Игла

***

Мариса не помнила, когда это началось. Сначала всё было абсолютно спокойно. Она работала на него, они обсуждали ткани, фасоны, длину рукава и то, насколько сильно блёстки раздражают кожу под софитами. Он всегда внимательно слушал её рекомендации, иногда кивал, иногда просил переделать карман или сместить шов на полсантиметра, и в этом не было ничего особенного. Ей нравилось, что он знает, чего хочет, и не разводит пустой болтовни. Потом они начали задерживаться после примерок, Майкл садился на край стола, болтал ногой и рассказывал, как прошла репетиция. Мариса складывала рубашки и слушала, иногда вставляла короткие замечания, иногда молчала, и это молчание его не напрягало. Ей казалось, что он устал от людей, которые всегда чего-то ждут от него, а она просто делала свою работу и не просила автографов. Джексон начал спрашивать её мнение не только о костюмах, но и о музыке, о том, как звучит новая аранжировка, и Мариса отвечала честно, не пытаясь угадать правильный ответ. Однажды он сказал, что ему страшно выходить на сцену, и она не стала его успокаивать фразами вроде «ты лучший», просто пожала плечами. — Страх пройдёт после первого же вопля толпы, — заметила она тогда буднично. Майкл засмеялся, коротко и неожиданно, и Мариса впервые заметила, какие у него тёплые глаза, когда не играет на публику. После того раза он начал просить её принести костюм прямо в номер, хотя обычно этим занимались ассистенты, и Мариса понимала, что это уже личное. Она заходила, вешала чехол на дверь шкафа, он благодарил её, не глядя, занятый своими мыслями, и она уходила, стараясь не думать о том, что по коридорам отеля уже ползут сплетни. Ей было плевать на сплетни, но не плевать на то, как быстро она привыкла к этим коротким встречам без свидетелей. Однажды вечером, после концерта в Токио, он позвонил ей сам. Мариса как раз смывала макияж в своём номере, когда телефон зазвонил, и она машинально сняла трубку, ожидая услышать Рика с очередным срочным заданием. Вместо этого в трубке раздался его голос, чуть хриплый после выступления. — Не хочешь подняться ко мне? Просто посидеть, — спросил он. Слово «просто» резануло ей слух, потому что она уже понимала, что ничего простого между ними не осталось, но всё равно ответила «да». Она переоделась в чистую блузу, собрала волосы в хвост и зачем-то надушилась, хотя раньше никогда этого не делала перед встречей с ним. Когда она вошла в его номер, он стоял у окна, глядя на городские огни, и даже не обернулся, только кивнул ей в отражении стекла. Мариса села в кресло, он остался стоять, и тишина была не неловкой, а наполненной чем-то, что ни один из них не решался назвать вслух. Он заговорил о туре, о том, что не высыпается, о дурацком интервью, где его спросили какую-то чушь, а потом вдруг замолчал и повернулся к ней. Мариса увидела в его глазах ту же усталую, голодную пустоту, которую видела у себя в зеркале, и поняла, что Майкл тоже давно один, несмотря на толпы людей вокруг. Он подошёл ближе, сел на подлокотник её кресла, и она почувствовала его запах, смесь геля для душа и одеколона. Майкл ничего не говорил, просто смотрел на неё, и она не выдержала. — Что случилось? — спросила Мариса. — Ничего, — ответил он тихо. — Просто захотел, чтобы ты была рядом. Это было настолько просто и настолько убийственно искренне, что она чуть не рассмеялась в голос от абсурда всей ситуации: она, взрослая женщина двадцати шести лет, тает от фразы, которую мог бы сказать любой уставший мужик, но сказал именно он, Майкл. Мариса положила ладонь на его руку, и он не отдёрнул её, а перевернул кисть и переплёл свои пальцы с её, как будто делал это уже сотню раз. Потом всё понеслось куда-то в сторону, куда она и рассчитывала, и боялась. Его лицо оказалось слишком близко, девушка чувствовала его дыхание на своей щеке и слышала, как он сглатывает. Мариса первая подалась вперёд, потому что ждать больше не было сил, и их губы встретились где-то на полпути. Целовался он не так, как она ожидала, не как суперзвезда, а как человек, который давно забыл, каково это — просто целоваться без камер и свидетелей. Медленно, осторожно, как будто пробовал её на вкус и боялся спугнуть. Мариса запустила пальцы в его волосы, влажные после душа, и он издал какой-то низкий горловой звук, от которого у неё внутри всё сжалось. Его руки двинулись по её спине, сминая тонкую ткань блузы, и она подумала, что завтра эту блузу придётся выбросить или спрятать подальше, потому что она будет пахнуть им. Они как-то неловко переместились на кровать, он продолжал целовать её, уже смелее, спускаясь к шее, к ключицам, туда, где кончался вырез. Мариса стонала, не сдерживаясь, потому что всё это было слишком хорошо, слишком горячо после месяцев пустоты и ожидания. Когда он наконец оказался внутри неё, двигаясь медленно и глубоко, она поймала себя на мысли, что они до сих пор не сказали друг другу ни слова о том, что это значит. Но в тот момент ей было плевать. Его поцелуи на шее, его прерывистое дыхание, его пальцы, вжимающиеся в её бёдра, были красноречивее любых обещаний. Мариса закрыла глаза и позволила себе просто чувствовать, забыв на время о том, что завтра утром ей придётся снова стать просто костюмером, а ему — королём поп-музыки. После той ночи в Токио Мариса думала, что это случится ещё раз или два, а потом сойдёт на нет, как обычно бывает с курортными романами и случайными связями на гастролях. Она ошибалась. Тур катился дальше, Осака сменился Иокогамой, потом пошли европейские города, бесконечные перелёты, автобусы, чемоданы в холлах отелей, и в каждом новом месте повторялось одно и то же. Днём она работала с командой стилистов, подгоняла костюмы, зашивала распоровшиеся швы, следила, чтобы всё сидело идеально, потому что Майкл терпеть не мог, когда что-то топорщится или жмёт. Он никогда не орал на команду, не закатывал скандалов, просто замолкал и смотрел так, что лучше бы наорал. Мариса быстро научилась читать его настроение по тому, как он входил в гримёрку, и пару раз даже успевала предупредить Рика, чтобы сегодня никто не лез к нему с глупостями. Вечерами она стояла за кулисами, смотрела, как он выкладывается на сцене, и каждый раз поражалась, насколько это другой человек. Не тот уставший парень, который сидел с ней на краю стола и болтал ногой, а существо из другого мира, затянутое в чёрную кожу, с хищной грацией и голосом, от которого зал впадал в истерику. Мариса смотрела, как тысячи женщин тянут к нему руки, как они рыдают и падают в обморок, и думала, что все они хотят того, что она получила случайно и даже не просила. Её это не злило, скорее забавляло. Иногда она ловила себя на мысли, что ревновала бы, если бы он принадлежал ей, но он не принадлежал никому, даже сцене, даже музыке, он был сам по себе, и в этом была его главная тайна. После концертов всё шло по одному сценарию. Она возвращалась в свой номер, принимала душ, переодевалась во что-нибудь нерабочее и садилась ждать. Телефон звонил обычно около часа ночи, иногда позже, если у него были интервью или встречи. Мариса никогда не звонила первой, это было частью их молчаливого договора: он зовёт, она приходит. Ей это даже нравилось, честно говоря, потому что снимало ответственность. Она не напрашивалась, не унижалась, просто была доступна, когда он хотел её видеть. Майкл, в свою очередь, никогда не заставлял её ждать слишком долго. Иногда он просто говорил в трубку «приходи», и она шла. Иногда добавлял «я устал как собака, давай просто полежим», и она всё равно шла, потому что лежать с ним было не хуже, чем спать с ним, а может, даже лучше. В номере у него всегда был один и тот же ритуал. Он встречал её у двери, уже без сценического грима, в растянутой футболке и домашних штанах, и Марисе казалось, что именно таким он должен быть всегда. Никаких масок, никаких золотых ремней и подтяжек, просто мужик тридцати одного года, который только что отработал двухчасовое шоу и теперь хочет тишины. Они садились на диван или прямо на кровать, он включал какую-нибудь музыку, не свою, чаще всего старый джаз или что-то медленное, и они разговаривали. Не о работе, не о туре, а о всякой ерунде: о фильмах, которые он хотел посмотреть, но не успевал, о том, какая дрянь еда в отеле, о том, что в Осаке лучшее такешита, чем в Токио, но он всё равно скучает по нормальной пицце. Мариса смеялась, пила вино, которое он заказывал специально для неё, и чувствовала, как напряжение рабочего дня уходит куда-то в пол. — Знаешь, что самое дурацкое? — сказал он однажды в Мюнхене, лёжа на спине и глядя в потолок. — Я сегодня вышел на сцену и вдруг подумал: а вдруг они поймут, что я самозванец. Мариса, сидевшая рядом с бокалом рислинга, поперхнулась. — Ты? Самозванец? Майкл, да тебя с пяти лет на сцене носит, какой ты, к чёрту, самозванец. — Вот именно. С пяти лет, — он повернул голову и посмотрел на неё без улыбки. — Я ничего другого не умею. А вдруг однажды это закончится? — Тогда будешь шить костюмы, — ответила она серьёзно. — У меня как раз руки не хватает. Он засмеялся так громко, что Мариса испугалась, что соседи вызовут охрану. Это был редкий смех, настоящий, из живота, и ей вдруг стало тепло от осознания, что она, простая девушка из костюмерного цеха, может рассмешить человека, которого обожает весь мир. После таких разговоров они обычно переходили к тому, ради чего она и приходила, но это никогда не выглядело как обязанность или спланированный акт. Всё случалось само собой: он замолкал на полуслове, она поворачивала голову, их взгляды встречались, и воздух в комнате сгущался до состояния расплавленного сахара. Майкл брал бокал из её рук, ставил на тумбочку и тянулся к ней медленно, давая время отстраниться, хотя она ни разу не воспользовалась этой возможностью. Его губы были сухими и тёплыми, он целовал её так, будто они встречались не каждую ночь, а только что нашли друг друга после долгой разлуки. Их близость в этих отелях стала похожа на хорошо отрепетированный танец, но каждый раз с небольшой импровизацией. Майкл знал её тело уже досконально, знал, что она любит, когда он проводит большими пальцами по рёбрам, знал, что она вздрагивает, если коснуться губами за ухом, и каждый раз находил что-то новое, какой-то угол, какой-то ритм, от которого она забывала собственное имя. Марисе нравилось, что он не был эгоистом в постели, ему было важно, чтобы ей было хорошо, и это не было показным альтруизмом, просто такой уж у него был характер. Однажды она сказала ему об этом, и он пожал плечами. — Если тебе плохо, то какой в этом смысл? Это же не сольный концерт. — Логично, — согласилась Мариса и уткнулась лицом в его плечо, чтобы скрыть улыбку. Ей было хорошо. Честное слово, ей было по-настоящему хорошо, и, кажется, в этом и заключалась главная проблема. Она привыкла к этим ночным встречам, к запаху его кожи, к тому, как он дышит во сне, к утреннему свету, пробивающемуся сквозь плотные шторы дорогих отелей. Она привыкла просыпаться раньше него, одеваться в темноте и выскальзывать за дверь, чтобы горничные не трепали языками. Это стало частью её жизни, такой же обычной, как утренний кофе или проверка швов на пиджаках, и Мариса не замечала, как глубоко входит эта игла. Ей казалось, что она всё контролирует, что может остановиться в любой момент, что это просто приятное приложение к интересной работе. Она не понимала, что уже тогда, в тех отелях, в Осаке и Мюнхене, в Лондоне и Париже, что-то пошло не так. Вернее, наоборот: всё пошло слишком хорошо, слишком гладко и сладко, чтобы от этого можно было отказаться без последствий. Она не знала, что пройдёт два года, и эта привычка станет зависимостью, а зависимость превратится в открытую рану, которую она будет зализывать по ночам в пустой квартире, глядя на молчащий автоответчик. Дура, конечно, но кто из нас не был дурой в двадцать шесть. Квартира встретила Марису тишиной, той самой вязкой и густой, которая бывает только в три часа ночи, когда за окном даже машины перестают шуршать по асфальту. Она скинула туфли у порога, не глядя бросила сумку на стул и прошла на кухню босиком, чувствуя холодный пол под ступнями. В голове ещё гудело после репетиции, перед глазами стояли бесконечные стойки с костюмами, вспышки камер, чужие лица. Она налила себе воды из графина, выпила залпом, но легче не стало. Телефон на тумбочке в коридоре смотрел на неё, как немой укор, и Мариса знала, что снова проиграет. Она всегда проигрывала в такие ночи, когда усталость смешивалась с одиночеством и превращалась в какую-то липкую субстанцию, заполнявшую лёгкие. Мариса села на корточки перед тумбочкой, взяла трубку и начала набирать номер. Семь цифр. Она знала их наизусть, могла набрать с закрытыми глазами, хоть вверх ногами. Палец замер над последней кнопкой и завис в воздухе, будто наткнулся на невидимую стену. Шесть цифр из семи горели на дисплее стационарного телефона, и одна-единственная последняя отделяла её от его голоса. Она убрала палец и прикусила губу так сильно, что почувствовала вкус металла. Господи, это же просто звонок. Просто чёртов звонок. Но внутри всё скручивалось в тугой узел, потому что она помнила, как он ответил в прошлый раз. И в позапрошлый. И во все предыдущие разы за последние пять месяцев. «Я работаю», «я на студии», «давай завтра», «нет, сегодня не могу», «слишком много всего навалилось». Никогда грубо, никогда резко, Майкл вообще не умел быть грубым с ней, но от этого было только хуже. Лучше бы он послал её прямым текстом, чтобы она разозлилась, хлопнула трубкой и гордо ушла в закат, но он так не делал. Каждый его отказ звучал почти извиняющимся, почти нежным, и Мариса не могла на него злиться, она могла только сидеть на полу и ненавидеть себя за то, что не может перестать хотеть. Прошло пять месяцев с тех пор, как эти отказы начались, и она до сих пор не привыкла. До сих пор каждый раз чувствовала, как внутри что-то обрывается и падает в пустоту. Ей хотелось. Безумно, до дрожи в кончиках пальцев, до ноющей пустоты внизу живота, которая не имела ничего общего с физиологией. Дело было не в сексе, вернее, не только в нём. Она хотела его запаха, его тепла, его дыхания на своей шее, хотела лежать рядом и слушать, как он бормочет что-то о новой аранжировке, хотела чувствовать себя нужной. Мариса прижалась лбом к холодной трубке и закрыла глаза. В висках стучало. Если она позвонит и снова услышит «я работаю», то развалится на части прямо здесь, на полу в прихожей, и никто её не соберёт. Она прекрасно понимала, что новый альбом готовился с нечеловеческим напряжением, что он пропадал на студии сутками, что репетиции к предстоящим выступлениям выматывали его до состояния зомби, но понимание не помогало. Умом она всё знала, а тело и сердце отказывались слушать логику. Мариса смотрела на телефон, и в голове билась одна и та же мысль: если я ему нужна, он ответит, если не нужна, она перестанет звонить, но кто бы объяснил её пальцам, что такое сила воли. Рука соскользнула. Буквально физически соскользнула, будто кто-то толкнул её под локоть, и последняя цифра ушла в набор. Мариса выдохнула резко, как перед прыжком в ледяную воду. Гудки пошли долгие, тягучие, и каждый из них отдавался у неё в груди глухим ударом. Один, второй, третий, она уже хотела бросить трубку, но на седьмом гудке что-то щёлкнуло, и знакомый голос разрезал тишину. — Да? Голос был уставший, с лёгкой хрипотцой, и она сразу поняла, что он опять не спал, опять сидел над своими записями до рассвета. Мариса сглотнула и сказала первое, что пришло в голову, хотя в голове вообще не было ничего путного. — Ты занят? Тишина. Он молчал, и каждая секунда этого молчания была как маленькая смерть. Она слышала его дыхание и далёкий приглушённый фон, кажется, играла музыка, какой-то медленный трек с басовой линией, которую она не узнала. Мариса представила его там, в студии или в доме, склонившегося над микшерным пультом или просто сидящего на краю кресла с карандашом в зубах, и от этой картинки у неё заныло под рёбрами. — Работаю, — сказал Майкл. Одно слово. Не «прости», не «давай позже», не «я бы хотел, но». Просто «работаю». Мариса кивнула, хотя он не мог этого видеть, и скинула звонок. Не бросила трубку в сердцах, не хлопнула ею о рычаг, просто аккуратно нажала отбой и положила трубку обратно на базу. В комнате снова стало тихо, и эта тишина теперь была оглушительной. Она сидела на полу и смотрела в одну точку, чувствуя, как внутри разливается что-то холодное и пустое. Ни слёз, ни истерики, просто усталое оцепенение. Пять месяцев. Его отказы продолжались пять месяцев, и она не знала, сколько ещё выдержит. Нет, они спали за этот период. Она не была бы собой, если бы не вела внутреннюю бухгалтерию, считая каждую встречу, как голодный считает крошки. Пять раз за пять месяцев. Может, шесть, если считать тот короткий забег после репетиции в марте, когда он вдруг притянул её к себе в пустом коридоре и они едва успели закрыть дверь гримёрки. Это было горячо и быстро, она тогда подумала, что лёд тронулся, что всё возвращается на круги своя, но через два дня он снова сказал «работаю», и она поняла, что ничего не вернулось. Каждая их встреча теперь была как подачка, как случайный сбой в его графике, и Мариса, которая раньше чувствовала себя королевой, теперь чувствовала себя просительницей. Это унижало её сильнее, чем она готова была признать. Мариса встала с пола, потянулась, хрустнув шеей, и пошла на кухню. Открыла холодильник, посмотрела на одинокий йогурт и закрыла обратно. Есть не хотелось, спать не хотелось, хотелось только одного — чтобы он перестал быть таким занятым и снова стал тем, кто звонил ей после концерта. Она понимала всё разумом, но разум в такие моменты был плохим помощником. Понимала, что новый альбом требовал от него всего, что у него было, и даже больше. Понимала, что репетиции к концертам и предстоящим съёмкам выжимали из него последние соки, что он работал на пределе, что ему было не до неё. Но как он мог отказываться от её тела? От её губ? От возможности просто полежать рядом и забыть обо всём этом дерьме хотя бы на пару часов? Мариса не понимала. Ей казалось, что если бы она была на его месте, замученная работой и давлением, она бы только и делала, что бежала к любовнице при любой возможности. Но он так не делал, и это било по самооценке сильнее любых прямых оскорблений. Иногда ей хотелось спросить прямо: «Майкл, я тебе ещё нужна или это конец?» Но она боялась услышать ответ. Потому что если он скажет «конец», то конец наступит не только их интрижке, но и чему-то гораздо более важному внутри неё самой. Мариса не была готова к такому. Она лучше будет сидеть на полу, прикусывать губу и набирать шесть цифр из семи, пытаясь найти в себе силы не набрать последнюю. Лучше будет слушать долгие гудки и его короткое «работаю», чем не слышать его голоса вообще. И от этой мысли ей стало противно, потому что она всегда считала себя сильной женщиной, а оказалась классической дурой, которая не может бросить мужика. Хотя какой он ей мужик, он даже не её парень. Он просто человек, с которым она спит время от времени, человек, который когда-то сказал ей «просто захотел, чтобы ты была рядом», а теперь говорит «работаю». И она ничего не может с этим сделать, кроме как сидеть на кухне в три часа ночи и смотреть в стену. Гримёрка гудела, как улей перед грозой. Ассистенты носились туда-сюда с вешалками, кто-то кричал в рацию про задержку на площадке, визажист колдовал над лицом танцовщицы в углу, и воздух был пропитан смесью лака для волос, пара от утюга и чьего-то сладкого парфюма. Мариса стояла посреди этого хаоса, перекинув сантиметровую ленту через плечо, и ждала. На ней были её обычные рабочие джинсы, те самые, что обтягивали задницу ровно настолько, чтобы коллеги-мужчины иногда забывали, куда смотрели, и чёрная блузка с широкими рукавами, которая красиво открывала ключицы. На голове мальвинка, пара прядей выбилась и падала на лицо, пока она перебирала булавки в пальцах. Небольшие каблучки добавляли ей роста и уверенности, хотя сейчас её не хватало катастрофически. За десять минут до выхода на площадку Майкл вдруг решил, что манжеты его рубашки сидят неправильно. Не то чтобы они действительно сидели плохо, просто ему что-то взбрело в голову, какая-то деталь, которую никто, кроме него, не заметил бы и под лупой, но спорить было бессмысленно. Рик только вздохнул и кивнул Марисе, мол, давай, ты же знаешь, как он любит, когда всё идеально. Теперь она стояла вплотную к Майклу, распарывала манжету и переделывала её прямо на нём, потому что снимать рубашку целиком времени уже не было. Пальцы работали быстро и точно, она старалась не думать ни о чём, кроме шва и ткани, но его близость мешала сосредоточиться. От Майкла пахло свежим одеколоном и чем-то тёплым, его собственным запахом, который она узнала бы из тысячи, и Мариса стиснула зубы, прогоняя непрошеные воспоминания о том, как этот запах окутывал её в постели. Майкл стоял перед большим зеркалом в полный рост, расслабленный и царственный, как лев на отдыхе. Вокруг него крутились люди, кто-то поправлял воротник, кто-то что-то докладывал про сценарий съёмки, кто-то просто хотел быть рядом, и он принимал это как должное. Он разговаривал с режиссёром о чём-то техническом, кивал, иногда бросал короткие фразы через плечо, но при этом не забывал следить за руками Марисы в зеркале. Она чувствовала его взгляд, тяжёлый и долгий, и от этого её собственные пальцы становились неловкими, хотя обычно она могла работать с закрытыми глазами. Рядом пронеслась одна из танцовщиц, высокая девица с ногами от ушей и блестящими тенями на веках, вся такая сияющая и готовая к камере. Она коснулась его плеча легко и интимно, как трогают не начальника, а кого-то гораздо ближе, и Мариса заметила этот жест краем глаза. — Майкл, ты готов? Они ждут только тебя, — пропела танцовщица с улыбкой, явно наслаждаясь тем, что может к нему прикоснуться. Майкл улыбнулся ей в ответ, открыто и тепло, как улыбаются хорошему другу или кому-то, кого рады видеть. Он даже не дёрнулся, не отстранился, и от этой естественности Марисе стало совсем паршиво. Её рука дёрнулась, и булавка вошла глубже, чем нужно, царапнув подушечку пальца до крови. Мариса тихо выругалась сквозь зубы, но не стала отдёргивать руку, чтобы не запачкать его рубашку. — Осторожнее, — сказал Майкл, и это прозвучало не как упрёк, а скорее как забота, смешанная с лёгкой усмешкой. — Ничего, издержки профессии, — ответила Мариса, не поднимая глаз. Она прижала палец к ладони и продолжила закалывать манжету, хотя в ранке уже пульсировала боль. Майкл не отвёл взгляд. Она чувствовала, как он смотрит на неё, хотя вокруг было полно людей и любой мог заметить. В зеркале их лица оказались рядом, его тёмные глаза встретились с её, и Мариса на секунду забыла, что надо дышать. Когда она закончила и одёрнула рукав, проверяя, как легла строчка, Майкл сделал то, чего она совсем не ожидала. Медленно, незаметно для остальных, он провёл кончиками пальцев по её запястью, там, где под тонкой кожей бился пульс, и задержал руку ровно на долю секунды дольше, чем нужно. В его прикосновении не было ничего случайного, оно было намеренным и интимным, как поцелуй украдкой. Мариса замерла, чувствуя, как по руке пробегает тепло, и подняла на него глаза. — Всё? — спросил Майкл одними губами, и она не поняла, о костюме он или о чём-то совсем другом. — Всё, — выдохнула она. А потом его уже звали на площадку, режиссёр махал рукой, ассистенты засуетились, и Майкл ушёл, даже не обернувшись. Мариса осталась стоять перед зеркалом с каплей крови на пальце и глупым, совершенно неуместным желанием расплакаться. Она посмотрела на своё отражение, поправила выбившуюся прядь и сунула пораненный палец в рот, слизывая кровь. Вкус был металлический, как и всё в этом бизнесе, и она подумала, что пора бы уже привыкнуть. Но привыкнуть не получалось. Каждый раз, когда он так делал, она рассыпалась заново и собирала себя по кускам, как дура, которой в двадцать восемь лет положено быть умнее. Мариса вздохнула, заколола булавку обратно в подушечку на запястье и пошла искать Рика, потому что работа не ждала, даже если сердце колотилось где-то в горле. Вечер после съёмок тянулся медленно и пусто. Мариса скинула туфли, стащила с волос резинку, позволив прядям рассыпаться по плечам, и заварила себе чай, который так и не выпила. Она сидела на диване, поджав ноги, и бесцельно переключала каналы старенького телевизора, где мелькали новости, реклама и чьё-то ток-шоу с неестественно смеющейся аудиторией. Мысли всё ещё крутились вокруг сегодняшней гримёрки, его пальцев на её запястье, этой дурацкой царапины, которая уже перестала болеть, но продолжала напоминать о себе. Мариса заставила себя встать, вылила остывший чай в раковину и как раз думала, не лечь ли спать пораньше, когда в дверь позвонили. Она замерла с кружкой в руке, потому что никого не ждала, а незваные гости в одиннадцатом часу вечера обычно не предвещают ничего хорошего. Она подошла к двери, глянула в глазок и обомлела. На пороге стоял высокий парень в дурацкой бейсболке, надвинутой на лоб, тёмных очках и медицинской маске, скрывавшей половину лица. Вылитый грабитель из плохого фильма. Мариса усмехнулась и открыла дверь. — Серьёзно? Ты в этом по городу шёл? Тебя же первый коп остановит, решит, что ты банк собрался брать. Майкл стянул маску первым делом, стоило ему перешагнуть порог, и ухмыльнулся своей фирменной кривоватой ухмылкой, от которой у неё всегда подгибались колени. — Зато ни один фанат не узнал. Копы тоже. Считай, система работает. — Система работает, потому что ты похож на сумасшедшего, а их в Лос-Анджелесе не трогают из вежливости. Он фыркнул и повесил бейсболку на крючок рядом с её косухой, как делал это десятки раз до этого. Мариса проводила взглядом этот привычный жест и вдруг осознала, что он действительно ориентируется в её квартире как в своей собственной. Знал, где лежат запасные полотенца, знал, что кран в ванной надо поворачивать с особым усилием, знал, что она держит кофе в жестяной банке, а чай в стеклянной. От этой мысли стало тесно в груди. — Как съёмка закончилась? — спросил он, проходя на кухню и доставая стакан из шкафчика, даже не глядя. — Я сбежал, как только отсняли мою часть, а эти, кажется, ещё часа три с Тедди возились. — Нормально закончилась, — Мариса пожала плечами и облокотилась о дверной косяк, наблюдая за ним. — Рик сказал, материал годный, хотя в том дубле, где ты запнулся о провод, ты был особенно хорош. Майкл скривился и отпил воды. — Я не запнулся, это провод сам под ноги полез. — Конечно. Они болтали ещё несколько минут в том же духе, перебрасываясь ничего не значащими фразами о съёмках, о том, что кейтеринг опять привёз холодную пиццу, и о новой танцовщице, которая, кажется, путает право и лево. Это было так обыденно, так по-домашнему, что у Марисы защемило где-то под рёбрами. Она вдруг поняла, что вот этого ей и не хватало все эти пять месяцев — не секса, не страсти, а просто его присутствия на её кухне, его голоса. Потом разговор как-то сам собой угас, и они оба поняли, что кухня больше не то место, где им хочется находиться. Майкл поставил стакан на столешницу и посмотрел на неё долгим взглядом, тем самым, от которого у неё внутри всё переворачивалось. Он шагнул к ней, и она, не говоря ни слова, пошла в сторону спальни, чувствуя, как воздух между ними накаляется. В спальне было темно, только уличный фонарь бросал оранжевые полосы на кровать сквозь неплотно задёрнутые шторы. Майкл остановился напротив неё и вдруг взял её за руку, поднёс к глазам, рассматривая пораненный палец. — Как он? — спросил он тихо, и в голосе было что-то такое, от чего у Марисы защипало в носу. Она закатила глаза, хотя он, скорее всего, этого не увидел в полумраке. — Не отрубила же. Уколола и всё. Там даже крови толком не было. Майкл ничего не ответил, только поднёс её ладонь к губам и медленно, одну за другой, поцеловал подушечки пальцев, задерживаясь на каждом чуть дольше, чем требовала простая вежливость. Мариса почувствовала, как к горлу подступает комок, а глаза начинает щипать от подступающих слёз. Это был что-то похожее на нежность, которую она не заслужила и о которой не просила. Всё напряжение этого долбаного дня, всей этой долбаной недели, всех этих пяти месяцев скопилось где-то в груди и теперь грозило прорваться наружу. Она сдержалась, конечно, не заплакала, но моргнула несколько раз слишком быстро. Его свободная рука легла на её талию, прошлась вверх по позвоночнику, изучая каждый позвонок, как музыкант изучает клавиши перед тем, как начать играть. Мариса закрыла глаза и выдохнула, позволяя себе просто чувствовать. Пальцы Майкла добрались до затылка, слегка сжали волосы у корней, и от этого простого жеста по телу разлилось тепло. Он начал стаскивать блузу с её плеч, медленно, не срывая ткань, а позволяя ей соскользнуть вниз, задерживаясь на изгибах. Чёрное кружево, которое было под блузой, открылось его взгляду, и Мариса услышала, как изменилось его дыхание, стало глубже и тяжелее. Она знала этот контраст, дневная униформа строгого костюмера против ночного белья, которое она выбирала с мыслью о нём, даже когда злилась на него и обещала себе не звонить. Мариса потянулась к его ремню, пальцы ловко справились с пряжкой, и она уже собиралась расстегнуть молнию на джинсах, но Майкл вдруг остановил её руки, перехватил запястья и поднёс к своим губам. Он держал паузу, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде была та самая дразнящая искра, которую она ненавидела и обожала одновременно. Он всегда так делал, всегда растягивал момент, как будто проверял, насколько сильно она его хочет, и ответ всегда был один и тот же: до дрожи, до безумия, до полного исчезновения всего остального мира. — Ты когда-нибудь перестанешь меня мучить? — выдохнула Мариса, и её голос прозвучал хриплее, чем ей хотелось бы. — Нет, — ответил Майкл одними губами, и в этом коротком слове было столько обещания, что она чуть не застонала. Они наконец опустились на постель, и всё дальнейшее происходило в том особенном ритме, который был только у них. Майкл вошёл в неё медленно, задерживаясь на самой грани, растягивая каждую секунду до бесконечности, и их взгляды были прикованы друг к другу, как будто они оба боялись, что стоит моргнуть, и волшебство исчезнет. Мариса чувствовала его каждой клеточкой тела, каждым нервным окончанием, и ей казалось, что она растворяется в этом ощущении, теряет границы собственного тела. Через какое-то время он вдруг остановился и спросил, опаляя дыханием её губы: — Не хочешь быть сверху? Мариса просто кивнула, потому что слов не осталось, и они сменили позицию. Теперь она оказалась над ним, чувствуя его ещё глубже, и упёрлась ладонями в его грудь, ощущая, как сильно бьётся его сердце под рёбрами. Ладони Майкла легли на её ягодицы, он гладил её медленно, почти лениво, направляя её ритм и при этом не отбирая контроль. Мариса двигалась, закрыв глаза и запрокинув голову, и в этот момент она чувствовала себя не просто любовницей, не просто костюмером, а женщиной, которая нужна ему по-настоящему, хотя бы на эти несколько минут. Разрядка накатила одновременно, сметая всё на своём пути. Мариса беззвучно вздрогнула всем телом и рухнула на него, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Майкл тяжело дышал, его грудная клетка вздымалась под ней, и он уткнулся губами в её плечо, оставляя на коже лёгкий поцелуй. Несколько минут они лежали молча, и единственным звуком в комнате было их постепенно успокаивающееся дыхание. Пот границами на коже, влажные пряди волос, прилипшие к вискам, и тишина, которая была дороже любых разговоров. Майкл первый нарушил молчание, его губы всё ещё касались её плеча. — В душ хочешь? Мариса просто кивнула, потому что сил на слова не было. Он легко, как будто она ничего не весила, поднял её на руки и понёс в ванную, толкнув дверь плечом. Свет врубать не стали, хватило ночника из коридора. Майкл поставил её на прохладный кафель, потянулся к крану, выставляя нужную температуру с точностью человека, который проделывал это много раз, и Мариса подумала, что это самое интимное из всего, что между ними было: не секс, не признания, а то, как он знает, насколько горячую воду она любит. Пока вода нагревалась, он стоял рядом, положив руку ей на поясницу, и молчал, и Мариса молчала тоже, потому что всё, что можно было сказать, они уже сказали телами. Квартира Марисы наполнилась тем особенным шумом, который бывает, когда собираются старые друзья: смех, звон бокалов, обрывки споров о какой-то ерунде вроде лучшего бургера в городе. В гостиной горел тёплый свет торшера, на журнальном столике теснились бутылки вина и пива, тарелки с остывшей пиццей и миска с чипсами. Сама хозяйка лежала на диване, вытянув ноги и уложив голову на колени своей подруге Сью, которая лениво перебирала её волосы. В креслах напротив развалились двое приятелей, Маркус и Дерек, они как раз обсуждали какую-то идиотскую историю с работы, и Мариса слушала их вполуха, прикрыв глаза. Ей было нужно именно это: знакомые голоса, тепло, присутствие людей, которые ничего от неё не требуют. День сегодня выдался просто отвратительный. На съёмочной площадке всё пошло наперекосяк почти сразу. Майкл поругался с режиссёром, тем самым нервным коротышкой, который вечно пытался добавить в кадр побольше дыма и поменьше смысла. Джексон не кричал, он никогда не повышал голоса на людях, но его тон был ледяным, когда он произнёс: «Это абсолютно не то, что мы обсуждали. Я не буду это снимать». Режиссёр покраснел, начал оправдываться, но было уже поздно, атмосфера на площадке испортилась в хлам. А если уж режиссёр получил по шапке, то дальше по цепочке досталось всем. Рик, главный стилист, которому Майкл бросил один-единственный взгляд, способный заморозить воду, тут же вызверился на подчинённых. И конечно же, крайней оказалась Мариса, которой прилетело за какой-то несчастный шов на подкладке, на который никто бы никогда не обратил внимания. Рик орал шёпотом, что было даже хуже, чем если бы он просто кричал в голос, и Мариса стояла, сжимая зубы, пока внутри неё закипали слёзы. Она дотерпела до конца смены, а потом ушла в туалет и разревелась, уткнувшись лбом в холодную кафельную стену. Теперь, спустя несколько часов, она почти отпустила этот день, но осадок остался. Сью, чувствуя её состояние, не лезла с расспросами, просто гладила по голове, как кошку. Маркус рассказывал что-то смешное про своего босса, Дерек подливал ей вино, и Мариса наконец начала расслабляться, чувствуя, как напряжение уходит из плеч. На кухне зазвонил телефон, резко разрезав гул голосов. Мариса неохотно сползла с дивана, захватила бокал и побрела на кухню. Она уже догадывалась, кто это может быть в такое время, и оказалась права. — Да? — произнесла она, прислонившись бедром к столешнице и делая глоток вина. — Привет, — голос Майкла в трубке звучал устало, но мягко, без того ледяного оттенка, что был днём. — Не хочешь приехать ко мне на студию? Я тут засиделся с аранжировкой, мозги кипят. Соскучился. У Марисы внутри всё перевернулось. Она представила его там, в полумраке студии, в наушниках на шее, с карандашом за ухом, и её тело отозвалось мгновенно: да, чёрт возьми, да, она хотела приехать. Хотела, чтобы он развернул её к микшерному пульту, задрал юбку и взял сзади, жёстко и быстро, без лишних разговоров. Она хотела забыть этот дурацкий день, забыть Рика, забыть всё, растворившись в его запахе и его ритме. Но вместо этого из её губ вырвалось совсем другое. — Я с друзьями, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сегодня допоздна, так что не получится. В трубке повисла короткая пауза, а потом Майкл усмехнулся, и она буквально услышала улыбку в его голосе. — Тебя завтра ждать с похмелья на работе? Мариса прислонилась лбом к кухонному шкафчику и сама не сдержала усмешки. Конечно, он всё понимал. Понимал, что она не просто так сидит с друзьями, что ей нужно выпустить пар после сегодняшнего, и что работа, возможно, была тому причиной, но он не стал извиняться или оправдываться, просто спросил про завтра, и это было так в его духе. — Работай, Джексон, — ответила она, нарочно растягивая его фамилию, как делала всегда, когда хотела его подколоть. — Фанаты ждут альбома. И, не дожидаясь ответа, нажала отбой. Просто взяла и отключилась впервые за все эти два года. Мариса уставилась на телефон в своей руке, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Она не могла поверить, что только что сказала ему «нет». Осознание этого простого факта ударило в голову похлеще вина: она впервые отказала ему, а не он ей, и это было маленькой, но очень важной победой. Может быть, не победой даже, а напоминанием себе, что у неё есть своя жизнь, свои друзья, свои планы, в которые он не всегда вписывается. Мариса вернулась в гостиную с бокалом в руке и плюхнулась обратно на диван, заставив Сью чуть подвинуться. — Кто звонил? — лениво поинтересовалась подруга, даже не открывая глаз. — Да так, один настойчивый тип, — Мариса отпила ещё вина и усмехнулась собственным мыслям. — Кажется, я его только что отшила. — Ого, — Сью приоткрыла один глаз и уставилась на неё с интересом. — Тот самый загадочный мужик, о котором ты ни черта не рассказываешь? И как ощущения? Мариса помолчала, подбирая слово. Ощущения были странные: гордость пополам с пустотой, как будто она откусила кусок торта и поняла, что он без сахара. Ей хотелось к нему, врать было бессмысленно, но ещё сильнее ей хотелось хоть раз не быть предсказуемой, хоть раз заставить его задуматься, а не сорвётся ли с крючка. Она повертела бокал в пальцах и хмыкнула. — Странные. Но приятные. Давайте ещё по одной, за мою неожиданную силу воли. Дерек тут же потянулся к бутылке и разлил остатки красного по бокалам, а Маркус провозгласил тост за «независимых женщин, которые наконец-то научились говорить мужикам нет», и Мариса засмеялась в голос, хотя ей всё ещё было немного горько. Она пила вино, слушала треп друзей и думала о том, что завтра на работе ей придётся встретиться с Майклом взглядом. Съёмка закончилась в десятом часу вечера, вымотав всех до состояния выжатых лимонов. Семь часов непрерывной работы, бесконечные дубли, перестановки света, истерика режиссёра по поводу какой-то хромой тени в углу кадра и полная апатия команды к финалу. Мариса отпустила своих помощниц домой, потому что толку от них в таком состоянии всё равно не было, и осталась в гримёрке одна собирать материалы. Коробки с образцами ткани, пластиковые контейнеры с фурнитурой, мешочки с булавками, запасные пуговицы в пакетиках, катушки ниток всех мыслимых оттенков — всё это нужно было упаковать, подписать и отнести в машину, чтобы завтра с утра разбирать в основной мастерской. Она закатала рукава блузки, собрала волосы повыше и принялась за работу, наслаждаясь внезапной тишиной пустого павильона. Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда она пыталась закрыть особенно упрямую коробку, которая никак не хотела защёлкиваться. Мариса чертыхнулась, прижала трубку плечом к уху и услышала бодрый голос матери, звонившей откуда-то из солнечной Италии. Элен Столер, урождённая Элена Росси, в свои пятьдесят четыре наконец-то осуществила мечту всей жизни и отправилась в путешествие по стране предков. Судя по голосу, она была абсолютно счастлива, переполнена впечатлениями и готова делиться ими часами. Мариса, которая обожала мать, но знала, что разговор затянется, зажала трубку между ухом и плечом и продолжила возиться с коробками, вставляя «угу» и «надо же» в нужных местах. — Рим, Мариса, это просто сказка, ты себе не представляешь, — щебетала мать. — Колизей, фонтаны, собор Святого Петра, я там чуть не расплакалась, честное слово. А еда, боже мой, какая там еда. Я, кажется, набрала килограмма три, не меньше. И люди такие приветливые, особенно вот одна семья, с которой я познакомилась в траттории недалеко от пьяцца Навона. Они меня буквально удочерили, представляешь? — Мам, это здорово, я рада, что тебе там хорошо, — ответила Мариса, заклеивая коробку скотчем. — Ты там только не ешь всё подряд, у тебя желудок не железный. — Ой, да ладно тебе, я в отпуске. Так вот, об этой семье. Чудесные люди, такие тёплые, интеллигентные, и у них сын, тебя на годика два младше, симпатичный, не женат, представляешь, даже детей нет. Мариса замерла с рулоном скотча в руке и прикрыла глаза. Ну конечно. Она слишком хорошо знала этот тон. — Мам, — начала она медленно, — тебя вообще не смущает, что я в другой стране и мы с ним не знакомы? И он младше меня на два года? — На два года, подумаешь, — фыркнула Элен. — Зато не разведённый, без чужих детей за спиной и в приличной семье. Если ты так и будешь бегать только в своей работе, ты мне никогда не родишь внуков. А я уже не молодею, между прочим. Хочется понянчить, пока силы есть. — Мам, ну какая работа, я просто… — Вот именно, «просто», — перебила мать. — Ты всегда «просто». Просто занята, просто устала, просто не до того. А время идёт. Так что я взяла номер этого молодого человека, его зовут Маттео, кстати, красивое имя, и когда ты сможешь нормально поговорить, я дам тебе его контакты. Познакомитесь, пообщаетесь, вдруг что-то получится. Мариса вздохнула и поняла, что спорить с матерью, когда та в режиме «хочу внуков», абсолютно бесполезно. Этот поезд шёл без остановок, и лучше было просто уступить, чтобы не тратить нервы. — Хорошо, мама, — сказала она, смиряясь. — Я с ним познакомлюсь. Дай мне его номер, когда я не буду по локоть в коробках. — Вот и умница, — голос матери немедленно потеплел. — Я знала, что ты у меня разумная девочка. Ладно, расскажи мне лучше, как у тебя дела на работе, как там твой знаменитый босс? Мариса коротко рассказала о съёмках, опуская подробности истерики режиссёра и того, что босс заходил к ней вечером без предупреждения. Мать послушала, посетовала, что дочь слишком много работает, и наконец распрощалась, пообещав звонить чаще. Мариса положила трубку на базу, выдохнула и пару секунд просто стояла, глядя в стену. Маттео, значит. Итальянец на два года младше, который ждёт не дождётся её звонка. Ситуация была настолько глупой, что она бы рассмеялась, если бы не устала настолько. Она взвалила на себя самую большую коробку, придерживая её бедром, и направилась к выходу из гримёрки, планируя отнести всё в машину за один заход. Но у самой двери заметила движение и застыла. В коридоре, прислонившись плечом к дверному косяку, стоял Майкл. Он всё ещё был в сценическом образе, чёрная рубашка расстёгнута на пару пуговиц, волосы растрёпаны, но не гримёрами, а собственной усталой рукой. Под глазами залегли тени, но на губах играла та самая ленивая улыбка, от которой у Марисы всегда слабели колени. Было очевидно, что он подслушал как минимум часть разговора, и ни капли этого не стеснялся. — С кем это ты собралась знакомиться? — спросил Майкл, и его тон был скорее заинтригованным, чем ревнивым, хотя кто его разберёт. Мариса поправила коробку в руках и ответила прямо, не видя смысла юлить. — Мама нашла мне парня. Где-то в Риме. Зовут Маттео, на два года младше, ни разу не женат и, цитирую, срочно ждёт моего звонка. Майкл оттолкнулся от косяка и шагнул к ней, медленно сокращая расстояние. Его улыбка стала шире, но в глазах промелькнуло что-то, что Мариса не успела расшифровать. Он подошёл почти вплотную, и она оказалась зажата между ним и стопкой коробок, которые всё ещё придерживала у груди. От него пахло усталостью, съёмочной пылью и всё тем же одеколоном, который преследовал её во снах. — А тебе нужен разве парень? — спросил Майкл низким голосом, и Мариса почувствовала, как мурашки побежали по рукам, но не подала виду. Она вскинула бровь и постаралась придать лицу выражение лёгкого безразличия, хотя сердце уже колотилось где-то в районе горла. — Маме нужны внуки, — ответила она спокойно. — Я тоже не молодею, если ты не заметил. Семью всё-таки нужно заводить, вне зависимости от того, как сильно я погружена в работу. Он поджал губы и склонил голову чуть набок, рассматривая её так, будто видел впервые. Потом подался вперёд и провёл губами по её скуле, едва касаясь кожи, и от этого лёгкого движения у Марисы перехватило дыхание. — Уже и правда много времени прошло, как ты работаешь на меня, — прошептал Майкл ей в висок. — Думаю, тебе и правда нужна семья. Мариса вздохнула, и этот вздох получился тяжелее, чем она рассчитывала. Она пыталась не расстраиваться, честно пыталась, но его слова про «нужна семья» резанули глубже, чем она ожидала. Конечно, он даже не попытался сказать «может, не надо ни с кем знакомиться», даже не намекнул на что-то похожее на ревность, просто благословил её на поиски мужа и внуков для мамы, как старый друг семьи. Что ещё она ожидала от него? Признания в любви? Клятв верности? Она же не дура, она всё понимала про него и про их бесперспективную связь. Понимала головой, но сердце всё равно сжималось в комок, и игла входила всё глубже. — Спасибо за благословение, Джексон, — сказала она ровно, отстраняясь от него и протискиваясь с коробкой к выходу. — Пойду, а то Маттео заждался. Майкл не остановил её, только проводил взглядом и почему-то перестал улыбаться. Мариса этого уже не видела, она шагала по пустому коридору к парковке, стуча каблуками и мечтая только о том, чтобы скорее оказаться дома и ни о чём не думать. До начала концерта оставалось примерно сорок минут, и закулисье гудело тем особенным низким гулом, который всегда появляется перед большим шоу. Мариса уже проверила все костюмы, развесила их в правильном порядке за сценой, убедилась, что запасные пуговицы лежат в кармане, а нитки подобраны под каждый оттенок ткани. Майкл к этому моменту был полностью готов: причёска уложена волосок к волоску, макияж нанесён ровно настолько, чтобы лицо не блестело под софитами, и главный костюм сидел идеально. Он разминался в углу, делал свои обычные упражнения для голоса, и вокруг него уже вилось человек десять: организатор тура с планшетом, кто-то из звукоинженеров, ассистент, ещё какой-то мужик с рацией, и всем что-то от него было нужно. Майкл мило улыбался, кивал, отвечал короткими фразами и вообще выглядел так, будто у него в запасе целая вечность, хотя на самом деле счёт шёл на минуты. Мариса посмотрела на этот цирк, поняла, что её помощь пока не требуется, и решила воспользоваться моментом. Она накинула лёгкую куртку, потому что октябрьский вечер был прохладным, и вышла через служебный выход на улицу, где располагалась курилка. Там уже собралась небольшая компания: трое танцовщиц в разминочных костюмах, двое парней из танцевальной команды, которые о чём-то спорили вполголоса, пара гримёров и Рик, её начальник, который нервно мял в пальцах незажжённую сигарету. Мариса подошла к нему, щёлкнула зажигалкой и поднесла огонь к его сигарете, потом прикурила свою. — Ты чего такой зелёный? — спросила она, выпуская дым в тёмное небо. — Концерт ещё даже не начался. Рик затянулся и выдохнул, глядя куда-то в пространство перед собой. — Третий костюм, — сказал он обречённо. — Это переодевание во время концерта, у нас меньше двух минут, чтобы снять с него всё и надеть новое, а молния на брюках, я проверял, заедает через раз. — Я её смазала сегодня утром, — спокойно ответила Мариса. — И запасной комплект стоит за левой кулисой, так что даже если молния откажет, мы просто поменяем брюки целиком. — Да знаю я, что смазала, — Рик потёр переносицу свободной рукой, и она заметила, что у него действительно дрожат пальцы. — Просто мандраж. Всегда перед концертами мандраж, сколько лет работаю, а привыкнуть не могу. — Зато у тебя руки трясутся как у опытного хирурга, — усмехнулась Мариса. — Это профессионализм. — Иди ты, — беззлобно отозвался Рик и наконец улыбнулся. Остальные в курилке болтали о своём, кто-то рассказывал анекдот, танцовщицы обсуждали новую хореографию, и Мариса на несколько минут просто расслабилась, позволяя себе не думать ни о работе, ни о матери с её итальянским женихом, ни о том, что её собственное сердце делает каждый раз, когда она видит Майкла. Докурив, она затушила сигарету в пепельнице и пошла обратно в здание. Внутри было душно и шумно, звукоизоляция глушила гул собирающейся толпы, но вибрация от басов уже чувствовалась ногами через пол. Мариса решила заскочить в туалет, чтобы умыться и хоть немного освежиться перед тем, как начнётся основная гонка. Она толкнула дверь, вошла в пустое помещение, включила холодную воду и плеснула себе в лицо, чувствуя, как капли стекают по шее за воротник блузки. Холод немного привёл её в чувство, и она уже потянулась за бумажным полотенцем, когда дверь туалета резко распахнулась и кто-то буквально влетел внутрь. Мариса обернулась и застыла с полотенцем в руке. Перед ней стоял Майкл собственной персоной, в полном концертном облачении, запыхавшийся и явно довольный собой. Дверь за ним захлопнулась, отрезав шум коридора. — Ты что здесь делаешь? — вырвалось у неё, и она тут же добавила: — И почему ты бегаешь в костюме? Он же может порваться, Джексон, и мне придётся его зашивать. Майкл улыбнулся, сверкнув глазами, и сделал шаг к ней. — Ну и что? Порвётся — зашьёшь. Тогда нам снова придётся побыть рядом друг с другом. — Ты вообще нормальный? — Мариса хотела сказать это строго, но голос предательски дрогнул. — Я тебе костюм не для того готовила, чтобы ты в нём по туалетам бегал. Между прочим, до выхода полчаса. — Я еле оторвался ото всех, — объяснил он, пропуская её замечание мимо ушей. — Организаторы, танцоры, Рик с вечными вопросами, ещё какие-то люди с рациями. Думал, никогда не вырвусь. — Так может, не надо было вырываться? — спросила она, но её губы уже сами собой растянулись в усмешке. Вместо ответа Майкл приблизился к ней, и его руки легли ей на бёдра, нежно, но настойчиво. Тёплые ладони сквозь ткань юбки гладили её медленно, большими пальцами он выписывал маленькие круги, и у Марисы перехватило дыхание. Она упёрлась ладонями ему в грудь, чувствуя под пальцами плотную ткань концертного пиджака, и попыталась мягко отстранить его. — Майкл, послушай, ты уже накрашенный, у тебя причёска, на тебе костюм, который нельзя мять, не говоря уже обо всём остальном. Нельзя. Ты понимаешь это? — Мне пофиг на костюм, — сказал он низко, и его дыхание опалило ей висок. — Я хочу тебя. — А я не буду с тобой трахаться в таких условиях, — отрезала Мариса, хотя её тело говорило совершенно обратное. — Как бы я ни хотела, это просто неприемлемо. У тебя концерт через тридцать минут, а у меня работа. Он закатил глаза, но не отступил. Его рука скользнула вниз, под край её юбки, и пальцы прошлись по внутренней стороне бедра, легко, почти невесомо. Когда они добрались до трусиков и прошлись по ним, Мариса почувствовала, как сильно он хочет её: пальцы буквально дрожали, губы были приоткрыты, дыхание стало частым и неглубоким. Этот мужчина, который через полчаса выйдет на сцену перед двадцатью тысячами человек и будет управлять ими одним движением бровей, сейчас стоял перед ней и дрожал от желания. — Может, я хотя бы доставлю тебе удовольствие? — прошептал Майкл, и его пальцы скользнули под резинку трусиков, находя то, что искали. Мариса ничего не ответила, потому что слова застряли где-то в горле. Она только прижалась задницей к холодному кафелю раковины и закрыла глаза, чувствуя, как его фаланги входят в неё, как большой палец находит нужный ритм, и как весь остальной мир перестаёт существовать. Где-то далеко гудела толпа, кто-то пробегал по коридору, но здесь, в маленьком туалете за кулисами, были только его пальцы и холод кафеля за спиной. Съёмочная площадка напоминала раскалённую сковородку, забытую на плите. Софиты жарили так, что воздух дрожал и плавился, превращая песок под ногами в золотую пыль, которая набивалась в волосы, в складки одежды, в лёгкие. Декорации изображали не то пустыню, не то разрушенный храм, не то всё сразу, и повсюду сновали люди с кабелями, хлопушками и планшетами. Мариса стояла за мониторами, в тени осветительного оборудования, и в руках у неё был запасной кожаный ремень для брюк Майкла. Она держала его наготове уже битый час, потому что если оригинальный ремень лопнет или пряжка подведёт, каждая секунда простоя будет стоить бюджету больше, чем она зарабатывала за месяц. Такая уж у неё была работа — стоять и ждать катастрофы. Именно поэтому она видела всё. Как Наоми Кэмпбелл вышла на площадку, длинноногая, с безупречной осанкой и улыбкой, от которой у любого оператора чесались руки снимать. На ней было что-то струящееся и белое, и она двигалась так, будто гравитация для неё ничего не значила. Майкл встретил её у отметки для первого дубля, и они начали болтать ещё до того, как режиссёр дал команду. Мариса не слышала слов, да и не хотела слышать, но язык тела был громче любого микрофона. Вот Наоми запрокинула голову и рассмеялась, сверкнув зубами, и в этом смехе было что-то лёгкое, свободное, почти невесомое. А вот Майкл положил ладонь ей на талию — не по сценарию, потому что камеры ещё не включили, — и сказал что-то, отчего Наоми снова рассмеялась и игриво толкнула его в плечо. Их бёдра соприкоснулись в танцевальном движении, когда они начали отрабатывать хореографию, и это выглядело так естественно, так чертовски легко, что у Марисы внутри что-то оборвалось и полетело в пропасть. Дело было не в ревности к женщине. Наоми была красивая, конечно, и знаменитая, и всё такое, но Мариса видела рядом с Майклом десятки женщин и не парилась. Дело было в другом: с этой высокой блестящей моделью он был играючим, расслабленным, он подшучивал и получал удовольствие от момента, он не был тем уставшим мужчиной с тенями под глазами, который приходил к ней среди ночи и шептал «работаю». С Наоми он играл, а с Марисой он выживал, и эта разница ударила её под дых с такой силой, что перехватило дыхание. Камера подъехала ближе и взяла крупный план его руки на спине Наоми. Красивая рука, длинные пальцы, тот самый жест, который Мариса знала на себе, только сейчас он был лёгким, как прикосновение к чужой драгоценности. Ремень выпал из её пальцев. Просто выскользнул и с мягким стуком упал в песок, подняв крошечное облачко пыли. Мариса наклонилась поднять его, и в этот момент мир покачнулся, в глазах потемнело, будто кто-то выключил свет на долю секунды. Она не плакала. Вместо этого она задыхалась, стоя на корточках с ремнём в руке, и не могла заставить себя встать. Сердце колотилось где-то у горла, и каждый его удар отдавался в висках глухим набатом. Её тело среагировало раньше, чем разум успел принять решение. Мариса отступила на шаг назад, ещё на один, потом развернулась и пошла прочь, протискиваясь за осветительные приборы и мешки с песком. Она двигалась на автомате, не глядя по сторонам, и никто не обратил на неё внимания. Все были прикованы к кадру, к тому, как Майкл Джексон и Наоми Кэмпбелл творят магию в облаке золотой пыли. Режиссёр что-то кричал в мегафон, оператор крутил фокус, ассистенты замерли по краям площадки, и никто, абсолютно никто не заметил, как женщина с запасным ремнём в руке исчезла за металлическими фермами, сжимая в пальцах кожу так, что побелели костяшки. Мариса прислонилась спиной к холодной стойке, закрыла глаза и попыталась вспомнить, как дышать. Получалось плохо. Уголок главного стилиста представлял собой импровизированный командный пункт посреди всеобщего бардака: складной стол, заваленный образцами тканей, мотками тесьмы и разорванными эскизами, на которых кто-то уже успел поставить кружку с кофе. Сам Рик сидел на расшатанном стуле, опасно откинувшись назад, и прижимал к щеке свой вечный бумажный стаканчик, будто тот мог спасти его от приближающегося инфаркта. Ему было чуть за сорок, он носил очки в толстой оправе и обладал уникальной способностью выглядеть одновременно замученным и абсолютно невозмутимым. Когда Мариса подошла к столу, он даже не сразу поднял глаза, потому что пытался собрать воедино какой-то список, написанный на салфетке. — Рик, я сегодня уйду пораньше, — сказала она. Голос прозвучал ровно. Почти ровно. Мариса сама услышала эту крошечную трещинку в последнем слоге, но Рик был не из тех, кто станет допытываться. Он поднял глаза от салфетки, и за толстыми линзами мелькнуло что-то похожее на понимание. Рик никогда не лез с расспросами, и за это Мариса была ему благодарна больше, чем за все премии и похвалы вместе взятые. — Хорошо, — сказал он просто и отхлебнул кофе, даже не поморщившись, хотя кофе наверняка был уже ледяной. — Завтра в восемь. Не опаздывай, у нас примерка новых брюк для второго акта, а портной из ателье приедет к половине девятого и ждать не будет, ты же его знаешь. — Да, — ответила Мариса и не стала поправлять его. Не сказала, что завтра её здесь не будет. Не сказала, что не будет вообще никогда. Просто кивнула, развернулась и пошла к служебному выходу, чувствуя, как под каблуками похрустывает песок, занесённый с площадки чьими-то ботинками. Дверь за ней хлопнула с металлическим лязгом, отрезав всё: музыку, смех, команды режиссёра, гул голосов. Парковка встретила её тишиной и оранжевым заревом фонарей. Мариса села в машину, закрыла дверь и вдруг поняла, что не может вставить ключ в зажигание. Руки не тряслись, просто отказывались слушаться, будто принадлежали кому-то другому. Она бросила ключи на пассажирское сиденье и посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Зрелище было то ещё: бледное лицо, тени под глазами, тушь размазалась по нижнему веку, хотя она не помнила, чтобы плакала. Может, всё-таки плакала, просто не заметила. Под глазами залегли тёмные круги, и она подумала, что выглядит ровно на свои двадцать восемь лет, ни годом младше, а ещё выглядит как женщина, которая только что приняла самое важное решение в своей жизни. Она думала о его руках. О том, как эти руки касались её запястья там, в гримёрке, как большой палец прошёлся по вене, и она тогда подумала, что это самый интимный жест, который только возможен между двумя людьми. О том, как он целовал подушечки её пальцев после того дурацкого укола булавкой, и она едва не разревелась от нежности, которую он вкладывал в это простое движение. А потом она вспомнила, как эти же руки лежали на спине Наоми, легко и свободно, и как он улыбался ей той улыбкой, которой никогда не улыбался Марисе. Улыбкой без багажа, без двухлетней истории, без боли. Просто улыбкой. Игла входила всё глубже. Мариса чувствовала её почти физически, где-то под левым ребром, в том самом месте, которое врачи называют сердцем, но которое на самом деле гораздо сложнее. Только теперь боль была другой. Не сладкой и привычной, как наркотик, к которому ты привязался и уже не хочешь слезать, а резкой и холодной, как скальпель. Отрезвляющей. Она вдруг с кристальной ясностью поняла, что если останется, если завтра в восемь утра снова приедет на примерку и сделает вид, что ничего не случилось, то исчезнет совсем. Не умрёт, нет, просто перестанет существовать как отдельный человек. Станет функцией, винтиком, одной из тех женщин в его окружении, которые ждут звонка и довольствуются крохами. Она уже и так была этой женщиной, если честно, просто отказывалась себе в этом признаваться. Мариса потянулась к бардачку и открыла его. Внутри, среди старых чеков, забытой помады и руководства по эксплуатации, лежала кассета без коробки, просто чёрный пластиковый прямоугольник с наклейкой, на которой его почерком было выведено: «Послушай». Он дал ей эту запись год назад, ещё до того, как всё пошло под откос, до того, как отказы начали перевешивать согласия, до того, как «работаю» стало главным словом в их отношениях. Она тогда вставила кассету в магнитолу и слушала полночи, а наутро сказала ему, что вторая аранжировка лучше первой. Он согласился, и они ещё спорили о басовой линии, сидя на полу в его номере, и это был один из тех моментов, за которые она и держалась все эти два года. Она повертела кассету в пальцах, прочитала слово «Послушай» в десятый, наверное, раз, а потом аккуратно положила её обратно в бардачок. Может быть, когда-нибудь она сможет послушать эту запись без боли, но это будет точно не сегодня и не завтра. — Хватит, Мариса, — сказала она вслух, и голос в пустом салоне прозвучал глухо, но твёрдо. Она взяла ключи, вставила в замок зажигания и завела мотор. Двигатель заурчал ровно и спокойно, фары осветили бетонную стену парковки, и Мариса выехала со стоянки, не оглядываясь на павильон. Где-то там, за стенами, продолжалась съёмка, и Майкл, вероятно, даже не заметил, что её нет. Ну и чёрт с ним, подумала она и впервые за долгое время улыбнулась своей собственной улыбкой, а не той, которую она приберегала для него. Три дня спустя квартира Марисы выглядела так, будто из неё вынули душу. Голые стены, на которых остались только прямоугольники более светлой краски на тех местах, где раньше висели рамки с фотографиями. Пустые полки, с которых исчезли книги и мелкие безделушки, купленные на блошиных рынках в разных городах во время туров. Картонные коробки громоздились у стены, подписанные чёрным маркером: «Кухня», «Спальня», «Всякая хрень», «Не кантовать, серьёзно». Шторы были сняты, и теперь комнату заливал резкий солнечный свет, от которого не спрятаться и не скрыться. Мариса стояла посреди всего этого разора в старых джинсах и растянутой футболке, с волосами, закрученными в небрежный пучок на затылке, и в руках у неё была кружка с остывшим чаем. Она методично перебирала содержимое очередной коробки, решая, что поедет с ней в новую жизнь, а что отправится в мусорный мешок. Заявление об увольнении она отправила Рику по почте ещё два дня назад, вложив в конверт короткую записку с благодарностью за всё, чему он её научил, и без единого упоминания Майкла. Контракт с владельцем квартиры был расторгнут вчера утром, когда она встретилась с ним в маленькой кофейне на углу, подписала все бумаги и вернула ключи с лёгким чувством освобождения, смешанным с тошнотворной грустью. Она не убегала, убегать было бы слишком драматично и не в её стиле. Она просто оставляла всё это в прошлом, как оставляют надоевшее пальто в гардеробе ресторана, зная, что больше никогда за ним не вернутся. Это было холодное, взрослое решение, принятое не в истерике, а в тишине пустой квартиры, и от этого оно было только тяжелее. Телефон зазвонил ровно в тот момент, когда она пыталась запихнуть в коробку старый миксер, который непонятно зачем таскала с собой через три переезда. Звук разрезал тишину, и Мариса замерла на корточках, прижимая миксер к груди. Один гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Автоответчик на тумбочке щёлкнул, и она услышала свой собственный голос, записанный ещё в прошлом году, бодрый и беззаботный: «Вы позвонили Марисе, меня нет дома или я делаю вид, что меня нет. Оставьте сообщение после сигнала, и я, возможно, вам перезвоню. Возможно». Короткий сигнал, а потом тишина. Она знала, кто это, ещё до того, как он заговорил. Знала по тому, как замерло сердце, как напряглись плечи, как пересохло во рту. — Мариса, — голос Майкла прозвучал устало, с лёгкой хрипотцой и той особенной интонацией, которую она хорошо знала: так он говорил, когда был раздражён и пытался этого не показывать. — Ты где? Рик сказал, ты не вышла на работу. И не выходила уже три дня. Позвони мне. Пауза. Она слышала его дыхание в трубке и представляла, как он стоит где-то в студии или в спальне, прижимая телефон плечом к уху и хмуря брови. Ей показалось, что он хочет добавить что-то ещё, какое-то слово, которое могло бы всё изменить, но секунды шли, а в трубке было только молчание. Потом щелчок, и автоответчик отключился. Мариса медленно выпрямилась и поставила миксер обратно на пол. Солнечный луч падал на телефон, и пылинки танцевали в этом столбе света, как крошечные глупые мотыльки. Её рука сама потянулась к трубке, пальцы зависли в воздухе в нескольких сантиметрах от чёрного пластика. Она вспомнила всё разом: их первую ночь в Токио, когда он сказал «просто захотел, чтобы ты была рядом», и её дурацкое сердце растаяло, как масло на горячем тосте. Вспомнила все те разы, когда он шептал «не уходи», но никогда, ни разу за два года, не сказал «останься». Вспомнила его пальцы на спине Наоми и то, как легко он улыбался ей, пока Мариса задыхалась за осветительными приборами. Рука опустилась. Не шлёпнулась в отчаянии, не дрогнула в нерешительности, просто спокойно вернулась на место. Мариса не перезвонила. Вместо этого она подошла к коробке, на которой маркером было выведено «Спальня», и достала оттуда старый свитер, тот самый, в котором она когда-то сидела у него в номере и слушала его рассуждения о басовых партиях. Свитер всё ещё хранил слабый запах его одеколона, или ей это просто казалось. Она прижала его к лицу на секунду, вдохнула, а потом решительно запихнула в мусорный мешок. Следом полетели ещё какие-то мелочи, которые ассоциировались с ним: зажигалка, которую он забыл у неё год назад, программка концерта с его автографом, пара кассет с демо-записями. Не всё, нет, кое-что она оставила, потому что не была мазохисткой, но и святошей, которая прощает и хранит каждую крошку, тоже не была. Она обвела взглядом пустую квартиру и вдруг поймала себя на том, что улыбается. С горьким облегчением, как человек, который наконец выдернул занозу, сидевшую под кожей два года. — Старею, — пробормотала она вслух и заклеила последнюю коробку.

***

Sydney Rose — «We Hug Now»

Adele — «Someone Like You»

Милан в середине июля был душным и золотым. Солнце плавило черепичные крыши, уличные музыканты на площади Дуомо играли что-то весёлое, а в переулках пахло свежей пастой и нагретым камнем. Майкл прилетел сюда за три дня до концерта, чтобы успеть всё проверить лично, и теперь стоял посреди новой гримёрки, которая оказалась раза в два больше предыдущей. Директор тура, суетливый мужчина с вечно потеющими висками, только что закончил докладывать о том, как они договорились с местными организаторами, чтобы костюмы разместили в помещении попросторнее, потому что в старом крыле не хватало места для всей команды стилистов. Майкл слушал вполуха, кивал и разминал шею, которая затекла после перелёта. Рик, всё такой же невозмутимый, хотя седины в висках прибавилось, уже колдовал над вешалками, раскладывая концертные костюмы в том порядке, который был выверен годами практики. Он лично проверял каждый шов, каждую пуговицу, каждую молнию, и Майкл знал, что если Рик что-то проверяет, значит, можно не беспокоиться. Сам он как раз переодевался после саунд-чека, когда в дверь постучали. Сначала негромко, потом чуть настойчивее. В проёме появилась пожилая итальянка, невысокая и улыбчивая, с пышными тёмными волосами, тронутыми благородной проседью, и в элегантном светлом костюме, который сидел на ней с той естественной непринуждённостью, что свойственна только европейским женщинам за пятьдесят. У неё была тёплая улыбка и цепкий взгляд человека, который привык контролировать всё вокруг, не подавая виду. Она представилась синьорой Росси, менеджером площадки, и засыпала Рика вопросами о том, нравится ли им новое помещение, достаточно ли вешалок, работает ли кондиционер и не нужно ли принести ещё воды. Рик, который понимал итальянский через пень-колоду, отвечал на смеси английского и отчаянной жестикуляции, и Майкл, глядя на эту сцену, чуть заметно улыбнулся. А потом за спиной синьоры Росси появилась она. Мариса вошла в гримёрку легко и остановилась чуть позади пожилой женщины, давая Рику время переварить её появление. На ней были свободные светлые брюки и простая белая блузка, волосы отросли и теперь мягкими волнами спускались ниже плеч, и вся она стала какой-то более округлой, более женственной, более зрелой, что ли. Тридцать четыре года сидели на ней идеально, как хорошо подогнанное платье. Глаза, те самые ореховые глаза, которые Майкл помнил слишком отчётливо, остались прежними, но теперь в них не было ни затравленности, ни усталости, ни того лихорадочного блеска, который он привык видеть в последние месяцы её работы. Она выглядела спокойной. По-настоящему спокойной. Рик замер с костюмом в руках и открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл и выдал что-то среднее между «ни хрена себе» и «ты как здесь», хотя прозвучало это скорее как сдавленный смешок. — Мариса? Господи, ты? — он шагнул к ней, забыв про костюм, и она рассмеялась негромко и тепло, позволяя ему заключить себя в короткие, но крепкие объятия. — Я, Рик. Не урони пиджак, он дорогой. — Да к чёрту пиджак, — отмахнулся Рик, отстраняясь и разглядывая её с ног до головы. — Ты как здесь вообще? Выглядишь отлично, кстати. — Работаю, — ответила она с улыбкой. — Синьора Росси — моя начальница, если можно так выразиться. Я у неё уже три года, веду проекты по организации концертов на этой площадке. Когда узнала, что вы приезжаете, решила зайти поздороваться. Пока они с Риком обменивались новостями, Майкл стоял чуть поодаль и просто смотрел. Он не ожидал увидеть её здесь, в Милане, спустя шесть лет после того, как она исчезла без единого звонка. Его взгляд скользнул по её лицу, по плавному изгибу шеи, по рукам, которые когда-то поправляли ему манжеты и закалывали булавки, и он заметил тонкое кольцо на безымянном пальце. Простое, золотое, без камней. Мариса перехватила его взгляд, но ничего не сказала, только чуть приподняла бровь. Майкл шагнул ближе. Он не бросился обниматься, не стал задавать глупых вопросов вроде «как ты жила все эти годы», потому что ответ был написан на ней крупными буквами. Хорошо она жила. Прекрасно, судя по всему. Он просто подошёл и остановился в шаге от неё, и воздух между ними стал плотным, почти осязаемым. — Мариса, — произнёс он, и это прозвучало не как вопрос и не как приветствие, а как констатация факта. Ты здесь. Ты жива. Ты другая. — Майкл, — ответила она ровно, кивнув ему так, как кивают старому знакомому, с которым когда-то было много всего, но это осталось в другой жизни. Рик, почувствовав, что атмосфера становится слишком интимной для его присутствия, тактично отошёл к вешалкам, а синьора Росси, которая вообще не понимала подоплёки происходящего, продолжала щебетать о том, что в Милане сегодня будет дождь, но к вечеру распогодится. Мариса стояла напротив Майкла, и между ними было метровое расстояние и шесть лет, которые ни один из них не собирался преодолевать первым. Она первая нарушила эту тишину, обратившись к нему с лёгкой улыбкой, профессиональной, но не холодной. — Я слышала новый альбом. Кровь на танцполе — это сильно. Не думала, что ты можешь быть ещё злее, чем на Dangerous, но ты меня удивил. — Ты же знаешь, я люблю удивлять, — отозвался Майкл, и уголок его губ дрогнул. — Да, я помню, — сказала Мариса, и в её голосе промелькнуло что-то тёплое, почти ностальгическое, но она быстро погасила это мерцание и повернулась к Рику. — Ладно, не буду вам мешать. У вас завтра большое шоу. Рик, если что-то понадобится, я в соседнем крыле, спроси синьору Росси, она меня найдёт. Была рада вас повидать. Она кивнула ещё раз, теперь уже обоим сразу, и вышла из гримёрки, оставив за собой шлейф лёгкого цветочного парфюма и ощущение недосказанности, которое повисло в воздухе, как пыль после урагана. День концерта с самого утра шёл наперекосяк, как будто кто-то проклял эту площадку. Сначала барахлил звук на саундчеке, потом выяснилось, что один из задников сцены установили с перекосом, и его пришлось перевешивать заново, а теперь, за сорок минут до выхода, когда Майкл уже сидел в кресле перед зеркалом и два визажиста колдовали над его лицом, в гримёрку ворвался Рик с таким лицом, будто увидел призрак, налогового инспектора и своего бывшего бойфренда одновременно. В руках у него был концертный пиджак, тот самый, расшитый серебряной нитью, и по шву на спине зияла дыра длиной сантиметров десять, будто ткань просто взяла и сдалась. — Этого не может быть, — повторял Рик, расхаживая по гримёрке и размахивая пиджаком. — Этого просто, мать его, не может быть. Я лично проверял его вчера. Я лично, своими руками, каждую чёртову ниточку, каждый шов проверил. Он был целый, целый, Майкл, ты понимаешь? А теперь дыра. Дыра, блядь. Майкл, которому в этот момент визажистка подводила глаза, не мог пошевелиться и только скосил взгляд на пиджак. Выглядел тот и правда паршиво. Ткань разошлась аккурат по центральному шву, и зашить это за оставшиеся минуты было физически невозможно, нужна была либо машинка, либо золотые руки, либо магия. Рик, кажется, склонялся к магии, потому что продолжал материться и поминать всех святых вперемешку с производственными терминами. — Так, всё, — вдруг выпалил он и, не объясняя ничего, вылетел из гримёрки, оставив пиджак висеть на спинке стула. Визажисты переглянулись, но ничего не сказали. Майкл закрыл глаза и попытался не думать о том, что запасной пиджак лежит в другом крыле здания, а до выхода остаётся тридцать пять минут. Рик отсутствовал, наверное, минут семь, которые показались вечностью. Когда дверь снова распахнулась, он влетел первым, но теперь выражение его лица было другим, почти торжествующим, как у фокусника, который только что вытащил кролика из шляпы. За ним в гримёрку вошла Мариса, спокойная и сосредоточенная, и вела она за руку маленькую девочку. Майкл бросил взгляд на Марису, потом перевёл его на ребёнка и снова вернулся к женщине. Девочка была копией матери, те же тёмные волосы, те же выразительные глаза, тот же мягкий изгиб бровей. На вид ей было около двух лет, у неё были смешные хвостики по бокам, перевязанные белыми резинками, и одета она была в крошечные джинсики и розовую футболку с каким-то мультяшным персонажем. Майкл моргнул, ещё раз посмотрел на маленькую копию Марисы и вдруг понял, что непроизвольно улыбается, хотя ситуация была совершенно не располагающая. Мариса тем временем уже взяла пиджак в руки, оценила масштаб бедствия и повернулась к нему. — Надень, — сказала она будничным тоном. — Мне нужно видеть, как он сидит на тебе, чтобы понять, насколько сильно шов тянет при движении. Майкл послушно поднялся с кресла и позволил ей накинуть пиджак на плечи. Её пальцы пробежались по шву, она слегка нахмурилась и кивнула каким-то своим мыслям. Потом Мариса сняла пиджак, расстелила его на столе и достала из сумки, висевшей у неё на плече, небольшой несессер. Внутри обнаружился миниатюрный набор портновских инструментов, который она явно таскала с собой по привычке много лет. Мариса вдела нитку в иголку одним плавным движением, даже не глядя, и принялась за работу. Пока визажисты заканчивали последние штрихи, Мариса опустилась на корточки перед дочкой. — Солнышко, посиди здесь минутку, хорошо? Маме нужно помочь дяде Майклу. Девочка кивнула с серьёзным видом, и Мариса подвела её к маленькому стульчику в углу, куда обычно никто не садился. Малышка забралась на него с некоторым усилием, устроилась поудобнее и принялась болтать ножками в такт какой-то своей внутренней музыке. Хвостики смешно подпрыгивали при каждом движении, и Майкл поймал себя на том, что наблюдает за ней краем глаза, пока Мариса колдовала над пиджаком. Она работала быстро и точно, так же как когда-то в его гримёрках в разных городах мира. Стежки ложились ровно, нитка идеально подходила по цвету, и через пять минут пиджак выглядел так, будто никакой дыры никогда и не было. Мариса откусила нитку зубами, пригладила шов и протянула пиджак Майклу. — Готово. Носи аккуратнее. — Спасибо, — сказал он, и это короткое слово прозвучало весомее, чем обычно. Визажисты, закончив работу, быстро собрали свои кисти и выскользнули за дверь, оставив их втроём. Майкл не заметил, когда именно они ушли, но теперь в гримёрке были только он, Мариса и её дочка, которая всё так же сидела на стульчике и болтала ножками. Тишина повисла не тягостная, а какая-то умиротворённая, наполненная невысказанным. — Как её зовут? — спросил Майкл, кивнув в сторону девочки. — Глория, — ответила Мариса, и в её голосе прозвучала такая нежность, какой он никогда раньше не слышал. Майкл посмотрел на неё, прямо в ореховые глаза, которые больше не были ни затравленными, ни усталыми. Они светились спокойствием и теплом. Он вспомнил тот разговор в коридоре, когда она сказала ему про маминого итальянца, про то, что нужно заводить семью, и как он тогда поцеловал её в скулу и сказал «тебе и правда нужна семья». Шесть лет прошло, а Майкл помнил это так ясно, будто это случилось вчера. — Я же говорил тебе, что тебе нужна семья, — произнёс он негромко. Мариса улыбнулась уголками губ, и в этой улыбке не было ни обиды, ни горечи. — Да, ты был прав. Теперь я счастлива. Майкл просто кивнул. Он не стал спрашивать, кто её муж, где они живут и как сложилась её жизнь. Это было неважно. Важно было то, что она стояла перед ним, живая, целая, счастливая, и рядом с ней сидела маленькая Глория, которая наконец перестала болтать ножками и теперь с любопытством разглядывала его своими огромными глазами, такими же, как у матери. Майкл посмотрел на девочку, и та вдруг улыбнулась ему, широко и открыто, как улыбаются дети, ещё не научившиеся бояться чужих. — Привет, — сказала Глория и захихикала, будто только что сделала что-то ужасно смешное. Майкл рассмеялся, коротко и легко. Перевёл взгляд с девочки на Марису и увидел, что она наблюдает за ними, прислонившись плечом к дверному косяку, и в её глазах было что-то тёплое и немного грустное, как бывает у людей, которые вспоминают прошлое без желания в него вернуться. Он вдруг понял, что не хочет, чтобы она уходила прямо сейчас, не сказав того, что он не говорил ей никогда, потому что не умел, потому что не считал нужным, потому что думал, что она и так всё понимает. Но теперь, спустя шесть лет, слова наконец нашлись. — Я рад, Мариса, — сказал он, и голос прозвучал глухо, но искренне. — Правда рад, что у тебя всё получилось. В лучшую сторону. Она чуть склонила голову набок, и тень улыбки пробежала по её губам. Не стала спрашивать, что именно он имеет в виду под «в лучшую сторону», потому что ответ был очевиден: она стояла перед ним не сломленная, не затравленная, а цельная и настоящая, какой он её никогда не видел за те два года, что они провели вместе. За те два года, что она провела в ожидании. — За тебя я тоже рада, — ответила Мариса спокойно. — Слышала, у тебя недавно родился сын. Принц, кажется? Майкл кивнул. Он не стал уточнять, откуда она знает имя, потому что это знали все, кто читал газеты, а она, судя по всему, следила за его жизнью хотя бы краем глаза. Эта мысль не польстила ему и не задела, просто прошла где-то на периферии сознания. Он посмотрел ей прямо в глаза и сказал то, что должен был сказать, возможно, ещё тогда, в 91-м, когда она стояла перед ним с коробками и говорила о мамином итальянце, а он целовал её в скулу и отпускал, даже не попытавшись удержать. — Я не смог бы дать тебе спокойствия, — произнёс Майкл медленно, взвешивая каждое слово. — Надеюсь, ты это знаешь. Мариса глубоко вздохнула, и её плечи чуть приподнялись и опустились. Она не стала отводить взгляд, не стала прятаться за вежливой улыбкой или дежурной фразой. Её дочь в углу всё ещё играла со своими пальчиками, что-то тихо лопоча себе под нос и совершенно не обращая внимания на двух взрослых, которые говорили о вещах слишком серьёзных для гримёрки. — Мне не нужно было спокойствие, — сказала она, и голос у неё был ровный, но не холодный, а какой-то устоявшийся, как хорошее вино. — Мне нужна была любовь только для меня. Вот этого ты не мог мне дать. А со спокойствием мы бы разобрались. Я бы разобралась. Майкл просто кивнул. Он не стал спорить, потому что она была права, и он знал это. Знал тогда, знал сейчас. Знал всегда. Он мог дать ей ночи, прикосновения, разговоры до рассвета, мог дать ей своё уставшее тело и свои нервы, свою музыку и своё молчание, но не мог дать того единственного, что ей было нужно: любви, которая принадлежала бы только ей, а не делилась между ней, сценой, миллионами поклонников и вечным гулом в голове. У него не было такой любви, он не умел её производить. В коридоре раздались шаги, и чей-то голос, кажется, директора тура, позвал его по имени. Сначала негромко, потом настойчивее. Майкл услышал, но не двинулся с места. Мариса мягко положила ладонь на его плечо, и это прикосновение было лёгким, почти невесомым, как те, что она когда-то оставляла на его запястье, поправляя манжеты. — Тебе пора идти, — сказала она. — А мы с Глорией пойдём найдём её папу. Он, наверное, уже заждался. Майкл улыбнулся, коротко и мягко, а потом, не сдерживая себя, шагнул к ней и обнял. Обнял крепко, как обнимают того, кого не видели целую жизнь и, возможно, никогда больше не увидят. Его руки сомкнулись у неё на спине, и он уткнулся лицом в изгиб её шеи, вдыхая знакомый цветочный аромат, который она не поменяла за все эти годы. Она пахла так же, как тогда, в номере отеля, как в гримёрке после съёмок, как в её лос-анджелесской квартире, когда он приходил без предупреждения. Запах не изменился, изменилось всё остальное. Мариса ответила на объятие, но не вцепилась в него, не прижалась отчаянно, просто позволила этому моменту случиться и длиться ровно столько, сколько нужно. Потом она мягко отстранилась, поправила блузку и повернулась к дочке. — Глория, скажи «пока» дяде Майклу, он идёт петь. Девочка подняла глаза от своих пальчиков, помахала ручкой и снова захихикала, будто прощание со знаменитостью было для неё самым обычным делом. Майкл усмехнулся, покачал головой и вышел из гримёрки. В коридоре его уже поджидал директор с планшетом наперевес и Рик с запасным ремнём в руках, и оба выглядели так, будто вот-вот начнут дымиться от напряжения. Но Майкл не обратил на них внимания. Он шёл по коридору к сцене, и внутри у него было странное чувство, не грусть и не облегчение, а что-то среднее, что-то похожее на тишину после долгой музыки. Игла была вынута давным-давно, он только сейчас это осознал по-настоящему, и шрам наконец перестал болеть.