего брата…»       «Точно ли Эльза хотела бы этого?»       «Конечно хотела бы, она же говорила, что у нее никого нет кроме меня. А сейчас у нее вообще никого нет…»       «Будет жестоким не попытаться».       «Так нельзя, это невозможно!» — перекричала всех здравая мысль.       Повинуясь ей, Оминис бросил кольцо в ящик стола и с силой задвинул тот. В любом случае, к этому делу стоило подойти с осторожностью, детальнее изучить все возможные последствия и поискать упоминая подобных случаев — нельзя поддаваться искушению.       Остаток дня он провел в постели — мигрень, гадина, все-таки одолела.