Потом будет весна

      В два часа дня, аккурат посреди площади, меня должен был ждать почетный гость — «не из России, но оттуда, где по-русски говорят». Мне сообщили, что он сын президента одной из бывших советских республик, чью фамилию я прежде ни разу не слышал. Не запомнил я и какого именно «-стана» он президент: что поделать, политикой государств Средней Азии я не интересовался.     — Здравствуйте, господин Влад, — я обернулся на тонкий голосок за спиной. — Меня зовут Винтерия, сегодня я буду вашим ассистентом.     Изнуренный похмельем, вспышками камер и давним врагом — юпилучченским солнцем, я с трудом сообразил, что до меня пытаются донести.     — Витерия? — тупо попытался повторить я услышанный набор звуков.     Вздернутый носик наморщился, собирая щедро рассыпанные по нему веснушки в цельное по-лисьи рыжее пятнышко.     — Винтерия. Можете звать меня Вина. Ударение на «и». Вам, русским, так проще.     Я наклонил голову, разглядывая неожиданную помощницу. Летняя зелень в глазах была подернута той же уродливо-коричневой дымкой, что и у меня. С юных лет я питал нежное сочувствие к людям, которым не посчастливилось из всего многообразия прекрасных радужных оболочек родиться именно с такой.     Длинные и тонкие, щедро приправленные кератином волосы тоже почти не отличались по цвету от моих. Встретились два неудачника по цветовой гамме…     Девчушке на вид было не больше двадцати пяти, на две головы ниже меня, с миловидным, безусловно, личиком, но все же прослеживалось в нем что-то бультерьерье. Может, из-за зловеще поблескивающих во рту брекетов, а может, из-за не по возрасту серьезного выражения.     «Ассистент… ассистент… Интересно, за каким чертом ко мне приставили ассистента?» — соображал я.     За последний месяц я пять раз встречал «важных гостей» столицы и проводил им некое подобие обзорной экскурсии. Как умел, но, по крайней мере, никто до сих пор не жаловался.     Все визитеры были персонажами колоритными, как на подбор: две женщины бальзаковского возраста, с которыми я пил текилу в лобби отеля и еле как избежал перспективы скоротать ночь в номере того же отеля, с ними же; муж известной эстрадной певицы, страдающий комплексом неполноценности в тени славы супруги; мужчина лет на пять старше меня, в манере Югина рассказывавший, как они «с корешами двигались в 90-е» (дай Бог, если в 90-е он хотя бы ходить умел); эмигрировавший в Дубай инвестор, без устали говоривший о семейных ценностях; и молодожены за пятьдесят, которые мирились и ссорились с такой периодичностью, что мне начало казаться, что я не гид, а семейный психотерапевт.     — А зачем… — попытался спросить я, но не успел, поскольку в этот момент Вина приветственно замахала приближающемуся к нам мужчине.     Я посмотрел на него. Спортивный костюм с логотипами неизвестного мне, но известного всем бренда. Такие пачками продают в «Заневском каскаде» и на Апрашке. Сумка через плечо, темные очки, скрывающие, к гадалке не ходи, монголоидные глаза. По виду обычный гастарбайтер, что сотнями тусуются на окраинах Питера. Хотя я миллион лет там не был, возможно, уже не тусуются.     — Здравствуйте, господин Мурад! — визгливая радость в голосе и неестественная улыбка.     Актерских навыков моей невольной спутнице недоставало.     — Мурад, — не взглянув на Вину, собеседник панибратски протянул мне смуглую руку.     — Влад, — я немного замешкался с рукопожатием, пока гадал «д» или «т» на конце его имени. Ну пусть будет «д» на правах алфавитного порядка, мы же слуги бюрократического аппарата, как-никак.     Приветственный жест получился вяло-быстрым, как будто среднеазиатский принц проверял, не заразный ли я. Ладонь чуть влажная, пальцы короткие, унизанные золотыми перстнями. Особо массивное кольцо обитало на правом безымянном и, судя по грязноватому налету загара под ним, в последнее время снималось чаще, чем пристало женатому человеку.     Я представил, как Мурад крутит его на пальце, сидя в гостиничном номере и думая о жене, которая безостановочно рожает ему детей в неупомянутой стране, название которой оканчивается на «стан».     — Пойдемте, наша машинка во-о-он там, — я поднял руку, указывая в сторону ожидающего у края площади «Щрагюдона».     Я не помнил, в какой момент начал говорить туристам «наша машинка» дурацким голосом. Видимо, когда работаешь в сфере услуг, организм перестраивается и воспринимает клиентов как потенциальных инфантилов, а манера общения сама собой регрессирует к патерналистской.     — Могли бы и подороже автомобиль заказать, — шикнула Вина, которой пришлось встать на цыпочки и даже чуть подпрыгнуть, чтобы дотянуться до моего уха.     Выделяемый министерству по туризму транспорт был не таким старым, как тот, на котором годы назад мы ездили в Обезьяньи горы. И все же было очевидно, что с конвейера он сошел не вчера, так что Мурад презрительно скривил губы.     — Это не входит в мои обязанности, — пожал я плечами, даже не потрудившись понизить голос.     Я понятия не имел, кто в министерстве по туризму занимается назначением транспорта. Моим делом было встречать гостей в назначенном месте и водить их по городу. Я не считал своим долгом обеспечивать им комфортные условия передвижения. Да и не понимал, признаться, чем так ужасен этот конкретный «Щрагюдон».     Для меня в Питере и на старой «Шкоде» покататься было за счастье. А «Щрагюдон» — машина бизнес-класса, как-никак.     Может быть, он не похож на вино и не становится лучше с годами, но и не вянет за пять лет, как школьная красавица после выпускного. Задница у принца уж точно не отвалится за несколько часов езды. А если и отвалится — разве это мои проблемы? Мне даже просто по-человечески жалко его вряд ли будет.     — А это кто? Дочка твоя? — Мурад, казалось, только сейчас заметил Вину.     — Меня прислали помогать, — отрапортовала девушка. — С переводом и…     — Так я и сам говорю, — хмыкнул Мурад. — По-вашему говорю, по-русски говорю, на фарси… зачем мне переводчик?     Вина замерла возле «Щрагюдона», словно Мурад был не знойным южанином, а злым снежным колдуном, обратившим ее в ледышку; и без того большие глаза так округлились, что теперь походили на подносы для плова.     Но добрый принц снисходительно произнес:     — Ладно, пускай едет, раз уже пришла. Она хотя бы красивая.     Девушка торопливо юркнула на переднее сиденье. Я обреченно сел назад рядом с Мурадом.     — Куда едем? — зевая протянул гость, вытягивая ноги настолько, насколько позволял салон «Щрагюдона».     — На гору Ющщъ, откуда открывается панорама на весь город. Лучшее место для первого знакомства с Юпилучче, — отчеканила Вина фразу, вероятно, заученную из самого популярного путеводителя.     — Я не тебя спрашивал, — неожиданно резко рявкнул Мурад, а затем повернул свое точеное лицо ко мне и уже мягче повторил: — Куда мы едем, Влад?     — На гору Юуу… — от перемены его настроения я так растерялся, что забыл, как произносится название горы, состоящее из одного слога.     — Панорама, — монотонно сказал он. — Ну давай, посмотрим твою панораму. А долго ехать на вашу гору?     — Минут сорок, — навскидку сказал я.     «Щрагюдон» тронулся.     Затишье в салоне продлилось ровно столько, сколько Мурад способен был его вытерпеть — пару минут. Принц явно испытывал к тишине не меньше презрения, чем Гитлер к семитам.     — Ну, рассказывайте!     — Что вам рассказать? — попытался уточнить я.     — Что-нибудь!     О, можно ли придумать ответ хуже? После фразы «сделай/расскажи/предложи что-нибудь» мозг, как правило, прекращает работу на ближайшие минут десять.     Я молчал. Молчала и Вина. И это молчание было настолько неловким, что меня прошиб пот, несмотря на исправную и даже излишне интенсивную работу кондиционера в «Щрагюдоне».     — Ну и какого шайтана ко мне приставили двух гидов, если вы ничего сказать не можете, а? Да уж, у семи нянек… Я просил гида! Ги-да! А не немого телохранителя и эскортницу! — рассердился среднеазиатский принц.     — Господин Мурад, — мягко прозвучало с переднего сиденья. — Понятие «гид» в русском языке подразумевает именно сопровождение. Если вы хотели получить кладезь исторической информации, вам следовало требовать экскурсовода.     Я начинал понимать, зачем ко мне приставили ассистентку. Но облегчение наступило ненадолго.     Мурад беспокойно крутил головой, обращая чернобровый взор то к одному окну, то к другому, то просто вперед.     — А что это за здание? А это? А вон там?     Ну вот откуда я мог это знать? И ведь за мою коротенькую карьеру в туризме это был не первый человек, задававший подобные вопросы про обычные жилые многоэтажки. Скажите мне на милость, вы в своем городе все про каждую постройку знаете? К жителям деревень на десять домов у меня вопросов нет.     — Это просто отель, — устало процедил я в ответ на очередной бессмысленный вопрос.     — Да не, брешешь! — заявил Мурад. — Тут написано «maison». Значит, поместье какое-то. Ты чо, даже английского не знаешь?     Я хотел поспорить, но это было бессмысленно. Туриста невозможно переубедить ни в чужой неосведомленности, ни в собственной незыблемой мудрости. А может, и в том, и в другом разом.     Поскольку фортуна в последнее время меня баловала, дома за окнами закончились: мы выехали на трассу.     Но покой нам только снился.     — Слышь, а какие у вас тут зарплаты?     — Разные, — пробормотал я.     — Ну, в среднем!     Честно, я понятия не имел, сколько зарабатывает среднестатистический мэлендец и работает ли он вообще, как и чем живет, за сколько купил квартиру и купил ли. Изменяет ли жене, и если да, то с кем. Сколько у него детей и сколько он платил или не платил за их образование. А главное — почему я до сих пор живу здесь и не тянет ли меня на родину. И еще — как я оцениваю местных девушек.     Да, эти вопросы считал своим долгом задать каждый турист. Мне, Владу из Санкт-Петербурга, который помимо принцессы Камелии, двух земляков и нескольких представителей богемы ни с кем здесь не водил сколько-нибудь близких знакомств!     Чужды мне проблемы местного плебса. В этом плане (и, пожалуй, только в этом) я являлся классическим стереотипным чиновником.     Но туристы наотрез отказывались это понимать. Им было плевать, что сопровождает их, на секундочку, министр. Для них всякий гид автоматически приравнивался к официанту или домработнице.     — Ну скажи хотя бы, вот кто в Мэленде зарабатывает прям мало? — не унимался Мурад.     В проем между сиденьями выглянуло невинно улыбающееся веснушчатое лицо. Я облегченно выдохнул, благодарно кивнул девушке и потянулся к дверце за бутылкой воды. В горле пересохло от разговоров и непрерывной работы кондиционера.     — Очень мало в Мэленде, — Вина сделала паузу, словно смаковала аперитив в ресторане высокой кухни, — получал наш казначей.     К счастью, я не успел сделать глоток, а только открутил ребристую пластиковую крышечку. Иначе бы, клянусь, я подавился и обплевал нашего принца. А может, и вовсе бы умер.     А Вина, скалясь уже не бультерьером, а сущим цербером, как ни в чем не бывало продолжала:     — Да-да. Бедняга совсем бы по миру пошел, если бы не спал с принцессой.     Я в ужасе сглотнул и опустил глаза на автомобильный коврик, чувствуя, как лицо заливает румянец позора.     — Ого… дела-а… — только и смог выдавить турист.     Остаток дороги мы ехали молча, но тишина, наконец утвердившаяся в своих правах, больше меня не радовала. Вина оказалась не союзником, как мне подумалось сначала, а безжалостным палачом. Оставалось только понять, за какие грехи обрушилась на меня эта беспрецедентная жестокость.     «Щрагюдон» остановился у подножия горы Ющщъ. Вина что-то сказала водителю на мэлендском, после чего мы всей компанией вышли из машины.     — Красиво, — сказал Мурад, оглядывая открывшийся пейзаж. — Как в наших аулах. Только у нас настоящие горы, а не эти… — он махнул рукой. — Холмики.     Как назло, именно сегодня после обеда юпилучченское солнце пожелало взять отгул: небо затянули аморфные облака из ленивой породы, представители которой даже дождить не могут, а только портят пейзаж бесформенными серыми телами.     Прохладнее от них не становилось, напротив, духота ощущалась сильнее и безрадостнее. Даже в загробном мире было живописнее.     Мурад был прав в одном: горы близ столицы и правда походили скорее на холмики.     Несмотря на то что Ющщъ слыла популярной туристической достопримечательностью, людей здесь практически не было, как и признаков цивилизации. Жалкий сувенирный ларек, пара автоматов, меняющих мелочь на воду и лимонады с выцветшими этикетками, да низкорослые, полуразложившиеся домишки, прежние жильцы которых так торопились покинуть их в пользу городской инфраструктуры, что забыли снять с веревки неприглядного вида нижнее белье, и теперь оно, покрытое слоем дорожной пыли, знаменами поражения развевалось перед лицом каждого туриста, желающего поглазеть на Юпилучче с высоты птичьего полета.     — Долго топать? — спросил Мурад, вылезая из машины.     — Минут двадцать.     Восточный принц выудил из сумки темные вайфареры, надел их и окинул склон таким взглядом, точно собирался покорять Эверест.     Смену сезонов в Мэленде я научился отслеживать по фазам цветения деревьев. Сейчас, к примеру, вовсю пылал некогда завезенный в безрадостные края с Мадагаскара королевский делоникс, что обычно не только знаменовало начало весны, но и даже Юпилучче наделяло элементами симпатичности. Как если бы чудище из преисподней надело бантик. Но на холме, расположившемся на северной оконечности города, огненные цветы распустились пока только частично и походили на прыщи на коже нечистоплотного подростка.     Подниматься было неприятно. Хотя солнца и не было, жара все равно стояла такая, что стекающий по спине пот насквозь пропитал кашемировый свитер, подаренный Югиным. «Имидж надо поддерживать», — сказал он. Да уж, имидж задыхающегося идиота, который тащится в гору за сыном президента страны, название которой никто не удосужился запомнить.     Вина шла впереди нас. Ровно, легко, не задыхаясь. Я поймал себя на мысли, что завидую ее выносливости. Или возрасту.     Мурад, напротив, сопел, кряхтел, иногда останавливался, опирался руками о колени и смотрел вниз, на лачуги с бельевыми знаменами, которые с каждым шагом становились все меньше.     — Везде одно и то же, — буркнул он. — Разруха, пыль, пальмы эти дурацкие. Зачем надо лезть?     — Вид будет лучше, — ответил я, хотя и сам не был в этом уверен.     Насчет двадцати минут я преуменьшил. Впрочем, возможно, у нормальных людей подъем занял бы именно столько. У нас же — немолодых, задыхающихся и облитых потом — почти сорок.     Смотровая площадка представляла собой гладкую каменную платформу, покрытую трещинами и надписями, которые местные подростки оставляли, чтобы доказать друг другу, что они здесь были.     Защиты от дураков в виде перил или хоть какого-то подобия ограждения в Мэленде не было в принципе нигде, не только в горах. Сорвался — сам виноват. Государство ничего тебе не должно, идиот неуклюжий.     Я подошел к краю и посмотрел вниз. В отсутствие солнца город выглядел так, словно кто-то из местных божков натянул над долиной выцветшее брезентовое полотно.     Разномастные крыши сливались в причудливую мозаику. Викторианские шпили старались проколоть серую вату облаков, чтобы вернуть столице привычный желтый свет; плоские кровли янтарных сталинок улеглись рядом, напоминая надгробные плиты; низкорослые азиатские кровли с загнутыми вверх оконечностями, призванными рикошетить упавшие души обратно к небесам, были не видны за плотными зарослями пальм.     Игрушечный желто-розовый дворец с башенками отсюда казался декорацией к кукольному спектаклю. Лисса сизой атласной лентой обвивала город, точно подарочную коробку. Совсем вдалеке отколотым пазлом расстилалось море-окиян, окаймленное едва различимой золотистой полоской.     — Это все? — Мурад даже не попытался скрыть разочарование.     — Это все, — обреченно ответил я.     Я привык к подобной реакции. Но что я могу сделать? Доведись мне показывать туристам Санкт-Петербург, алгоритм был бы такой же, а впечатления у людей — совершенно другими. Но нет, мне вручили ведро почерневших от гнили ягод, вокруг которых неотвязно вьются мухи, и велели во что бы то ни стало его продать.     — И ради этого мы лезли? — даже через темные очки было видно, как еще больше сузились глаза гостя. — Вы меня обманули!     Я хотел сказать, что не обманывал. Что смотровая площадка называется смотровой, потому что отсюда видно все, а про качество этого «всего» не уточнялось. Но он продолжил гневиться, не дав мне открыть рот.     — Вам, гидам, лишь бы деньги взять! Показать что-нибудь, где фоткаться можно, и все! А чтобы человек что-то почувствовал… — он покачал головой. — Вы же сами ничего не чувствуете! Вам все равно! На город этот, на страну, на всех людей! По вам же видно!     Вина стояла в стороне, притворяясь, что панорама Юпилучче интереснее назревающего скандала.     — А что я должен чувствовать? — спросил я.     Мурад снял очки. Глаза у него были темные, почти черные, с тяжелыми веками и мешками под ними, которых, впрочем, не скрывали и очки.     — Не знаю, — сказал он. — Восхищение? Удивление? Хоть что-то! Вы же тут живете, должны любить это место, раз показываете. А вы… вы как будто сами не знаете, куда пришли!     Он отвернулся и снова уставился на город. Я смотрел туда же. Обычные дома, обычные улицы, обычная жизнь, которая текла своим чередом, не замечая ни меня, ни холма, ни Мурада с его неоправдавшимися ожиданиями.     Что он хотел услышать? Что на этом холме больше ста лет назад правители Юпэра и Мэленда подписали соглашение об установлении государственной границы, которое, впрочем, так и не вступило в силу? Что там, неподалеку от полумесяца старого парламента, находится несуразный отельчик, в который я приводил жену хужийского дипломата? Что вдали за горизонтом, если, конечно, смотреть в нужную сторону, лежит остров, где я был счастлив ровно столько, сколько нужно, чтобы узнать, каково это — перестать думать о прошлом?     Я мог бы рассказать все, но молчал. Потому что не любил этот город. Потому что за годы, которые я здесь прожил, так и не научился видеть в нем что-то, кроме мутно-желтой штукатурки, плавленого асфальта, ананасов и вечной духоты. Потому что каждое утро просыпался с мыслью о том, что сегодня, может быть, что-то изменится, а каждый вечер засыпал, понимая, что ничего не изменилось и не изменится никогда.     Я не мог рассказать только одно: почему этот город стоит того, чтобы на него смотреть. Потому что сам не знал ответа.     — Вы правы, — сказал я. — Я никогда не смогу быть хорошим гидом, потому что я не люблю этот город.     Гость повернул голову.     Вина замерла, перестав имитировать интерес к пейзажу.     — Не люблю, — повторил я, не думая о том, что рискую спровоцировать международный скандал. — Приехал сюда по работе, думал, на неделю. Потом разбомбили аэропорт. А потом… Не знаю!     — Не обращайте внимания, господин Мурад! — вмешалась Вина. — Влад у нас творческая личность! Писатель. Вот и позволяет себе вольности!     О да. Еще одно волшебное слово. «Писатель». В представлении обывателей писатели априори знаменитые, успешные и полумифические. Забавно, что на певиц и актеров, которым достается куда больше денег и славы, с подобным благоговением реагируют реже.     Гнев Мурада сменился растерянным любопытством:     — Серьезно? И что, хороший писатель?     — Да нет, очень плохой! Хуйню полную пишет! — теперь международный скандал провоцировала Вина, по неведомым причинам приходящая в экстаз от любой возможности меня унизить.     После реплики про писателя я почувствовал легкое раздражение. Теперь на смену пришло недоумение, смешанное со стыдом. Девочка сказала правду. Я действительно написал в свое время полную хуйню. Но неужели моя книжка не понравилась ей настолько, чтобы кричать об этом сыну бывшего президента какого-то «-стана»?     — Такой красивый, а такой плохой слова говорить, — покачал головой Мурад, русская речь которого от пережитого стресса дала трещину, а затем подошел к девушке непротокольно близко, схватил за подбородок и с ненавистью рявкнул: — Помыть бы тебе с мылом твой маленький ротик!     В первый момент я обомлел и просто стоял, часто моргая. Затем вспомнил, что Мурад из какого-то «-стана», да еще и из тамошних мажоров. Мажоров из «-станов» я раньше не встречал, зато представителей простого населения в Санкт-Петербурге наблюдал регулярно, да и от одноклассниц слышал сотни историй о подобном поведении «братьев» из Средней Азии. Так что к Мураду вопросов не было. Вопросы были ко мне: что я буду делать в такой ситуации?     С одной стороны — поделом ей. С другой — я все еще испытывал к Вине некоторую симпатию. У неудачников по цветовой гамме существует определенная солидарность. Или я просто мазохист. Это вообще объяснило бы многие события в моей жизни, надо сказать.     — Господин Мурад, — я надеялся, что голос звучит достаточно твердо. — В Мэленде не приветствуется подобное поведение в отношении сотрудников министерства по туризму.     Я сам не понял, что только что сказал. С сотрудниками других министерств так себя вести можно, стало быть? Но Мурад, так или иначе, меня услышал. Не извинился, но кивнул мне и отступил от девушки.     — Пойдемте, жрать хочется ужасно! Надеюсь, про местную еду вы знаете больше, чем про город!     О, какое же его ожидало разочарование…     Спускались мы молча. До машины дошли тоже без происшествий. Утомленный подъемом и спуском, я блаженно опустился на сиденье «Щрагюдона».     — Что сказать водителю, куда мы едем? — обернулась Вина с переднего сиденья.     Я адресовал Мураду вопросительный взгляд, но у того, вероятно, были собственные ожидания:     — Я ж сказал — жрать хочу. В ресторан! Вы же забронировали ресторан?     Я опять посмотрел на Вину. Та отрицательно мотнула головой, даже не попытавшись замаскировать ехидную улыбку.     — Вы что, не забронировали ресторан?     — Это не входит в обязанности господина министра, — все еще улыбаясь протянула Вина.     Мурад с шумом выдохнул облако раздражения и, резко распахнув дверь, выскочил из стоящего на месте «Щрагюдона». Я встревоженно проследил за ним через тонированное окно. Далеко наш принц не убежал — просто вышел перекурить. Я тоже чертовски хотел курить, но делить этот момент с взвинченным туристом счел не лучшей идеей. К тому же наконец-то я остался с Виной наедине.     — Так, рассказывай, — начал я, опуская формальности. — Какого хрена ты так меня топишь? Я чем-то тебя обидел?     Пока мы спускались с горы, время поразмышлять у меня было. Единственный логичный вывод, к которому я пришел: я встречал Вину вусмерть пьяный в каком-нибудь баре и нагрубил. А может, наоборот, флиртовал полночи, а потом целовался с другой. Кто меня бухого знает?     Девушка посмотрела на меня уже не просто с улыбкой, а с оскалом кривозубого бультерьера-брекетоносца. Лисьи глазки сделались почти такими же узкими, как у Мурада.     — Я ненавижу таких, как вы, — произнесла она спокойно, как будто каждый день говорила подобное людям.     — Таких, как я? — я подумал, что ослышался.     — Да, именно таких, как вы, — как ни в чем не бывало продолжала девушка. — Которым все легко достается. Я мыслимыми и немыслимыми способами пыталась в министерство пробиться, хоть кем, хоть полы мыть. Первый год бесплатно работала. До ночи в кабинете сидела, последняя уходила. А вас одним днем сделали министром. Министром! Вы даже мэлендского не знаете! Да что там, вы город этот ненавидите. Вы сами сказали, постороннему человеку, гостю, сказали! Что ненавидите.     — Я сказал «не люблю», — поправил я.     — Какая разница!     — Не знаю, — признался я. — Наверное, когда ненавидишь — хочется разрушить. А когда просто не любишь — уйти. Я давно хочу уйти, но все не соберусь. Значит, что-то здесь есть.     — Вы приехали из ниоткуда, — Вину мое философское замечание не впечатлило. — Книжку какую-то написали — и сразу знаменитость. Поцеловали принцессу — и вы министр. Даже в детских сказках сюжет посложнее! А я на зубы себе, — она коснулась брекетов указательным пальцем, — четыре года копила. Каждую копейку откладывала. А еще раньше ночевала на заправках, чтобы подготовиться к экзаменам, потому что дома постоянно пили, кричали, дрались! Все: папа, мама, сестра, их дружки… В школе меня дразнили кривозубой нищебродкой. А сестру не дразнили, потому что когда она ходила в школу, у нас был брат, который мог заступиться. А когда в школу пошла я, он просто сбежал в Юпэр. А теперь…     Интонация перестала быть ровной еще на середине. Девушка не кричала, не плакала, не смеялась сквозь слезы, но ощетинилась от разрядов тихой истерики.     — …а теперь вернулся и так же, как вы, Влад, получил все на блюдечке! Спустя пятнадцать лет, как будто так и надо! Когда я выходила мать после катаракты, когда выплатила кредит, взятый, чтобы похоронить отца и…     Я сжал ее руку. Молча, бесцеремонно и очень крепко. И смотрел в болотистые глаза, вызывая ее леших-водяных на встречу с моими. Чтобы они увидели друг друга и подружились. Чтобы без слов рассказали про погибших сестру и мать, про отца-предателя, про почти нищую юность и про то, как амбициозного выпускника престижного в те годы экономического вуза, в который он каким-то чудом, иначе не скажешь, поступил во вторую волну, приняли на работу в посольство, и какие пируэты впоследствии годами выписывала его судьба, чтобы в итоге он стал министром по туризму, к которому никогда не проявлял ни малейшего интереса.     — Вы, может, еще поебетесь здесь? — Мурад распахнул дверь автомобиля.     Вина вырвала руку из моей хватки и отвернулась к окну.     — Влад, я подумал, даже хорошо, что ты не забронировал рестик!     Кстати, я упустил момент, когда мы с Мурадом перешли на «ты», ну да ладно.     — Просто поехали туда, где ты обычно ешь сам! — продолжал принц. — Не нужно дорогих ресторанов, хочу попробовать настоящую местную кухню!     О нет, опять. Такой запрос, благо, был не от каждого туриста, но, если считать с Мурадом, то можно сказать, что от конституционного большинства.     А ведь, казалось бы, по логике вещей состоятельный человек не может быть совсем уж беспросветно глупым. Если он сумел разбогатеть сам, значит, уж точно не глуп. Если деньги перешли к нему по наследству, семья с высокой долей вероятности ранее вкладывалась в его образование. Так почему тогда, скажите на милость, они едут за рубеж и задают гидам подобные вопросы?     Во-первых, на моей левой руке, хоть и, как верно подметила Вина, не по моей заслуге, часы, стоящие дороже, чем все облачение Мурада (включая очки и сумку, но, возможно (не факт!), исключая перстни). Они наверняка превышают весь ВВП его «-стана» за последний год. Почему, по его мнению, я «обычно ем сам» не в тех же дорогих ресторанах?     Во-вторых, я русский, россиянин, и в Мэленде живу, пускай и долго, но все же меньшую часть жизни. С чего бы мне в середине жизни менять вкусовые привычки и начинать питаться местной кухней? Да, свекла здесь под санкциями, но наворачивать котлеты с пюре ни один закон не запрещает.     И, наконец, с чего бы мне, как, впрочем, и любому другому человеку, вообще куда-то идти, чтобы отобедать? Ему-то дома, поди, жена шурпу варит. А я, видите ли, непременно должен жевать ананасовый салат в обшарпанной забегаловке. Я же гид!     Я посмотрел на изумрудный циферблат. В центр вернемся где-то к половине шестого. «Роял», куда следовало бы откомандировать Мурада за сегодняшние прегрешения, еще не открылся. Видимо, придется и вправду заехать поесть.     — Вина, — я надеялся, что она расслышала мольбу в моем голосе. — Скажи, пожалуйста, водителю, куда ехать.     Вина что-то сказала. Водитель понял. Возможно, Мурад тоже понял. А я, бестолочь, не сумевшая за столько лет выучить язык страны, в которой живу, не понял ничего. Мне оставалось только молиться старине-Магуаку, чтобы мы в конечном итоге приехали именно в ресторан. Желательно в такой, после посещения которого у Мурада непременно начнется понос. Надо сказать, молитве злой дух внял, исполнив скромное пожелание хоть и не сразу, зато в более изощренной форме. Но об этом позже.     Поужинали мы в средненьком сетевом заведении практически без эксцессов, не считая того, что я по незнанию заказал на всех свинину (которую, впрочем, мы, подговорив даже официанта, смогли выдать за голубятину). Ну и трех бутылок вина, выпитых нами с Мурадом вдвоем.     Порядком развеселившись, мы забыли все обиды и на правах этаноловых друзей решили переместиться в бар. Раздобревший и поумневший после употребления даров Диониса, я даже в «Роял» принца не потащил и сам, по-мэлендски, сказал водителю, чтобы вез нас в модный бар на крыше дорогого отеля.     В баре со мной то и дело здоровались какие-то люди, большинство которых я не помнил, но Мурад тут же заказывал для них коктейли. Не знаю, было ли это проявлением восточной щедрости, или он просто искренне считал, что все мэлендцы очень-очень бедные и без его податей напитки в баре себе позволить не смогут.     Вина не пила ни капли и просто следовала за нами печальным темным призраком на празднике жизни, пока в один момент Мурад не шлепнул ее по заднице с криком: «А теперь ты едешь со мной в отель!»     Глаза девушки снова округлились до размера подносов для плова, как в самом начале нашей своеобразной экскурсии, а я, пьяный и героический, ударил восточного гостя в лицо за подобные притязания.     Мурад пошатнулся, провел по щеке, а затем протянул руку:     — У меня дома никто не смеет меня ударить. Даже когда я этого заслуживаю. Спасибо, Влад.     Рукопожатие было крепким-крепким, не как утром. Еще он сказал, что респектует, что я — настоящий мужик, пригласил в свой «-стан» и записал мой личный номер телефона.     Пока все это происходило, наступили еще два обстоятельства: я начал трезветь и закапал мелкий, но противно-настырный дождик (облака оказались-таки не совсем яловыми).     Мы с Виной вывели пьяного вдрызг принца на улицу, посадили в машину и, повелев водителю доставить ценный груз в отель в целости и сохранности, двумя идиотами остались стоять под дождем.     — Может, тебя проводить? — предложил я. — Далеко живешь?     — Далеко, — вздохнула Вина. — На юго-востоке, практически в Юлене.     Про Юлен мне доводилось слышать, но никогда не доводилось бывать там, поскольку судьба хоть в прошлом и была ко мне неблагосклонна, но все-таки не до такой степени. Как я успел понять, это что-то вроде местного Кудрово.     Я подождал, пока девушка поймает такси, и пешком поплелся в лофт. Из сознания выветривались остатки хмеля. Настроение было на удивление хорошим, несмотря ни на полный неоднозначных событий день, ни на хнычущее небо.     Дома я без всякого зазрения совести набрал Ками, не удосужившись посмотреть на время.     — Алло, — просопел сонный голос после восьмого гудка.     — Привет, любимая, — ласково произнес я. — Только закончил работу.     — Поздравляю, — раздраженно отозвалась принцесса. — Ты позвонил, чтобы отчитаться?     — Нет, я просто соскучился. Приезжай сейчас ко мне. У тебя уже закончились «эти дни»?     — Ты время видел? Ложись спать и поставь будильники. Завтра прием во дворце в честь предстоящей свадьбы Липа, не забыл? Я присылала сообщение утром.     Ну да. Я не то чтобы забыл, я даже не удосужился прочитать. Хорошо, что она напомнила.     — Да-да, любимая, конечно, там и увидимся. Целую.     — Мундир надень. Давай, спокойной ночи.     — Ками, подожди… — вспомнил я вдруг утреннюю просьбу. — Ты не могла бы выписать Югину пропуск в терем?     — Нет, — отказ прозвучал неожиданно бодро, словно от моего вопроса весь сон принцессы мигом улетучился.     — Почему? — я опешил, дело казалось мне сущей формальностью.     — А вдруг он придет, и все там обоссыт! — звонок оборвался.     Должно быть, в неподходящее время спросил. Но все равно, зачем так раздражаться? Это же Югин.     И все же остаток ночи мне снился злобно, по-гегемоновски, хохочущий уралец, забегающий в каждый кабинет в тереме и показательно справляющий там малую нужду.