Точка опоры

«Они улыбались ему за секунду до конца.

В этом и был его триумф: его жертвы никогда не успевали испугаться.

Они думали, что это просто ещё один человек,

который их любит».

К часу ночи я уже не различал лиц на фотографиях. Они расплывались: три девушки, три снимка с мест преступлений, разложенные на моём столе ровным рядом. Как карты в раскладе, который не сходится. Я смотрел на них так долго, что глаза начали врать: контуры дрожали, тени плыли. В какой-то момент мне начало казаться, что они не мёртвые. Что они просто замерли. Что вот сейчас музыка заиграет снова и они завершат движение. Доведут руку до конца жеста, опустят вытянутый носок и встанут. И уйдут живые. Профессиональная деформация. Когда смотришь на смерть достаточно долго, мозг отказывается её принимать и начинает придумывать ей выходы. Я потёр глаза ладонями. За окном лежала Москва — чужая, огромная, бессонная, в жёлтых пятнах фонарей и красных хвостах фар на третьем кольце где-то внизу. Я переехал сюда полгода назад, когда дело передали выше, и до сих пор не привык. Квартиру снял двухкомнатную. Не потому что нужно было много места, а потому что одна комната сразу, ещё на этапе переезда, негласно стала «девочкиной». Гостевая спальня, как я её называл, хотя сам в ней не спал ни разу. Они же и обустроили её, когда помогали мне перевозить коробки. Женя командовала, Саша вешала шторы, Горе материла шведскую мебель, Тася путала детали, Алёна молча и ровно прикручивала всё то, что остальные собрали криво. В итоге та комната оказалась единственным жилым местом во всей квартире: нормальная кровать, плед, лампа, какие-то их мелочи, оставленные «на всякий случай». А я как жил, так и остался в большой комнате среди трёх мониторов, матраса на полу и горы так и не разобранных коробок. Сапожник без сапог. Единственное тёплое пятно в моей комнате — настольная лампа, которую я возил за собой из города в город ещё со студенчества. Под ней и лежали фотографии. — Ты опять не моргаешь, — сказала Горе. — Это жутко. Ты как будто завис. Она сидела напротив. По другую сторону стола, забравшись с ногами на стул, обхватив руками кружку с моим отвратительным растворимым кофе, который пила только потому, что другого у меня не водилось. Фиолетовые волосы выгорели за лето к корням, отросли, она их сто раз обещала перекрасить и сто раз забивала. На ней была растянутая толстовка — кажется, Сашина, на размер больше, с обрезанными манжетами. И из этой толстовки она смотрела на меня поверх кружки своими карими, злыми, усталыми глазами. — Я моргаю, — сказал я. — Просто реже, чем нужно для жизни. — Поспи, а. — Посплю. Когда пойму, что не сходится. — Опять твоё «не сходится». — Она отхлебнула кофе, скривилась. — Боже, какая дрянь. Ты так и не научился жить как человек. Этим блядским кофе, кстати, только тараканов травить. — Тараканы у меня не выживают, — сказал я. — Слишком гордые. Она фыркнула — коротко, против воли. И на секунду стала прежней Горе. Той, что подначивала меня на полу старого зала сто лет назад, в другой жизни, когда самым страшным был ещё человек с паяльником. А потом её взгляд снова упал на фотографии и улыбка сошла. И она стала старше на эти три года разом. — Это она, да? — тихо спросила Лиза, кивнув на средний снимок. — Та, из Питера. Камила. — Она. — Я видела её на фестивале, в прошлом сезоне. — Лиза смотрела на снимок, и пальцы её сжались на кружке. — Она была неплоха... Зал орал. Она такая была… живая. Слишком живая для… — Она не договорила. Не смогла. — Сколько ей было? — Двадцать. — Двадцать, — повторила Горе. И замолчала. Я не стал её утешать. За это время я понял, что Лизу нельзя утешать в лоб — она ощетинивается, бьёт колкостью, уходит в защиту. С ней можно было только одно: говорить правду, ровно, по делу, как с равной. Это она уважала. — Смотри, — сказал я и развернул к ней средний снимок. — Только не на лицо. На положение. На руки. Она заставила себя посмотреть. Я видел, чего ей это стоило. — Руки подняты, — сказала она медленно. — Над головой. Запястья скрещены. Носок вытянут, спина выгнута. Это… — Она нахмурилась, и в её лице что-то проступило. То самое, профессиональное, танцевальное. То, ради чего я её, собственно, и привлёк. — Подожди. Это не случайно... Так не падают. Так — ставят. — В смысле? — В смысле это поза, Ксил. Конкретная. Постановочная. — Она спустила ноги со стула, подалась вперёд, к фотографии, и заговорила быстрее, увереннее. На своём языке, на котором я был глух. — Смотри. В современном танце есть момент, которым закрывают номер. Финальная точка. Когда музыка кончилась, а ты ещё держишь. Застываешь в последней позе и не дышишь, пока не погаснет свет. Это самое сложное и самое важное. Зал запоминает не движение, зал запоминает, как ты замер. — Она ткнула пальцем, не касаясь снимка. — Вот это — оно. Это не «упала и лежит». Это поставленный финал. Кто-то выгнул ей спину, скрестил запястья, вытянул носок. Довёл до конца. Будто это последняя секунда выступления, и сейчас — аплодисменты. Она подняла на меня глаза, и в них теперь был не ужас, а холодное, страшное понимание. — Он ставит их в финал, — сказала она тихо. — Он не просто убивает. Он… доводит номер до конца. Замораживает на последней ноте. Как будто ставит точку. — Все три, — сказал я так же тихо. — Разные позы. Но все три — финальные. Я сравнивал с записями их собственных номеров: у каждой он повторил её же финальную позу. Её личную. Ту, которой она заканчивала своё лучшее выступление. Я не танцор, я бы в жизни не считал это сам — для меня это просто «лежит неудобно». Поэтому ты здесь. Она откинулась назад, обхватила себя руками — резко, будто замёрзла. Толстовка сползла с плеча. В тишине квартиры было слышно, как внизу, на кольце, прошелестела одинокая машина. — Это сильно хуже, чем маньяк, — сказала она наконец. — А этот… он их любит. Да? Он считает, что делает что-то красивое. — Он считает, что делает им подарок, — сказал я. — Дарит идеальный финал. Пока они на пике. Пока не состарились, не сломались, не разочаровались. Он останавливает музыку на самой высокой ноте, чтобы она звучала вечно. — Господи. — Горе закрыла глаза. — Это самое мерзкое, что я слышала в жизни. — Это самое опасное, что я встречал, — сказал я. — Потому что он не прячется в подворотне. Он свой. Он знает этот мир изнутри — позы, номера, школы, имена. Ему доверяют. Он стоит близко. Так близко, что они улыбаются ему за секунду до того, как… Я не договорил. Не из деликатности — просто в горле встало. Потому что в эту секунду я смотрел не на фотографии. Я смотрел на Горе. На фиолетовые отросшие волосы, на Сашину толстовку, на злые усталые глаза, на то, как она сидит напротив меня, живая, колючая, родная. И в голове у меня, помимо воли, помимо всякого желания, сложился профиль. Тот, что я составлял весь последний месяц, по крупицам, по жертвам. Молодая. Талантливая. На пике. На виду. Любимая публикой. Узнаваемая. Та, кого знает весь танцевальный мир. И я понял. Не умом, а где-то под рёбрами, тем самым внутренним холодным голосом, который всегда срабатывал во мне раньше головы. Я описываю не абстрактную будущую жертву. Я описываю одну из них. Я привёл её сюда, к этому столу, к этим фотографиям, как эксперта, как консультанта, как пару рабочих глаз в мире, который я не знал. А на самом деле я притащил её. Сашу, Женю, Тасю и Алёну — в самый центр мишени. Под прицел человека, который коллекционирует ровно таких. Молодых. Талантливых. На пике. — Ксил? — Лиза открыла глаза, нахмурилась, поймав что-то в моём лице. — Ты чего? Ты опять весь белый. Что, блять, опять? — Ничего, — сказал я. И соврал. Впервые за все эти месяцы соврал ей в лицо, потому что не мог, не сейчас, не в час ночи, вывалить на неё то, что только что понял. — Устал просто. Кофе и правда дрянь. Она прищурилась. Она всегда чувствовала ложь, эта чертовка, но давить не стала. Только посмотрела долгим, цепким взглядом, отставила кружку и сказала: — Ладно, Шерлок. Я спать. И ты ложись, а то завтра будешь как эти твои тараканы — гордый, но дохлый. Она ушла в комнату, где Саша уже спала на кровати, заняв, как обычно, ровно две трети. Они остались у меня, потому что было поздно. Потому что метро закрылось, потому что так было спокойнее, когда мы все в одном месте. Дверь тихо притворилась. А я остался один на один с тремя мёртвыми девушками на столе и с двумя живыми за стеной. И с холодом под рёбрами, который не отпускал. Я смотрел на фотографии — на три финальные позы, на три оборванные на высокой ноте музыки и думал об одном. О том, что где-то в этом огромном бессонном городе сейчас не спит ещё один человек. Что он, может быть, тоже сидит над фотографиями — над их фотографиями, над концертными снимками Горе, Жени, кого угодно из них... Где они раскинула руки и запрокинули голову на финальной ноте, отдавая себя залу. И любуется. И ждёт своей музыки. «Только не они, — подумал я, выключая лампу. — Кого угодно. Только не они. Не в этот раз. В этот раз я успею». Я ведь обещал. Три года назад, на холодном крыльце участка, я пообещал себе, что больше никогда не отдам их тьме. Я просто ещё не знал, что тьма уже сидела с нами за одним столом. Улыбалась. И пила мой отвратительный кофе. Но это я понял позже. А пока — была только ночь, три фотографии и тихое дыхание за стеной.