𝖀𝖓𝖙𝖎𝖑 𝖙𝖍𝖊 𝖉𝖊𝖆𝖙𝖍 𝖙𝖊𝖆𝖗 𝖚𝖘 𝖆𝖕𝖆𝖗𝖙 | Пока смерть не разорвет нас на части

      Что такое дождь? Это капли, падающие к нам с небес? Вода, которой скопилось в облаках так много, что они от нее избавились? А, может, это проявление неотвратимой зависимости воды от воздуха и воздуха от воды? Частицы их всегда будут друг в друге.       Перед дождем было до одурения душно.       — Любимая? Любимая, где ты? — Он уже обошел практически весь дом, но ее все нигде не было.       Входная дверь лавки, едва приоткрывшись, бухнула об косяк. На второй раз потуги эльфа оказались успешнее.       — Она здесь, господин!       За порогом сохраняющего приятную прохладу, словно ледник, каменного дома встретило своими объятиями облако жары. Поляна сегодня не могла похвастать ни одним, даже хилым дуновением.       — Милая, что ты здесь?.. — Коснувшийся носа сладковатый аромат осек. Милая копошилась где-то под окнами.       — Вы самая выдающаяся волшебница из всех, что Пенни когда-либо встречала, госпожа!       — Мне приятно это слышать, Пенни, но перестань уже так меня называть не при гостях.       Поднялась Эльза с нечто слишком для себя громоздким в руках! Оминис тому возмутился:       — Что это у тебя?! — Отобрал вопиюще тяжелую корзинку с чем-то брякающим внутри и кинул домовику. — Пенни, унеси это в кладовую.       — Будет сделано, хозяин!       Эльза такой заботе оказалась, мягко говоря, не благодарна, а если уж говорить откровенно, даже несколько обижена.       — Это было лишнее, я справилась бы и сама.       — Домашние эльфы существуют, чтобы помогать по дому. Я хорошо отношусь к Пенни, но, по-моему, иногда она откровенно отлынивает! Домовики родителей были в куда более незавидном положении…       — И замучены были до смерти, — резонно, но сейчас совсем не уместно припомнила она. — Мы и так взвалили на нее обязанности экономки, а я, думаешь, не в состоянии сама отнести лейки и лопатки?       Ее упрямое пренебрежение к собственному здоровью сводило с ума. Оминис сокрушенно выдохнул, но попытки достучаться не оставил.       — Неужели так сложно быть чуточку аккуратнее, как я того от тебя прошу? Ни к чему сейчас тебе надрываться. Пойми меня, я ведь волнуюсь…       И вину свою мятежница прекрасно осознавала: подлезла со своим поцелуем под подбородок. Но если это был хитрый ход с целью соскочить с ответа, то ничего у нее не вышло — Оминис все еще злился.       — Я серьезно, Эльза.       — Впредь не буду носить лейки и лопатки, — вкрадчиво заверила она в предельной близости. — Тебе не любопытно, чем это так приятно здесь пахнет?       Губы выдали весь интерес, самовольно растянувшись в улыбке.       — Розы?       — Верно. Я их посадила слева и справа. Угадаешь, где какие?       — Что ж, давай попробуем.       Сперва он склонился к тем кустам, что находились ближе: слева от двери. Духота цветам была не страшна — компактные тучки над кустиками орошали их дождем, подчеркивая каждый тонкий аромат еще эффектнее. Вместе с розами они освежили прохладными каплями и его лицо.       Возвышенный, нежный и свежий.       — Это, определенно, белые, — с непоколебимой уверенностью заявил истинный знаток. Однако садовница на его ответ загадочно промолчала.       «Что-то задумала», — закралось еще тогда подозрение. Слишком уж простым для него было это задание.       На очереди шли кусты по правую сторону. Их аромат пленил своей легкостью и свежестью… Но нет, что-то точно было не так…       — Это тот же запах…       Оминис еще на раз хорошенько повел носом и наклонился уже к другому бутону на этом же кусте.       Глубокий, постепенно раскрывающийся, с выразительной сладостью.       — Не до конца понимаю: одновременно и белые, и бордовые…       Проверка других ближайших цветков ясности не внесла: легкий, насыщенный, легкий, легкий, насыщенный…       — Угадал, — обнадежила наконец загадочница, располагаясь своим подбородком на плече. Оминис даже и не заметил, в какой момент времени она успела усесться рядом. — Я древней магией сплела саженцы, чтобы они росли вперемешку.       В иронии над собой он цокнул.       — Вот я идиот — ты меня обвела.       — Не обводила. Я же не говорила, что один вид растет с одной стороны. И вовсе не идиот — можно сказать, задание ты выполнил.       И не возразить — разве что, посмеяться и…       — Мне нравится твоя задумка с розами. Это очень романтично, Эльза. — И поцеловаться. — Подумать только, — зарезвились внутри приятные мысли, — меньше полугода назад у нас не было ничего, а сейчас перед нашей лавкой цветут розы, запах которых я люблю больше всего на свете.       Но теплота в нем снова отчего-то похолодела тревогой.       — И уже осенью у нас будет все. — Погруженная в себя, она ответила задумчиво. Не его тревога — ее. Как же зачастую сложно было не принимать чувства близкого человека за свои собственные.       Полагая, что понимает их причину, Оминис, положив ладонь на сильно округлившийся живот, пообещал:       — В этот раз все будет хорошо. Тебе не о чем волноваться, ты же слышала лекарок.       Приятной тяжестью на плечо положилась ее голова, а открытую по локоть кожу охладили ее объятия — даже в столь невыносимую жару температура ее тела оставалась ниже его.       — Да нет, не это меня тревожит. Как-то сложно все… Не знаю, как объяснить. Может, лучше ты разберешься и скажешь мне? — с явно несерьезным смешком предложила она своему легилименту.       Прежде, чем ответить, он поднял ладонь к ее щеке и, едва касаясь, начал выводить тыльной стороной пальца витиеватые узоры.       — Я-то могу, но ты ведь знаешь, что тебе нужно понять это самой. Если хочешь, чтобы стало легче.       — Знаю…       На время, пока она ушла в размышления, Оминис, сидя с ней на чуть влажной из-за редких долетающих от «тучек» капель траве, наслаждался успокаивающим летним стрекотанием, которое не затихало здесь ни на секунду.       Спустя не больше десятка минут она поднялась с плеча.       — Понимаешь, раньше все было проще: я не ценила то, что имела, хотя у меня и было все. Сейчас же, после всего того пути, мне очень боязно потерять все сразу за шаг до своей цели.       — Не совсем понимаю. Что же такого может произойти, что ты потеряешь все сразу? — проговорил вслух и, кажется, понял сам. Она мучительно молчала, не опровергая неприятное предположение. — Эльза, ты же не имеешь в виду…       — Вдруг ты умрешь? — сходу ввела в ступор. Голос ее в этом разговоре отличался особенной подавленностью, которая, скрытая под слоями рассудительности, кому-то могла быть и не очевидна. — Кроме тебя у меня никого больше нет. Тогда вся моя жизнь не имеет смысла. Или вдруг я? Умру, не успев узнать, что значит «все»? Обидно будет уйти, так и не узнав.       От ее мрачных настроений кололо под сердцем, мутило. Зато наконец нашлось объяснение всему тому перманентному волнению, что Оминис ощущал вот уже на протяжении нескольких дней — все это исходило от нее.       Желая поделиться своей поддержкой, он нашел и крепко сжал ее ладонь.       — Ты боишься этого, я понимаю, я и сам боюсь этого больше всего на свете, но мы не должны позволять страху овладевать нашими мыслями. Я не знаю, что будет дальше, я не могу тебе ничего обещать, но я знаю, что мы должны держаться за то время, что отведено нам сейчас. Здесь и сейчас.       Тянущие ко дну отчаянья эмоции постепенно теряли свои очертания, развеивались.       — Ты прав, да, конечно, ты прав. Хочу, чтобы ты знал, если что вдруг: я… люблю тебя… Не так, — недовольно шикнула она. Эта формулировка ей чем-то не полюбилась. — Я хочу, чтобы ты знал, что даже если во мне не останется ни желания, ни одной мысли, воспоминания, ни одного прочего чувства, я все равно буду любить тебя. Даже если умру, буду. Любовь к тебе пустила свои корни так глубоко, что, раскрошив прежний скелет, стала новым основанием моей души.       Оминис растерялся. Растерялся, как терялся всякий раз после ее откровений, которые случались каждый раз, когда он начинал терзаться подозрениями о том, что наскучил ей; каждый раз, когда он пытался дать ей больше пространства, времени и места; и каждый раз, когда не справлялся с этим из-за проявлений своей натуры.       — Эльза… — Объяв, он говорил: — Я тоже так люблю тебя… Я тоже люблю… — С каждым новым повторением чувства в нем множились, и, темнее, затягивали все вокруг беспросветным унынием.       Вдруг спина взвыла от впившихся ногтей.       — А сейчас у меня ничего нет… — Ее руки вцепились еще сильнее. Прежний голос обвился колючими ветвями. — У меня было ВСЕ, и я ВСЕ потеряла! ПОМОГИ МНЕ, ПРОШУ, ПОМОГИ!       «Помоги!»       Под волею эмоций Оминис, будто и не спал, вскочил с кровати, ринулся в кабинет к столу. Выдвинул ящик, зашуршал в поисках кольца (кольцо там было только одно, другое навсегда осталось с ней). Только то, прыткое, попалось в руки, как пальцы, не промедлив ни секунды, сами прокрутили инкрустированный в него камень на три раза.       Дыхание перехватило.       Створки окна с силой ударились о стену, впуская шквалистого мокрого ветра, с шорохом разбросавшего чинные стопки писем по столу. Только Оминис запер комнату от ворвавшегося дождя, как, развернувшись обратно к кольцу, оторопел от некого присутствия перед собой. Присутствие это было не совсем человеческим, не совсем органическим, хотя и, бесспорно, живым… Похожее на сгусток сильнейших чувств, но не порожденных болью, которую довелось ощутить в ночь разрыва связи четырех элементов с содержимым Хранилища, а совершенно отличной друг от друга природы. Нитка страха, нитка печали, нитка любви…       До конца так и не понимая, что за живой клубок перед ним, он несмело обратился:       — Эльза?..       Последовали звуки. Звуки эти были странными, непонятными, похожими на плач, но плач несменяемый, монотонный — правильнее было бы назвать его мычанием.       — Где я?.. — Голос не имел конкретного источника: был повсюду и не был нигде, слишком глухой и слишком громкий, но своими знакомыми нотами обволок облегчением. Она вернулась.       — Ты дома, Эльза, ты дома. Все хорошо. — Суетливые слова появлялись вместе со слезинками в уголках глаз.       — Нет… Не здесь…       — Здесь, Эльза! Наша лавка на болоте, ты помнишь?       — Почему здесь так?..       Что под этим могла она подразумевать? Спальня с тех пор не изменилась.       — Как? Что не так?       — Страшно… — Наконец Оминис распознал, что за отголоски просачивались в ее беспристрастной речи — это был страх. Снова начались ее монотонные стенания.       — Страшно? Почему тебе страшно? Я же рядом, Эльза, тебе нечего бояться… — Он растерянно протянул руку вперед, где был тот сгусток, но кожа не ощутила ни тепла человека, ни холода призрака. Ничего.       — Мне здесь не место… Почему я здесь?.. — вопрошала она изнуренно.       — Я вернул тебя… — Оминис и не знал, что сказать. Сейчас перед ней стало совестно, поэтому он постарался найти объяснение своему поступку: — Ты сама меня попросила. Во сне, помнишь?       — Я не властна над твоим разумом… То был ты…       — Я?.. — выпал он из-за такого ответа. — Как же я? А ты? Ты разве не хочешь быть здесь?       — Неправильно мне здесь быть… Не место…       Тогда вдовец обратился к духу возлюбленной почти в мольбах:       — Эльза, любовь моя, ты хочешь вернуться обратно?       — Да…       Поразительно, как одно короткое слово способно выесть сердце в решето. Он отошел к окну от кольца подальше, но дух потянулся следом.       — Но как же я? Как же Эврис? — Следующее Оминис, сжимая тонкие занавески, спросил тверже: — Как же обещание не оставлять меня? Ты помнишь свое обещание, Эльза?       — Но я не оставляла тебя…       Он резко развернулся, как если бы говорил не с комочком души, чей голос слышим лишь в его голове, а с живым человеком, и в глубокой досаде завопил:        — Если ты не оставляла, тогда почему я чувствую такое опустошение?! Будто у меня сердце вырвали?! Будто меня лишили всего…       Ответ ее был до боли прост и холоден:       — Потому что здесь так… Там иначе. Но я была рядом…       Соль разъедала сухую кожу — за одной дорожкой неизбежно прокладывалась следующая.       — Как?! Если не во снах, то как?! Ты знала, что мне плохо, и не делала ничего, чтобы сообщить о своем присутствии, дать знать?! Хоть что-то!       — Я не имею здесь власти…       От ее степенности, завидного безразличия становилось все невыносимее.        — Тогда почему ты снова хочешь уйти? В тебе совсем не осталось любви, Эльза?       — Я полна любви к тебе… Я созерцала… созерцала, как размеренно созерцают природу… У меня больше не было тревог и забот… Только покой в теплых водах бесконечности… Переживая все лучшее… я чувствовала вас рядом, только больше… не боялась… Души вечны… тела нет… Телам может быть одиноко здесь, но душам там… никогда. Ты должен отпустить меня…       Мольбы прорезали отекшее горло:       — Но ты нужна мне здесь… Ты давала слово, что не уйдешь, а в итоге оставила нас так легко, как будто тебя ничего здесь и не держало… Ты не стала призраком, нет, ты ушла! Тебе было все равно на Эвриса! Все равно на меня!       — Ты должен знать, что я рядом… В твоем сердце.       — Нет! Тебя нет рядом! Ничего нет! Только холод и холод, бесконечный холод! Знаешь, насколько холодны души вокруг? Они похожи на лед! — Опустив веки, он избавился от скопища слез в своих глазах. На смену гневу пришла знобящая беззащитность: — Умоляю, не оставляй меня… Я не прошу многого, только поговори со мной, выслушай, дай мне снова почувствовать себя не таким одиноким в этом мире. Прошу, раздели со мной бремя, что лежит на нас двоих, не исчезай снова.       С какое-то время от нее не исходило ни звука, но вдруг…       — Хорошо…       Согласие заточило ее душу в цепи. Отныне, куда бы ни шел вызвавший, ее беспрекословно тянуло за ним. Бытие ни призрака, ни даже полтергейста — бытие узника: слышать ровно столько, сколько слышит он; осязать ровно столько, сколько осязает он; видеть столько, сколько видит он — ничего.       Первое время ей было особенно тяжело: мирские тревоги голодной стаей вгрызались, отыгрываясь за время, проведенное в блаженстве. Оминису пришлось отдалиться от окружающего мира: часами смаковать каждый глоток или кусочек пищи, слушать музыку из подаренной ею шкатулки, проводить пальцами по разным поверхностям от хрустального роузбола с сухими бутонами до влажной травы, вдыхать ароматы книг, леса, дождя — все для того, чтобы укрепить ее веру в существование здесь через ощущения, которые до адресата доходили в критически скупых проявлениях. И с каждым новым днем связь духа с Миром Живых укреплялась, возвращая ей восприятие себя как личности. С этим вернулись и человеческие желания: она не могла поцеловать возлюбленного — была бесплотна; не могла поговорить с сыном — видел ее только вызвавший; не могла даже прочесть книги — всякое новое знание уже через минуту растворялось в рассредоточенной дымке. Теперь ей не было места ни здесь, ни там. Она существовала, и ее все еще здесь не было, поэтому все, что оставалось, — вторить сквознякам мелодии, ставшие неотъемлемой частью ее существа.       Восприятие настоящего для Оминиса же, напротив, пошатнулось: ему перестало хотеться есть, безликие сны стали в тягость, раздражающие слова приходящих покупателей и Пенни мало-помалу слились до фонового шума, пропал интерес к чему бы то ни было кроме нее, а время… время скаталось в один комок без времен суток, дней, недель, месяцев. Жизнь плыла горько-сладким облаком по небосводу, парить в котором было столь блаженно, сколь мучительно.       В один из вечеров этого дождливого лета, когда они оба пребывали в подвешенном состоянии, Оминис, скользя ладонью по расшитому атласному покрывалу, разрушил устоявшееся молчание.       — Зачем? Меня постоянно мучает вопрос, Эльза: зачем мы это делаем? Во имя нескончаемой муки? Сутками надеяться прикоснуться к тебе, но снова и снова не чувствовать абсолютно ничего? Разумнее было бы полагать, что я сошел с ума и ты лишь голос в моей голове, но что тогда мне остается? Я чувствую, как все прочнее увязаю в том, чего не вернуть, но не могу ничего предпринять, потому что не хочу спасения… Почему именно моим проклятьем стало несчастье? Даже смерть была бы для меня гуманнее.       — Потому что нельзя любить Смерть, Оминис… Она упивается твоими слезами… — Мелодия из раскрытой шкатулки впервые за многие месяцы замолкла сама. Теперь из музыки в спальне осталась только игра дождя по отливам. — Я снова начала мечтать… Мечтаю почти каждый раз… когда ты спускаешься… Как ты неудачно упадешь с лестницы… Надежды мои и тешит та банка… из Индии с… ядом морского змея… Упадет тебе на голову… Не убьет сразу, так отравит…       Тело уже даже не откликалось на эти слова возмущением, хотя головой Оминис еще понимал, что его прежняя Эльза никогда бы так не сказала.       — Ты мечтаешь о моей смерти, любовь моя? — А голос все же дрогнул.       — Я не желаю твоей боли, но моя стала так велика… Все мое естество мечтает об избавлении… — В этих словах словно скопилась вся усталость за годы жизни.       «Она мечтает не о моей смерти, — осознал тогда Оминис, — Эльза мечтает освободиться от муки, на которую я ее обрек». — Мысль эта вонзилась в спину. Как бы невыносимо было здесь живому, мертвому здесь в разы хуже. Воскрешающий камень, как и все темные артефакты, а он, несомненно, был темен, ведь однажды был сотворен самой Смертью, не способен на облегчение боли, только на ее приращение. Слабость и желание вернуть не возвращаемое — время — сделали хуже не только ему лично, но и всей его семье.       — Скажи, что мне делать, Эльза? Я хотел бы, я бы очень хотел того же, чего и ты, но как же Эврис? Я не могу его оставить… Не могу…       — Не ты, но я… Моей душе здесь нет места без тела… Без права влиять… кричать… ощущать… узнавать… быть здесь невыносимо…       Малейший шанс воодушевил. За него надо было хвататься, пока ее снова не унесло в океан воспоминаний.       — Но как, любовь моя? Как я могу помочь тебе? Скажи, я сделаю все, что ты попросишь.       — Затмения был весенний день… Мы в кольце огня… — Не успел.       — Эльза, мне нужно, чтобы ты ответила мне, как я могу тебе помочь?       — Ты помнишь запах гнилой плоти, обгоревшей до кости?..       Этот вопрос навел на не самые приятные, даже болезненные воспоминания юности. В тот день они, будучи еще школьниками, были вынуждены бок о бок противостоять восстанию инферналов. Но почему она напоминала именно об этом? Возможно, во всех ее бессмыслицах была логика — логика, которую он не находил прежде.       Оминис выдвинул предположение, одна мысль о котором его пугала:       — Эльза, душа моя, ты же не имеешь в виду то, что я должен воскресить твой труп? Я сделал, как ты просила — отдал тело топям.       Но ее слова ужаснули еще больше.       — Разбитый сосуд проку не даст… Нужно живую… девушку…       — Как же живую? Я не понимаю, как…       — Миг, когда изгонишь душу… В тот миг смогу… Но лишь миг… Пока не видит Смерть…       Оминис привстал с кровати, легким не хватало воздуха.       — Ты говоришь об убийстве? Убийстве человека?       — Иные способы изгнать душу из тела мне неизвестны…       — Упаси, Горгона! Еще и девушку… — Он свесил ноги с края кровати и уперся глазницами в ладони, пытаясь собраться с мыслями — те сейчас предательски отмалчивались. — Зачем девушку? Ты ведь и сама была не молода.       Не отвечала, сколько бы он ни терпел. Тогда уже сдался, вскочив с кровати:       — Как ты прикажешь мне это сделать?! Здесь, при сыне?! И кого?! Ты же знаешь, женщины, если у нас и появляются, то только преклонных лет.       Дух ее оставался ленно-спокойным:       — Она так много улыбалась… Пригласи ее… Она тебе доверится…       — Кто? О ком ты говоришь? Почему не можешь сказать прямо?       — Ты винишь ее… С ней это сделать будет проще всего…       — Анна? Эльза, ты имеешь в виду Анну?       — Ее…       Только она подтвердила, как ладонь накрыла рот собой, чтобы оттуда не вырвались ошеломленные выдохи. Даже несмотря на замутненность сознания сейчас, все тело забилось в ознобе.       — Нет, это неправильно… Я не должен винить Анну в том, что кристалл с ее проклятьем разбился.       — Знаю, любовь моя… Иного пути быть нам вместе я не нахожу… как прежде быть, чувствовать, наслаждаться, любить…       Сглатывая горькую слюну, он нетерпеливо вопрошал у нее:       — Разве, разве я способен пойти на такое, Эльза? Ты думаешь, я способен? Ты правда так думаешь?       Но ответа он так и не получил.       — Открой окно, вдохни дождя… Я забываю его запах…       Оминис так и сделал. Прохлада и сырой травянистый запах болот не успокоили, затрясли только сильнее. Унимал свое волнение он поочередным заламыванием пальцев.       — Ты же знаешь, Эльза, я не способен на убийство.       Он и не рассчитывал на ее ответ, но она ответила так, что лучше бы не отвечала:       — Я бы лишила жизни ради тебя и сотен, Оминис…