Цвет власти и форма доверия

I

Всё началось с того проклятого мундира. Он висел в шкафу, пах нафталином и призраками прошлого. Я чувствовал себя несколько нелепо, надевая его на торжественный приём. Старый солдат, играющий в былые заслуги. Боль и гордость, смешавшиеся с кровью, потом и слезами. Ад, пройденный несколько лет назад, сделал из меня человека, которого я теперь каждый день видел в зеркале — усталого врача с ранними морщинами, прихрамывающего, но сохранившего военную выправку. Вопреки всем ожиданиям, форма пришлась впору. Несмотря на первоначальную неловкость, я улыбнулся и приосанился, разглядывая своё отражение. Алый парадный мундир сидел безупречно, подчёркивая разницу между шириной плеч и узкой талией, которую обычно скрывали мои повседневные пиджаки. В тёмно-синих брюках с багровыми лампасами я казался выше, чем был на самом деле. Я вдруг вспомнил, как в былые времена Майк Стемфорд, сам будучи тучным парнем, оценил однажды мой новый костюм. Он хлопнул меня по плечу и сказал: — Уотсон, да ваша стать — приговор для всех девушек в радиусе трёх миль. Стоит вам появиться так в обществе, за вами выстроится очередь из невест. Право, не знаю, какой отчаянной храбрости будет та девушка, которая сможет затмить всех остальных, но даю слово — такая непременно найдётся. Я тогда лишь отмахнулся, смущённый подобными пророчествами, покуда никогда не был человеком, способным вскружить голову, а тем более умышленно воспользоваться женским расположением. Но в словах его крылась непреложная истина. То были молодые годы нашей совместной работы и я не успел познать буйства юношеских романов и попыток связать с кем-нибудь свою жизнь. Все мосты, возведённые в будущее, разрушились, когда я был ранен. Согласно моим мыслям, взгляд нехотя зацепился за Афганскую медаль с планкой «Майванд». Тихое, но красноречивое напоминание о проявленной стойкости. Золочёные пуговицы с гербом полка сверкали на свету, вороша память, поднимая из её глубин то, что некогда объединяло меня с мужественными однополчанами. Увы, не все из них дожили до сего дня. Мы не раз произнесём их имена на приёме, кто-то скорбно опустит взгляд, вспоминая светлое лицо и навсегда юный голос своего товарища, кто-то отойдёт в сторону, чтобы в тени колонны утереть скупую слезу. Наша скромная дань уважения и вместе с тем — тяжкий крест, который мы продолжаем нести, выбравшись из этого ада. Качнув головой, я взглянул на своё лицо в отражении: поджатые губы и хмурые брови. Нет, так не пойдёт. Глубоко вздохнув, я усмирил внутреннюю тревогу от предстоящей встречи. Ещё раз бегло оценив свой внешний вид, я посчитал его вполне достойным, и подходящим и вышел из комнаты. В гостиной меня ждал Холмс, облачённый в свой лучший фрак. Я бы соврал, сказав, что не удивился его согласию составить мне компанию на этот вечер. Мой друг никогда не был приверженцем светских бесед и ностальгии по ушедшим временам, тем более, в кругу военных, с которыми, казалось, ему нечего обсуждать. Я не выразил сомнений насчёт его решения, боясь спугнуть энтузиазм. Он мог передумать и отказаться в любой момент, и я не был бы за это в обиде. Но вот, детектив, стоящий у камина, обернулся на звук моих шагов. Улыбка, которой я был награждён в первые секунды, быстро пропала с его лица. Смутившись, я тут же принялся искать причину такой резкой смены эмоций, оглядывая брюки и мундир. Я хмыкнул от возникшей неловкости и вопросительно пожал плечами, требуя хоть какого-то комментария. Холмс же замер всем своим существом, рот его был слегка приоткрыт, а сигара медленно тлела в пальцах. И я поймал его взгляд. Боже правый, но то был не взор детектива, анализирующего новые детали. Как бы стыдно ни было проводить эту аналогию, но это был взгляд голодного человека на пиршестве. Он скользнул от моего лица к алому сукну и золотым позументам с такой неприкрытой жаждой, что у меня самого перехватило дыхание. Я заметил, как тонкие нервные пальцы Холмса сильнее сжали сигару, как он сглотнул, как над белым воротником дёрнулся острый кадык. В тот момент он не был гениальным мыслителем. Он был простым мужчиной. И я был мужчиной, на которого он смотрел. Четыре года недосказанностей вдруг выстроились в чёткую линию, как по приказу, словно солдаты на построении. Мне доводилось видеть Холмса таким всего несколько раз. Короткие мгновения, которые я запомнил надолго. В один из обычных дней я вновь застал его в наркотическом опьянении. Все мои уговоры, объяснения и переживания оказались для него пустым звуком. Я не держал гнева, и без согласия детектива вышел в гостиную с аптечкой и капельницей, желая отрезвить друга. Какое-то время Холмс мне не давался, выставлял руки и пытался найти отговорки, ровно до того момента, пока мой голос не обрёл приказную интонацию. И тогда я поймал на себе этот взгляд: сперва растерянный, затем — повинующийся. Словно в один миг с него спала маска надменности и непоколебимости, разрушилась вся прежняя защита. Как и теперь, в гостиной. Но теперь говорил не я — это за меня делала парадная форма. Разом всплыли в воспоминаниях колкие завуалированные комплименты от Холмса, которые я принимал за дружеские шутки. Напомнила о себе и привычка детектива подолгу смотреть на меня, когда он считает, что я этого не замечаю. Дополнили картину его раздражение и замкнутость в былые времена, когда мне ещё хватало смелости рассказывать о своих свиданиях. Разрозненные факты стали видеться ясно. Всё это не было игрой. За долгие секунды молчания, показавшиеся мне несколькими часами, под пламенеющим взором Холмса во мне что-то щёлкнуло. Ледяной водой обрушилась на голову единственная мысль — я устал. Чертовски устал от привычных двусмысленностей и ловких пантомим. Всё это мне не показалось. И если Холмс хочет смотреть на меня, пусть получит настоящее зрелище. Если Холмс хочет меня — пусть возьмёт. Но на моих условиях. — Всё в порядке? — спросил я, нарушая тишину. — Не передумали? Детектив, погружённый в транс, едва заметно вздрогнул. Крупные хлопья пепла упали с сигары на ковёр. — Нет, что вы, — уголки его губ дрогнули на мгновение, изображая учтивую улыбку. — Всё же, я дал слово пойти с вами на это мероприятие. Нет никаких причин нарушать данное обещание. И… должен сказать, вы выглядите потрясающе, Уотсон. Холмс выдержал паузу, улавливая каждую эмоцию на моём лице. Я несколько опешил, услышав этот комплимент после всех волнующих осознаний, снизошедших на меня минутой ранее. — Я имел в виду… этот цвет вам к лицу, — словно оправдываясь, добавил он. «Конечно. Именно это вы и имели в виду» — усмехнулся я про себя, сохраняя внешнее спокойствие. Мне тоже захотелось сказать, что во фраке Холмс выглядит до невозможности утончённо, но я только молча кивнул и последовал к выходу. Детектив, наспех затушив сигару, отправился следом за мной. В кэб я садился, почти физически ощущая, как взгляд друга прожигает алое сукно мундира на спине, стремясь глубоко внутрь. Самодовольная (и в какой-то степени мечтательная) ухмылка не оставляла меня всю дорогу до места назначения. Холмс вёл себя вполне привычно, отстранённо смотря куда-то в сторону. Он даже не пытался заговорить, и я знал, что причина тому — невольное смущение. Не каждый день мне доводилось видеть робкий румянец на его щеках. В груди постепенно разгоралось будоражащее чувство. Мысль о том, что реакция детектива — не мимолётное помутнение рассудка, пробуждала во мне уверенность, что вскоре мне удастся пробить этот латный доспех беспристрастия. Пожалуй, лучше, чем в военных сражениях, я разбирался в сердечных баталиях. Мне отчаянно хотелось выпить бокал вина не только за годовщину битвы при Майванде, но и за своё личное, новое вторжение на неизведанную доселе территорию. И если после первой войны я был комиссован, то в перспективном нашествии готов был сражаться до последнего. Что будет правильнее — до победного.

II

Зал Офицерского собрания сиял огнями массивных хрустальных люстр. Воздух был густ от пряного запаха табака, полированного дерева и паркетного воска. Стены украшены портретами полководцев и трофейными знамёнами. Гул низких баритонов, привыкших к командам, наполнял пространство до самых высоких лепных потолков. Публика собралась соответствующая: мужчины, все как один одетые в парадную форму и фраки, с сединой на висках. Иные — с шрамами на лице и протезами конечностей. Пышные дамские платья, изредка мелькающие среди строгих фигур, были точно нежные цветы, проросшие на выжженой и вытоптанной земле. Едва мы переступили порог и успели осмотреться, нам навстречу устремился коренастый подвижный мужчина. Я узнал его горящие глаза и ироничную улыбку. Капитан, а ныне — майор Седрик Эштон, один из самых талантливых и бесшабашных хирургов в нашем полку. Именно он когда-то, в адском пекле полевого госпиталя, вложил мне, ассистенту, в руку скальпель и сказал: «Режь смелее, Уотсон. Руки у тебя золотые!» Он приехал сюда явно раньше нас и успел выпить не один бокал спиртного. Энтузиазм, с которым он хлопнул меня по плечу, заставил покачнуться. — Уотсон! Чёрт возьми, Уотсон! Наш бравый лекарь, — сказал он наконец. — Эштон, ты как всегда, — воскликнул я, с радостью пожимая протянутую руку. — Смотрю, городская жизнь пошла тебе на пользу, — Седрик окинул меня оценивающим взглядом. — Старина, да ты поправился! Брюшной тиф и следа не оставил. Слышал ещё, что ты теперь в некотором роде знаменитость. Рассказы пишешь о каком-то сыщике, а? Его взгляд скользнул за мою спину к Холмсу, который стоял чуть поодаль и не выражал интереса к нашей беседе. — Ничего не говори, Джон! В представлении не нуждается… Шерлок Холмс, кажется? Читывал я про ваши приключения. Седрик Эштон, рад знакомству, — представился он, протягивая руку детективу. Эштон ухмыльнулся ещё шире, а Холмс тем временем сдержанно склонил голову в знак приветствия, но затем на долю секунды презрительно поджал губы. Седрик же не унимался: — А знаете, я всё жду, когда же он про нас, простых вояк, хоть что-нибудь сочинит. А то всё о вас, детективах да преступниках. Он оставил моего друга в покое, развернулся и подмигнул без доли обиды. Хотел было я открыть рот, чтобы осведомиться о делах самого Эштона, как он заговорил снова: — Погляжу, кольца у тебя нет. Всё никак не обзаведёшься семьёй, м? — Меня устраивает нынешняя жизнь, — уклончиво ответил я, чувствуя, как нарастает знакомая смесь неловкости и раздражения. — Ну, не отнекивайся! Помнишь, в Кандагаре, эта рыжая медсестрица… как бишь её? Марта? Она ведь от тебя не отставала. А ты всё с книгами да картами, — Седрик пожал плечами и рассмеялся. — Говорил же тебе — остепенишься, будешь вспоминать и вздыхать. И где она теперь? А ты всё холостяк, в компании другого такого же, — он кивнул в сторону Холмса. Настойчивость майора начинала выводить меня на неприкрытую грубость. Но очередь говорить до меня так и не дошла. — Любопытная наблюдательность, майор Эштон, — прозвучал ясный голос Холмса, перерезая шум толпы. — Особенно если учитывать то, что сами вы обручены уже три года, но всякий раз откладываете свадьбу под предлогом… нестабильного финансового положения, верно? Оное вызвано неудачными вложениями в скаковых лошадей. Ваша способность давать советы о настоящей жизни, не утруждая себя её устройством, действительно впечатляет. Спасение от неловкости для меня, грозило для Холмса стать причиной стычки и, зная Седрика, далеко не словесной. Но, к моему удивлению, Эштон не опешил, не покраснел от злости и не занёс свободную от бокала руку для удара. Он только вскинул брови, не переставая улыбаться и подошёл к детективу, глядя прямо в глаза. — Должен признать, что Уотсон не сочиняет! — рассмеялся майор, фамильярно похлопав Холмса по плечу. — Вы — настоящий сыщик, сэр! Умоляю, только не объясняйте мне, как вы всё узнали, иначе это перестанет быть изумительным фокусом. Вот дела, Джон! — он повернулся ко мне. — Теперь я понимаю, что ты в нём нашёл. Мистер Холмс наверняка выкладывает тебе все факты о потенциальных невестках, как на блюдечке, а? Уж кто-кто, а этот джентльмен способен кого угодно отговорить от женитьбы одной лишь логикой, я уверен. Браво! С таким другом тебе точно не до женитьбы. Скучать не приходится, да? Я оказался в ступоре, не зная, что ответить. Вспомнились десятки вечеров, когда я, вернувшись со свиданий, полный смутных надежд, выслушивал непрошенный анализ Холмса. «Эта дама скрывает свою седину, и, следовательно, свой настоящий возраст. Ведь вы заметили пятно от хны на манжете?» Или: «Запах дешёвых духов и дорогого табака. Вместе с тем — лёгкая нотка мужского одеколона. Не вашего, Уотсон. Я знаю, как вы пахнете. До вашего свидания она проводила время с другим состоятельным джентльменом». И так раз за разом. Объективные данные детектива всегда были безупречны, логика — неоспорима. Но было ли это очередным упражнением в дедукции или незримой рукой, отстраняющей от меня каждую возможную спутницу — вопрос открытый. Не пытался ли он с самого начала оградить меня… для себя? — Эштон, ради всего святого! — как на духу выпалил я. — Ладно-ладно, не буду вас больше смущать, — майор поднял руку в шутливом жесте капитуляции. — Рад был повидать тебя, Джон. Мистер Холмс — рад личному знакомству с вами, не всё же через восторженные письмена Джона! Честь имею, джентльмены. С этими словами он растворился в толпе так же неожиданно, как и появился. Я обернулся к Холмсу, стараясь совладать с водоворотом мыслей и ощущений. Он смотрел вслед удаляющемуся Седрику. Лицо его не выражало раздражения, скорее — лёгкое недоумение. — Интересно, — тихо произнёс он, не обращая на меня внимания. — Реакция большинства людей на жестокую правду отличается от того, что мы только что могли наблюдать. Кто-то приходит в ярость. А Эштон… думает, что я фокусник. Он повернулся и посмотрел на меня. Я знал, о чём он желает поговорить. — Вы, Уотсон, должно быть, не заметили характерную потёртость на его правом рукаве, указывающую на… — Довольно, — я перебил друга, не узнавая собственный твёрдый голос. Внезапное вмешательство в дедуктивный процесс явно застало детектива врасплох. — Вы сделали всё возможное, чтобы поскорее закончить этот навязчивый разговор. Благодарю. Но мне не требуется отчёт о ваших наблюдениях за майором Эштоном, — я сделал шаг навстречу Холмсу. Зрачки серых глаз едва заметно расширились, стоило ему уловить смену интонации. — Вы уже предоставили мне… пищу для размышлений. Детектив сглотнул, взгляд на мгновение дрогнул и опустился к моим губам, прежде чем наши глаза снова встретились. Этот миг непроизвольной, почти испуганной реакции был пьянящим. В секундный момент страха были сняты покровы его тайных желаний, сосредоточенных на моих губах. Холмс жаждал увидеть капитана Уотсона — что ж, я был в силах показать ему настоящего капитана. — Нам стоит продолжить обход, — сказал я, отступая и смягчаясь. — И промочить горло. Оторопевший Холмс согласно кивнул, и в его покорном жесте я прочёл всё, что мне нужно было знать. Игра продолжалась. Я был намерен вести её до самого конца и выйти победителем. Во что бы то ни стало. И в моих задачах не стояло прямых заявлений. Преимущество в этом бою заключалось в оружии детектива — увиливании и манипуляциях. Мне оставалось только ловить момент и доводить друга до исступления. Он сам отдаст всё, чего я пожелаю. Потому что мои желания взаимны.

III

Два часа с момента нашего приезда пролетели незаметно. Так обычно бывает, когда встречаешься со старыми приятелями, желающими поведать о своей нынешней жизни и как можно больше узнать о твоей. В компании однополчан мы вспоминали павших товарищей и пили за здоровье тех, кому посчастливилось выжить. Многие обзавелись жёнами и детьми, кто-то так и остался один. Довелось услышать истории и о тех, кто привёз из Афганистана не только медали, но и страшные привычки. Города встречали их безрадостно, стеля постель в тюрьмах. Алкоголики и страстные до разбоев мужчины отмечали пятилетие битвы при Майванде за решёткой. Судьба нашла подход ко всем. Что до меня — почти все были наслышаны о моих успехах в писательстве. Большинству из собравшейся публики не было нужды представлять Шерлока Холмса. Внимание старых вояк накрыло детектива с головой. Он ловко, а иногда колко, отвечал на самые нелепые вопросы. Я знал, что он сдерживается от того, чтобы съязвить или раскрыть постыдные секреты особенно назойливых собеседников. Но держался он стоически. Я считывал в этом попытку угодить мне и не портить вечер бессмысленными спорами. Время от времени я бросал на него строгий взгляд, не позволяющий зайти за черту приличий, но что-то внутри подсказывало, что и в этом не было необходимости. Я горделиво улыбался, не сводя глаз с своего компаньона. Вот он — мой гениальный детектив. Эксцентричный, нелюдимый и остроумный. Согласившийся сопровождать меня этим вечером. Желающий угодить мне. Все открыто восхищались Холмсом, едва ли не рукоплескали, когда я рассказывал об очередном загадочном деле, а он уже был готов ответить на вопрос: «Как вам это удалось?» Но кому из всех этих дам и мужей было известно, как совсем недавно он смотрел на меня, сбросив привычную маску хладнокровия? После нескольких захватывающих историй феерия утихла. Детектив, пресыщенный расспросами, исчез из моего поля зрения, но я продолжил играть роль добродушного и подвыпившего капитана. Через несколько минут разглядывания гостей фуршета, я был отвлечён Эриком Флетчером. Незаинтересованно отвечая на вопросы однополчанина, взглядом я искал единственного волнующего меня мужчину. На периферии мелькнул чёрный фрак — Холмс стоял вдали, прислонившись в колонне. В тени, трезвый и мрачный. Мой ангел-хранитель на грани падения. Друг мой, кажется, держал всё своё внимание на фамильярном похлопывании Флетчера по моему плечу. Я намеренно перевёл взор на Эрика и улыбнулся чуть шире. Подливать масла в разгорающийся с бешенной скоростью огонь оказалось безумно приятно. Пока бальный зал гудел от голосов, звона посуды и легкомысленной игры оркестра, Холмс был островком молчаливой напряжённости в море веселья. И мне неудержимо захотелось потревожить этот остров. Я кивнул Флетчеру в знак прощания, взял два бокала и направился к детективу. Целеустремлённость была прервана очень некстати — по пути меня перехватила эффектная пара. Мой сослуживец майор Джеймс Торнби и его очаровательная молодая жена Маргарет выплыли из толпы, намеренно ища моей компании. — Старина Уотсон, рад видеть тебя в строю! Маргарет, это доктор Уотсон. Я тебе, кажется, не раз о нём рассказывал. Этот парень, в своё время, залатал меня так, что и следа не осталось. Миссис Торнби протянула мне руку, но затем увидела, что я держу бокалы и не смогу ответить на приветственный жест. — О, благодарю вас, доктор! — робко пролепетала она, беря мужа под руку. — Джеймс говорил, что вы невероятно храбрый человек. В глазах девушки мелькнул откровенный интерес. Она быстро оглядела меня с головы до ног и улыбнулась, ожидая какого-то ответа. Всей спиной я ощутил, что к нам приближается тень. Вне всяких сомнений то был Холмс — тихий и холодный, как призрак. Он ловко выхватил из моей руки бокал, предназначавшийся ему. — Кажется, вас отвлекли, — ледяным баритоном заметил он. — Холмс! — за наигранной радостью я спрятал всю серьёзность, с какой изначально намеревался подойти к нему. — Позвольте представить — Джеймс Торнби и его супруга Маргарет. Это мой друг и напарник, мистер Шерлок Холмс. — А, знаменитый сыщик! Ваши подвиги не уступают военным, сэр, — майор почтительно кивнул и протянул детективу руку. Холмс учтиво ответил, но его взгляд, резкий и грубый, на секунду задержался на миссис Торнби. — Лесть, майор, — сухо сказал он. — Мои подвиги, как вы выразились, обычно заканчиваются в суде, если не на виселице. Это куда менее романтично, чем банкет. Маргарет хихикнула, приняв слова Холмса за остроумную шутку. — О, мистер Холмс, вы такой циник! Но с вами доктор Уотсон — он, по словам моего мужа, само воплощение благородства. Ваш напарник — настоящий герой, не правда ли? — девушка на секунду коснулась моего плеча. Я же в это время встретился с пристальным взглядом детектива. На поверхности — вежливое понимание, но за ним скрывалась настоящая буря. Голос Холмса вскоре зазвучал с убийственной мягкостью. — Вы правы, миссис Торнби. Геройство доктора Уотсона часто проявляется в его готовности оказать медицинскую… и иного рода поддержку самым разным представительницам прекрасного пола. Он обладает несказанным великодушием. А что же касается храбрости, — Холмс сделал паузу, и его взгляд упал на мой мундир, задержавшись на секунду дольше приличного. — О, в его храбрости я никогда не сомневался. Она всегда была вне всяких похвал. И, как я вижу, все эти качества… весьма эффектны. В зале было шумно, и для майора с супругой всё это звучало как набор изысканных комплиментов, приправленных деланной улыбкой. В меня же каждое слово впивалось отравленной стрелой. Тонкий намёк на мои мимолётные романы, похвала, но вместе с тем и претензия. Он ревновал. Открыто и дерзко, завуалированным посланием донося до меня степень своего негодования. — Не преувеличивайте, Холмс, — уголки моих губ дрогнули. — Но в одном вы правы — оказывать поддержку и быть полезным… для меня это честь. Наши взгляды встретились в немой схватке. Взгляд Холмса — сталь и обещание ответа. Мой — вызов и приглашение. Оркестр закончил играть ненавязчивую музыку. Зазвучали первые ноты вальса. И я не посмел бы упустить этот момент. — Миссис Торнби, не удостоите меня танцем? Девушка кротко взглянула на мужа, тот кивнул и сделал шаг назад, отпуская её руку. Я отставил нетронутый бокал на поднос проходящего мимо официанта и увёл Маргарет в сторону. Холмс был ранен в самое уязвимое место — своё право быть единственным. Теперь всё в прямом и переносном смысле было в моих руках. Танец с миссис Торнби был приятен, но не волнителен. Она была легка в управлении и смотрела на меня с откровенным восхищением, какое редко встретишь в чопорном лондонском обществе. Я же нетерпеливо ждал, когда смолкнет музыка. — Скажите, доктор Уотсон, ведь вы ведёте частную практику? — мягко спросила Маргарет, поспевая за ритмом. — Да, — ответил я, незаметно сокращая расстояние между нами. Неуловимый жест для присутствующих, но не для Холмса. — Я бы хотела попасть к вам на приём, — розовые губы девушки расплылись в улыбке, обнажая ряд белоснежных зубов. — Боюсь, в ближайшее время это невозможно, — увильнул я, ощущая в её словах тонкий намёк. — Могу порекомендовать своего коллегу, если дело не терпит отлагательств. Маргарет расстроенно вздохнула. — Я готова подождать, поскольку… мне бы хотелось, чтобы меня обследовали именно вы. Положение требовало от меня хоть какого-то ответа, но я не знал, что и сказать, молча глядя за спину своей партнёрши. Пауза затянулась и стала неловкой, однако, к счастью, музыка смолкла и кружащие вокруг нас пары отпрянули друг от друга. Я поспешил сделать то же самое, учтиво поклонившись Маргарет. Она больше не настаивала на осмотре, и я с радостью проводил её к группе, где мистер Торнби вёл оживлённую беседу с генералом, явно не найдя общего языка с моим другом. Обернувшись, я увидел Холмса, который стоял поодаль на том месте, где мы расстались. Детектив наблюдал за нами с тем видом, с каким изучает бактерии под микроскопом. — Вы невероятно легки на подъём, доктор Уотсон, — вновь заговорила неуёмная Маргарет. Когда я обратил на неё внимание, она продолжила. — Знаете, мне хотелось бы услышать вашу версию событий при Майванде. Джеймс щадит меня и опускает кровавые подробности. Я хотел было что-то ответить, глядя на её мужа с очевидной просьбой о спасении, но тот проигнорировал моё прошение. В этот момент я ощутил на плече тёплую ладонь Холмса, подкравшегося настолько незаметно, что я вздрогнул от его появления. Глянув через плечо, я увидел его лицо, полное учтивости, но в глазах горел тот дьявольский огонь, какой я замечал только в самые трепетные моменты расследования. Одним жестом он предложил мне и миссис Торнби отойти в менее людное место. — Версия доктора, мадам, — негромко начал он, точно вот-вот выдаст секрет, — как правило, тоже лишена всякой жестокости и изобилует сентиментальными подробностями. — Холмс прав, — кивнул я, мысленно благодаря его за перспективную попытку спасти меня от дамского плена. — Я могу рассказать вам немногим больше. Я коротко глянул на детектива в робкой надежде, что сейчас он выдаст привычную остроту и мы, оставшись в уединении, поговорим с глазу на глаз. Но друг мой, кажется, вовсе забыл о моём присутствии. Он жадно впился взглядом в бедную Маргарет. — Доктор обладает редким даром видеть героизм даже в самых мрачных обстоятельствах. Впрочем, — он сделал паузу, чтобы слова обрели больший вес, — я уверен, что вы и сами цените в людях способность… закрывать глаза на то, что скрыто за маской благопристойности. — Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду, — нервно усмехнулась девушка. Этими словами был подписан её смертный приговор, исполнение которого я был не силах остановить. — О, прошу прощения. Профессиональная деформация, — детектив сделал лёгкий жест рукой. — Не могу не отметить некоторые противоречия: ваше платье ещё не оплачено, судя по беспокойству, с которым вы ищите в зале мистера Харрисона, управляющего банком. Ваши духи — недавний подарок, но не от вашего супруга. Об этом говорит дистанция, которую вы подсознательно соблюдаете, отшатываясь от майора. О, и браслет явно не подарок от мистера Торнби. — Что вы… какой браслет? — девушка оглядела собственные запястья. — С чего вы вообще взяли? — Ну как — какой браслет? — улыбнулся Холмс. — На левой ладони крошечная царапина. С утра вы поспешно застёгивали браслет, вероятно, идя на свидание, а затем, так же поспешно, — сняли, возвращаясь домой. Убрать в шкатулку не вышло — муж всё время был рядом. Вероятно, браслет сейчас лежит в ридикюле. Очень неосмотрительно с вашей стороны. Даже самые доверчивые мужья иногда бывают дотошны, — тихо и ядовито изложил свои умозаключения Холмс. В один миг лицо Маргарет потеряло нежный румянец, а губы задрожали. Она бросила на меня умоляющий взгляд, но я не проронил не слова, заворожённый и шокированный безжалостностью Холмса. Он не просто ревновал — он уничтожал потенциальную соперницу, демонстрируя мне, насколько она примитивна, разоблачая её мелкие секреты с точностью опытного хирурга. Миссис Торнби поспешила прочь ни на кого не глядя. Друг же повернулся ко мне и в его глазах я не увидел и капли раскаяния. — Вот видите, Уотсон, рыцарство требует спасать дам. Моя же профессия учит видеть их такими, какие они есть на самом деле. Резко, но не безосновательно, я взял Холмса под руку и повёл в сторону, подальше от посторонних ушей. Рядом с нами, благо, был подходящий, плохо освещённый коридор, тут и там уставленный кадками с пышными папоротниками. Спеша, я завёл нас в самую глубь, не готовый выдержать внезапного вторжения кого-то из гостей. Сердце билось у меня в горле — от ярости и возбуждения, от простого понимания того, как далеко он зашёл. В некоторой степени я разделял удовлетворение друга, но моё было в том, что мы играли по моим правилам и с моей подачи. От мысли о том, что Холмс осознанно ведётся на уловки, мне становилось ещё приятнее. Это было не помутнение его гениального рассудка, не безрассудство от опиатов, не слетевшая вдруг маска хладнокровности. Это был мой Холмс во всей своей красе: чувственный и ревнивый, прячущийся за одним только вежливым тоном. Вскоре и эта условность должна была исчезнуть без следа. Остановившись возле одного из папоротников, я отпустил руку друга и одним взглядом заставил его повернуться лицом ко мне. Намеренно подойдя ближе, я почти впечатал детектива в стену без единого прикосновения, одними только пылкостью да рвением, каких во мне теперь было немерено. — Вы были безжалостны, Холмс, — сказал я, опустив голос до интимного шёпота, полного упрёка и лести одновременно. — Хочу заметить, что ваше замечание насчёт моего «великодушия» к прекрасному полу звучит особенно цинично, поскольку сами вы оказываете всем «поддержку» исключительно интеллектуального свойства. Я заметил, как замер Холмс, безошибочно считывая суть моего замечания. Челюсти его сжались, когда он понял, что путей для отступления нет. — Вы упомянули «иного рода поддержку», — я позволил своей интонации стать насмешливой. — Поверьте, если я и искал её на стороне, то лишь от отчаяния. Потому что тот, чьей «поддержки» я желаю больше всего, ограничивает наше общение рамками… дедукции. Холмс нервно сглотнул. По бледной шее пробежала судорога, позволяющая понять, что удар был нанесён точно в цель. — И вот ещё, Холмс, — добавил я, наклонясь к его уху, — после сегодняшнего утра, после того как вы смотрели на меня… именно так… я твёрдо вознамерился добиться этой «поддержки». От первоисточника. Отстранившись, я выдержал томный и полный обещания взгляд, а затем развернулся и ушёл, оставляя Холмса наедине с этим признанием. Я знал, что он смотрит мне вслед. Наша разлука продлилась недолго — мне требовалось только промочить горло бокалом шампанского и попрощаться с товарищами. Затем я, стараясь скрыть суетливость, выбежал на улицу и нанял первый попавшийся кэб. Заранее заплатив вознице, я приказал ему подождать и вернулся за другом, которого без труда нашёл в том же коридоре. Без лишнего протеста он последовал за мной, сохраняя при этом вид джентльмена, удаляющегося по неотложным делам. В салоне кэба было темно и тесно, пахло кожей и сеном. Я тяжело опустился на сидение рядом с Холмсом и, откинув голову на спинку, закрыл глаза. Чёртики, плясавшие на задворках век, заставили меня улыбнуться хитрой идее, а опьянение и отвага позволили поднять и без того высокие ставки. Темнота и близость были соучастниками моего маленького преступления. Я поднял голову и взглянул на друга. Он смотрел в окно на проплывающие огни Лондона, ладони его были сжаты в кулаки, выдавая внутреннее напряжение. Мне было ведомо, что в свете фонарей он видит отблески галунов на моих плечах. Я же представлял, как этих галунов сегодняшней ночью коснутся его мускулистые икры. Внезапно для Холмса моя рука, твёрдая и уверенная, легла на его колено поверх тонкой ткани фрачных брюк. Он дёрнулся, словно ошпаренный и зыркнул на меня, остолбеневший. — Уотсон… — прошептал он сдавленно, как мольбу. — Тише, — сказал я, не убирая руки. — Просто сидите спокойно. Я снова откинулся на спинку, словно ничего не произошло и мягко повёл рукой вверх — сначала по внешней, затем по внутренней стороне бедра. Стиснув зубы, я едва сдерживал желание сделать с ним что-нибудь прямо здесь, но ограничился лишь цепкой хваткой на бедре, от чего друг мой сдержанно ахнул, снова отворачиваясь к окну. Дальнейшая дорога до Бейкер-стрит прошла в чарующей тишине, нарушаемой стуком копыт и неслышным, но ощутимым стуком сердца Холмса. Он не смел ненароком пошевелиться, и это пьянило меня сильнее любого шампанского. Дома — в гостиной — Холмс замер у двери. Он сжал край косяка, ища опору. Я медленно прошёл мимо него, вплотную, так, что полы моего мундира задели его бёдра, и направился к буфету, единожды обернувшись. В глазах друга мелькнуло замешательство, брови сдвинулись. Он ждал, верно, что я наброшусь на него сразу же, как за нами закроется дверь. Право, он точно считывал мои желания — мне хотелось сорвать с него одежду прямо здесь, у порога. Вместо этого я степенно достал бутылку креплёного виски и плеснул в стакан на два пальца. За спиной раздался прерывистый выдох. Холмс не сдвинулся с места. Я не предложил ему виски. Не произнёс ни единого слова. Затем повернулся и пошёл к креслу. К его креслу. Я сел в него небрежно, широко, одной рукой опираясь на подлокотник, другой поднося стакан к губам. Друг мой так и стоял у двери, его руки безвольно повисли. Длинные музыкальные пальцы мелко подрагивали. Пульс на тонкой шее бился так часто, что я отметил это движение даже при тусклом свете камина. Он глядел на меня с недоумением, по-прежнему нахмурившись. Ждал резкости, пока я пил виски. Первый глоток разлился в груди невыносимым жаром, смешавшимся с тем, который не угасал под мундиром вот уже несколько часов. Я облизал губы скорее машинально, чем намеренно, но это движение полностью завоевало внимание Холмса. — Встаньте здесь, — пальцем я лениво указал в центр ковра, лежавшего меж наших кресел. Детектив настороженно повёл головой, но всякое смятение пропало с его дивного лица, и он двинулся ко мне, останавливаясь там, где было велено — на расстоянии вытянутой руки. Мои губы тронула улыбка, полная наслаждения. Я допил виски и поставил стакан на столик. Стекло звякнуло о дерево, как молоток судьи, выносящего приговор. — Раздевайтесь. Я откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу. Полы мундира при этом разъехались ещё шире. Холмс послушался, не сходя с места. Фрак он снял медленно, так, как мне того и хотелось, а затем аккуратно, почти церемонно, положил его в соседнее кресло. Пальцы его дрожали заметнее, когда с той же неторопливостью он расстёгивал немногочисленные пуговицы жилета. Галстук-бабочку он развязал плавно, тягучим движением, и чёрный шёлк бесшумно упал на ковёр. Я втянул носом воздух, блаженно прищуриваясь. Легкий запах его одеколона — с нотками бергамота и сухих трав, смешался с запахом нашей гостиной — тлеющих поленьев в камине, воска и пыли. Холмс стоял передо мной в застёгнутой рубашке, но даже так я видел, как поднимается и опускается его грудная клетка. — Продолжайте, — сказал я спокойно. Мой друг не смутился. Почти отрешённо, но с прежней аккуратностью, он поднёс руку к воротнику и расстегнул верхнюю пуговицу. Затем ещё одну. Я считал каждую — третья, четвёртая, пятая. С распахнутой рубашкой Холмс расправился грациозно. Лёгкое мановение — тонкий батист соскользнул с плеч, ненадолго задержался на локтях, а затем упал позади него, у самых ног. Кожа его в жёлтом свете камина казалась мраморной, бледной, с тонкими тенями в ложбинках рельефных мышц. Ключицы выступали остро, рёбра легко угадывались под тонкой кожей. До неприличия худой, он нередко выслушивал мои врачебные советы. Но лишь при внимательном рассмотрении совершенных линий, я оказался очарован, а мысли мои были далеки от профессиональных. — Брюки, — произнёс я, ощущая сухость в горле. Первая пуговица поддалась с сухим щелчком. На второй и третьей я не слышал ничего, кроме оглушающего пульсирования крови в висках. Без помощи рук Холмс снял туфли, а затем стянул брюки вместе с нижним бельём одним чётким движением, в котором наконец-то проступило нетерпение. Он стоял здесь, в нашей гостиной, совершенно нагой и уязвимый. На покорный вид детектива моё собственное тело отвечало жаркой волной, тугой узел всё сильнее затягивался внизу живота, но я отгонял это наваждение, сосредоточившись на своей роли. Малейшая слабость была непозволительна для капитана, ведущего разведку на вражеской территории. Я позволил себе долгий, совершенно откровенный взгляд — сверху вниз, от напомаженных волос до кончиков пальцев на ногах. Холмс был полностью возбуждён, но не пытался прикрыться, опустив руки по швам. Точно статуя в Британском музее, он был недвижим, но, когда мой взгляд вернулся к чреслам — он сжал кулаки. Его щёки пылали и трудно было понять — от стыда, беспомощности или желания. Я наклонился вперёд, опираясь локтями на колено. Наконец, мы смотрели друг другу в глаза — я снизу-вверх, он сверху-вниз. На ум мне приходили разного рода комплименты, но Бодлер оказался красноречивее меня. — Luxe, calme et volupté, — сказал я негромко, без лести и преувеличения. Я протянул руку и указательным пальцем почти невесомо провёл по выпирающей crista iliaca. Холмс закрыл глаза. Его длинные, почти женские ресницы дрогнули. Я увидел, как уголки его губ приподнялись в сдержанной, едва не болезненной улыбке. — Идите в свою спальню, — приказал я, отнимая руку. Детектив взглянул на меня, меняясь в лице. — Ложитесь на кровать. И ждите, — добавил я, развеивая опасения друга. Он развернулся и удалился к себе бесшумным шагом. Время, отведённое мне на созерцание его острых лопаток и изящных ягодиц, пролетело в одно мгновение. Я поднялся, чувствуя тяжесть в ногах. Взял стакан и подошёл к буфету, против собственной воли оттягивая долгожданный момент. Налил виски ещё на два пальцы и выпил залпом, вовсе не ощущая вкуса. Только жжение в горле и дубовое послевкусие, смешавшееся с вязкой слюной. Направившись к спальне, я не ускорил шага, но дверь предо мной была как заветная финишная черта. Предусмотрительность, несмотря на близость Холмса, занимающего все мои мысли, вынудила меня повернуть ключ в двери, ведущей в нашу гостиную. Больше ничего не останавливало меня от самого главного. В спальне горела единственная свеча на прикроватном столике. Её свет наверняка выхватывал из темноты очертания стола, заваленного бумагами и химическими склянками, скрипку в кресле и… всё, что я знал слишком хорошо, чтобы обращать на это внимание. Я видел только кровать. Холмс сидел на краю, положив руки на колени. Рядом, поверх одеяла лежал маленький флакон с прозрачной жидкостью. Наши взгляды встретились, и я закрыл за собой дверь. Лицо детектива пуще прежнего пылало румянцем. Внутри меня всё сжалось от смеси животного возбуждения и странной нежности. Но, вспомнив утренний эксцесс и Зал Офицерского собрания, я сильнее убедился в том, что Холмс нуждается в том отношений и той самой силе, которая довела его до подобного состояния. Он ждёт подтверждения моего господства. Власти, а не ласки. — Поднимитесь, — скомандовал я, вставая напротив. Я подался вперёд, врезаясь в его грудь своей, стоило нам поравняться. Мои руки легли на плечи Холмса, и я сжал их с такой силой, что губы его приоткрылись в предвкушении. Несколько секунд я смотрел в его проницательные глаза, возможно, впервые в жизни, затуманенные неприкрытой похотью, а затем набросился. Наши губы встретились грубо, мы столкнулись зубами, мой язык без промедления вторгся в рот Холмса без заигрываний и просьб. В этом не было ничего общего с нежностью и той обходительностью, с какой целуют даже самых страстных дам. Полное владение, ощущающееся в каждом напористом движении. Я прикусывал его губы, проводил языком по нёбу, ловил каждый тихий стон. Поначалу Холмс отвечал застенчиво, но робости в нём было меньше, чем ярости и отчаяния. Его пальцы впились в сукно моих рукавов, оставаясь на месте, не умоляя придвинуться ближе или отдалиться. Бедром я ощущал всю степень его возбуждения и то, как от напряжения подкашиваются его худые ноги. Под моими губами детектив был жаден, но податлив. В этом поцелуе он отдался мне целиком. Окончательно. Так, как никогда прежде не отдавался словами. Это было его поражение, облачённое в форму истового согласия. Когда я наконец оторвался, дыхания наши сбились и стали тяжёлыми. Одним кивком я дал вполне понятное распоряжение — Холмс послушно сел на кровать и, поймав мой одобряющий взгляд, лёг на спину. Я мигом скинул лакированные туфли, стараясь при этом соответствовать той церемониальности, с какой раздевался мой визави, стоя в гостиной. Не в пору одетый, я забрался на кровать, заставляя его подогнуть и развести в стороны стройные ноги, меж которых я вполне комфортно устроился. Вполне однозначно в мою руку лёг стеклянный бутылёк. Масло растеклось в моей ладони, и я обильно смазал пальцы. Взор Холмса был прикован к золотым эполетам мундира, но стоило мне к нему прикоснуться — наши взгляды вновь встретились. Левой рукой я провёл по внутренней стороне его бедра, а затем лениво повёл выше, оставляя блестящий масляный след. Ощущение его разгорячённой кожи под подушечками пальцев пробудило новый прилив возбуждения и знакомое давление в паху. Алое плотное сукно, тяжело лежавшее на плечах, внезапно показалось мне невыносимо тесным и неуместным. Под палящим солнцем Афганистана было горячее, но едва ли я так мучился в те дни. Не томя себя ожиданием, я дотронулся до Холмса откровенно, но в то же мгновение замер. Пальцы мои встретили не ожидаемое сопротивление, а пылающую, невероятно податливую плоть. Моё тело отозвалось оглушительной пульсацией, требуя действия и скорейшего завершения. Я застыл, смятённый очевидными выводами. Детектив лежал неподвижно. Волнение и желание выдавали, пожалуй, только его руки, сжавшие простынь. — Вы уже готовы, — произнёс я на выдохе, не отнимая руки. Неопровержимая констатация факта прозвучала в тишине спальни. Холмс был не просто возбуждён — его тело открылось, опережая разум, охотно идя навстречу моему вторжению. Услышав моё замечание, детектив стыдливо отвёл взгляд. В свете свечи я видел его горящие багрянцем уши. — Самоудовлетворение, — выпалил он, избегая зрительного контакта. — Время от времени. Прочищает разум. Наигранный научный тон вовсе не подходил для таких отрывистых признаний. Но все мои тревоги и подозрения развеялись после его ответа. Я выдохнул и, опираясь на острие колена Холмса, продолжил движение. Некоторые профессиональные выводы позволили мне озвучить возникшую гипотезу. — Вчера тоже прочищали? — с садистической ухмылкой спросил я, вводя второй палец. Холмс резко вздохнул, его веки дрогнули, а губы сжались в тонкую полоску. Он молчал, пока мои пальцы методично разминали его. Несмотря на новые факты, открывшиеся в этом запутанном деле, я не мог сделать то, чего хотел сейчас больше всего. Подготовки требовало не тело Холмса, но его разум. И мой разум тоже. Мои движения были точны и лишены трепета, который я обычно вкладывал в подобные вещи, разделяя постель с женщиной. Для меня этот момент стал проверкой на прочность и демонстрацией контроля одновременно. Холмс лежал, судорожно хватаясь за простыни, не размыкая губ. Свободной рукой я провёл по его вздымающейся груди, но не посмел опуститься ниже, туда, где он больше всего нуждался в прикосновении. Я оставил руку на тверди его живота, находя в этом опору. Дыхание моего любовника сбилось, когда умелыми пальцами я нашёл особенно чувствительно место. Но в этом телесном волнении Холмс, кажется, забыл, что мои вопросы требуют немедленного ответа. — О чём вы думали вчера вечером? — настаивал я на своём, наблюдая, как тело в моих руках расслабляется, безвольно подставляясь. — Какие образы довели вас до того, что сейчас мне даже не нужно вас готовить? Холмс зажмурился, шумно вдыхая. И вновь ничего не ответил. — Я задал вопрос, — строгим тоном произнёс я. — Это не важно, — отмахнулся Холмс, не глядя на меня. Он уставился в потолок, и в уголке его губ застыла усмешка. Находясь в моей полной власти, он всё равно сохранял свою чёртову надменность и достоинство. Мне это нравилось, и, пожалуй, даже слишком. Допрос с пристрастием требовал поощрения допрашиваемого, иначе ответа мне не добиться. Но кто из нас теперь диктует правила? — Отставить «неважно», Холмс! — парировал я, усиливая давление и нагибаясь вперёд, позволяя пальцам скользнуть глубже. Тело детектива содрогнулось, и он подавил звук, похожий на стон. Бедра рефлекторно подались мне навстречу. Когда Холмс сглотнул, я услышал его шёпот: — Я представлял вас. Как вы будете отдавать честь, смотреть на других мужчин. И о том, что никто из них не увидит вас… настоящим. Он выдержал паузу и добавил ещё тише: — А я увидел. Сегодня. Я улыбнулся, уловив в его словах искреннее собственничество. — Из-за этого вы не спали? — хмыкнул я, и Холмс кивнул в ответ. — Чем же вы занимались, чтобы уснуть, мой дорогой? — голос прозвучал томно, почти ядовито, и вместе с тем я ввёл третий палец, ощущая первый предел. — Вы уже знаете ответ, — прошептал Холмс, вжимаясь затылком в подушку. Я не удивился его метаниям, поскольку медицинский опыт позволил мне безошибочно попасть в самую уязвимую точку. — Вопрос будет поставлен иначе, — я подался вперёд, нависая над детективом, заглядывая в его сияющие влагой глаза, так, чтобы он не мог отвернуться. — Как вы этим занимались? Пальцами, как я сейчас? — Уотсон! — возмущённым, задыхающимся шёпотом выпалил он. Я отпрянул, принимая исходную позицию и одёрнул руку, вынуждая Холмса смириться с пустотой. — Да, — почти проскулил он. Ответ, однако, был несвоевременным. — Вы лежите подо мной, как отменная куртизанка, а смущения в вас, как в монахине, — разочарованно заключил я, хватаясь за острые колени детектива. — Я представлял ваши руки… на месте своих, — сознался он, заглядывая мне в глаза, словно стараясь загладить вину. — Только ли руки? — уточнил я. — Дальше… я не думал. — Лжёте. — Лгу. Провокационные парирования Холмса взбудоражили меня. Он облизнул высохшие губы, напрягся всем телом в надежде на прикосновение. Абсолютно открытый и беззащитный, он был отдан в мои руки. Глядя на его покорное, сплошь залитое румянцем лицо, я понял, что никакая власть не вровень с бесценным даром его полного доверия, выстраданного за долгие годы и вырванного из его рук силой алого сукна. Вопросительно изогнув бровь, я требовал продолжения. Холмс застенчиво прикрыл глаза тыльной стороной ладони, понимая, что без его ответа я не сдвинусь с места. — Ночью… я уже знал, что вы наденете свою парадную форму. И не мог заснуть. Я представлял, как вы застёгиваете эти позолоченые пуговицы. А потом, как я их расстёгиваю. И ваш пояс… я представлял, как бы вы выстегали меня им. И кончил. Дважды. Я провёл пальцами по его животу, поощряя исповедь. — Когда я увидел вас утром, — он сделал паузу и я заметил, как под его ладонью нахмурились брови. — Я захотел встать на колени. И расстегнуть ваши брюки… ртом. Чтобы вы смотрели на меня сверху вниз, и… — И? — подначивал я, кончиком пальца задевая член Холмса. — И взяли за волосы. Сильно. Он говорил отрывисто, так, словно каждое слово отдавалось болью в горле. — Дальше, — теперь я коснулся его всеми пальцами, но так же легко, без давления. — На приёме… в коридоре была колонна, — его челюсти на мгновение сжались, но он нашёл в себе силы продолжить. — Когда вы говорили со мной, я хотел… чтобы вы отвели меня за неё и прижали лицом к стене. — Замечательно, — улыбнулся я, наконец, обхватив его просящий член. — Одной рукой схватили за горло… а… а другой расстегнули брюки. И довели до конца, не позволяя обернуться. И в кэбе… Холмс ахнул, когда я сильнее сжал его рукой и начал медленно двигать ею. — В кэбе… я хотел оказаться у вас на коленях. Чтобы вы вошли. Прямо там. Я хотел кончить, не издав не звука. Чтобы вы заткнули мне рот. От этих слов — жадных и полупридушенных меня накрыло окончательно. Он так стеснительно делился своими фантазиями, но так смело помещал меня в них, что я почувствовал, как тяжелеет в паху, как пальцы сжимаются на его члене сами собой. Дальнейшее промедление было бы просто невообразимой глупостью. Я рванул пряжку пояса и отбросил его в сторону, расправился с пуговицами на мундире и распахнул его. Выправил рубашку и торопливо расправился с застёжками на брюках. Ринувшись вперёд, я прижался к телу Холмса своим, не ощущая, увы, его горячей кожи под слоями своей формы. Жадно вцепившись в его губы, я не сдержал стона и мычания. Помня своё положение, детектив не смел прикоснуться ко мне, но, разрешая подобную вольность, я нащупал его руку и поднял её. Тогда обе его руки легли на мою спину, стискивая мундир, с усилием впиваясь в мышцы под тканевой защитой. Мы целовались долго, медленно. Я не спешил, исследуя страстные губы Холмса. Его пальцы гладили мой затылок, путались в волосах, спускались к воротнику мундира и замирали там. Его сердце бешено колотилось, резонируя с моим. Дыхание сбивалось каждый раз, когда я углублял поцелуй, захватывая свои новые владения. Спустя несколько минут я отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Холмса. Его глаза распахнулись, мой взгляд ненароком скользнул к влажным приоткрытым губам, желая воссоединения. Но было не до того. Я выпрямился, опираясь на колени и стянул брюки вместе с нижним бельём. Детектив наблюдал за мной, опьянённый и, кажется, ничего не смыслящий. Снова навалившись на него, я мягко, но настойчиво развернул нас, перекатившись на спину, так, чтобы он был сверху. — Вы сядете на меня. Холмс отреагировал мгновенно. Расставив ноги по обе стороны от меня, он приподнялся, помогая себе рукой. Я не мог смотреть ни на что, кроме его смущённого, но вместе с тем сосредоточенного лица, зная, какие коварные мысли скрываются за этим фасадом. Когда его тёплая ладонь обхватила меня, чтобы направить, я сжал кулаки и прошипел сквозь зубы, выбитый из колеи долгожданным контактом. Каждое постепенное снижение, вгоняющее меня в Холмса, отдавалось в его груди толчком нервных вздохов. Стон, изданный им, когда он опустился до основания, был настолько чарующе-развратным, что у меня потемнело в глазах. — Ведите, — прошептал я, впиваясь пальцами в его узкие, костистые бёдра. Холмс опешил на долю секунды, но затем попытался, не зная, куда лучше двигаться — вверх или вперёд. Его первое резкое и неумелое движение было продиктовано безысходностью. Он закатил глаза и его губы исказились в беззвучном стоне. Моё сердце сжалось от жгучего желания. Но этому гению, этому повелителю логики было неведомо простое искусство плоти! — Уотсон, я… не могу, — он сжался, ссутулился и подался вперёд, упираясь руками в мою грудь. — Можете, — возразил я, усиливая хватку на бёдрах. — И вы будете. Для меня. Собрав всю волю в кулак, я начал терпеливо руководить и показывать ему, когда нужно приподняться, а когда опуститься. Я задал неторопливый, глубокий ритм, стараясь не подаваться навстречу, чтобы Холмс мог привыкнуть и наладить движение. Когда он понял, что опираться на колени удобнее, чем на мою грудину — отпрянул назад, выпрямляясь и запрокидывая голову. Он плавно двигался вверх, а затем вниз и с каждым разом его движения становились увереннее. Тогда, когда я меньше всего этого ждал, он замер и сжал меня изнутри, выбивая из равновесия. Аналитический склад его ума позволил оценить ситуацию и воспользоваться возможностями принимающей стороны. В ответ на это наглое заигрывание, пальцами правой руки я впился в его талию, сжимая до побелевшей кожи. Согнув ноги, я подтолкнул Холмса ближе к себе и поднял левую руку к шее, властно хватая её. Под подушечками пальцев чувствовалась неистовая пульсация, дыхание детектива стало хриплым от давления, но губы его расплылись в удовлетворённой улыбке. — Кончайте думать, — процедил я, и это уже не было приказом капитана. Это было повеление человека, заявляющего свои права. Рукой, сдавленной на горле, я притянул Холмса к себе, наклоняя его так близко, что мог разглядеть каждую крапинку на радужке его серых глаз. Ладони его упёрлись в мои плечи, он пытался сохранить равновесие. Затем я переместил руку на затылок, до конца растрепав идеальную укладку детектива и сжал его волосы так сильно, что он зашипел, сквозь стиснутые зубы. Правой рукой, ещё державшей его за талию, я задал новый безжалостный ритм, снизу вверх, начиная вбиваться в его тело с такой жёсткостью, что он взвыл — высоко и пронзительно, совсем не по-мужски. — Вот так, — выдавил я, задыхаясь. Тело Холмса стало инструментом, на котором я играл с яростным мастерством. Резкими и мощными толчками таза я встречал каждое его вынужденное движение. Я отпустил его волосы и без предупреждения шлёпнул по ягодице — сначала смазано, едва не промахнувшись, но затем, в нужный момент — сильно и звучно, так, чтобы загорелась кожа, а прикрытые глаза распахнулись. Затем ещё раз. Ещё. И ещё несколько раз. Пока он не заскулил, принимая новые удары и бессильно подаваясь вперёд в попытке уклониться от очередного шлепка. — Двигайтесь, — потребовал я, саданув его ещё раз. — Сами. Покажите, на что вы способны. Выпрямив ноги, я ухватился за его талию обеими руками, а он словно выпущенная пружина толкнулся назад и начал двигаться. В этой попытке не было сдержанности, и он понёсся на мне с такой силой, что наши тела сталкивались с глухими, влажными ударами. Его движения становились всё размашистее и неистовее. Скрытая сила его тела на мгновение сбила меня с толку. Он вновь запрокинул голову, длинная шея выгнулась, как тетива, а из горла вырывались низкие, хриплые стоны. Холмс потерял всякий стыд, всякое представление о себе прежнем. Он был просто телом, желающим контроля и наслаждения. — Да! — это был рёв, вырвавшийся из моей груди. Его исступлённая отдача оказалась сильнейшим наркотиком. Не пытаясь сдерживать себя, не позволяя Холмсу думать, я перебил его темп, удерживая за талию, и начал вгонять себя в него с такой силой, что заскрипела кровать. Я чувствовал, как он сжимается изнутри, пульсирует всем существом, как его великолепное тело трепещет и близится к разрядке. Но я не позволил ему кончить, безжалостно сменив быстрый ритм на мучительно медленный. — Не останавливайтесь, прошу, — простонал Холмс, а в уголках его глаз заблестели слёзы. — Я не могу. Он склонил голову, упираясь подбородком в грудь. — Можете! — повторил я и дёрнул его вниз особенно мощным толчком, заставив содрогнуться. — Вы примете всё, что я дам. Понятно вам, или нет? — Да, — почти беззвучно произнёс он в ответ. Я видел, как он был близок к краху. Я видел, что его сознание находится не грани. Но мне было этого мало. Я желал полного уничтожения. За годы молчания, скрытых взглядов и желаний, за сегодняшнее выступление и выведение меня из себя. — Смотрите на меня, — раздался мой хриплый от возбуждения голос. Он послушно поднял взгляд, полный благоговейного ужаса и влаги. Я возобновил движение, и это была методичная, почти научная демонстрация власти. Каждый новый толчок был выверен, чтобы достичь самой глубины, каждый уход — чтобы заставить Холмса сжиматься в тщетной попытке удержать меня. — Кто я для вас? — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как и сам приближаюсь к краю. — Уотсон… — Нет! — я остановился, изводя Холмса в мучительном ожидании. — Повторяю. Кто. Я. Для вас? Холмс зажмурился и застонал, стараясь двинуть бёдрами. Безуспешно — стальной захват моих пальцев удержал его на месте. Против своей воли я не сжалился и снова двинул бёдрами, коротко и жёстко. — Шерлок, — мягче обычного произнёс я. — Смотрите на меня. Его глаза распахнулись. Услышав своё имя, произнесённое с такой бережной интимностью, он, кажется, окончательно разбился. — Джон, — ответил он на мой вопрос, на этот раз удовлетворительно. Но то было не моё имя. То было белое знамя поражения, подкреплённое следующей за ним фразой: — Джон, умоляю вас! Это было то, что мне нужно. Я сорвался, возобновив движение с такой первобытной силой, что и он, и я, наконец, потеряли всякий контроль. Всё моё притворное хладнокровие, вся выстроенная башня самообладания рухнула в этот самый момент, когда Холмс простонал свою мольбу, скованный абсолютным подчинением. Два тела, встретившиеся, скорее, в схватке, нежели в акте любви, метались на белых простынях, сталкиваясь снова и снова. Холмс взорвался в немом крике. Изнутри его пробил спазм удовольствия, а тело свело единой приятной судорогой. Тепло разлилось между наших тел, запятнав мою рубашку и красный мундир. Измученный выдох детектива не позволил мне продержаться долго — я кончил следом за ним с тихим, сдавленным мычанием и тут же притянул его ближе, впиваясь зубами в голое бледное плечо, отмечая его, как свою собственность. Не выдержав, Холмс рухнул на меня, тяжёлый и опустошенный, мокрый от пота. Его загнанное дыхание напоминало мне предсмертные хрипы. Я не отпустил его, прижал к себе, скрещивая руки на вздрагивающей спине. В ушах звенело, перед глазами была пелена. Свеча уже догорала, последним светом очерчивая на стене наши сплетённые воедино силуэты. Я обнимал Холмса, глядя в потолок и выравнивая дыхание. Я стал свидетелем казни. Казни Шерлока Холмса — великого гения, повелителя логики и человека, презирающего сантименты. Вместо него в моих руках воскресал человек, принадлежащий только мне. Постепенно тело детектива обмякло, дыхание выровнялось и стало спокойным. Я перевернул его на бок и взглянул на острые черты дорогого мне лица. Он уснул, изморённый и безмятежный. Я аккуратно поцеловал его в лоб наперекор своему алому мундиру и командному тону. Рассматривая разглаженные морщины возле его глаз, я подумал, что Холмс кажется мне чужим. На его лице не было и следа от того детектива, что принимает клиентов и держит спину ровной даже сидя в кресле. Он был спокоен и беззащитен. Устал. Заснул. Доверился. Невольно я начал задаваться вопросами. Бесчисленным количеством вопросов, которые возникли бы у каждого человека в подобной ситуации. Сколько он держал это в себе? С первого дня нашего знакомства? С того вечера, когда я застал его со шприцом в руках? Быть может, он скрывал в себе это всю жизнь. Холмс — властный человек. Его ум заключил под стражу не одну сотню преступников. Он внушал страх этим людям одним своим взглядом. Но почему он так жаждал власти над самим собой? Открывался ли он кому-то другому? Эта мысль кольнула меня разче остальных и я удивился своей ревности. Нет. Подобное не открывается дважды. Холмс слишком горд для этого, слишком замкнут. Но скажи он мне — всё могло быть иначе. Я ведь тоже хотел его, но боялся признаться. Порой даже себе. Я тоже видел его в своих фантазиях… но не так. Не так, чтобы он выстанывал «умоляю». Я вообще не представлял, что это случится. И если бы не мундир… Я закрыл глаза, отгоняя ворох мыслей и вынося однозначный вердикт. Мне понравилось. Всё. Каждая секунда и каждый сорванные с его губ стон. Не важно, как это было — грубо или нежно. Важно, что это был Холмс. Другого мне не нужно. Мой любовник, забывшись во сне, рвано вздохнул, но не проснулся. Несколько секунд после этого я думал над тем, что делать с одеждой. Вовремя вспомнилось будоражащее обнажение Холмса в гостиной. Наспех натянув брюки, я тихо вышел из комнаты, осматривая место преступления. Я собрал улики одну за другой и с этой грудой вещей вернулся в спальню, закрывая за собой дверь. С парадной формой не было долгой церемонии — я принял решение раздеться донага. Обе двери закрыты, крепость наша неприступна, а ванная подождёт до утра. Меня неумолимо клонило в сон, и, кое-как вытащив из-под Холмса одеяло, я лёг подле него, укрывая нас. Нашёл его тонкую руку и переплёл пальцы. Сонное марево было странным и недолгим. Я проспал, должно быть, от силы три часа. За окном брезжил рассвет, через щели ставней рисуя бледные полосы на полу. Осторожно высвободившись из ленивой хватки Холмса, я накинул на плечи его халат, лежавший в кресле. Спина заныла от непривычной нагрузки, но то было приятное напоминание об усталости победителя. Встав у окна, я закурил сигару, глядя на пустынную Бейкер-стрит. На кровати по левую руку от меня зашевелился Холмс. — Уотсон? — позвал он меня хриплым ото сна голосом, видимо, решив, что ночью я ушёл к себе. — Я здесь, дорогой, — обернувшись, ласково ответил я. — Отдыхайте. Я никуда не денусь. Холмс не спросил меня — «Что это было?» или «Что теперь будет?». Он только вздохнул — глубоко и спокойно, и улёгся обратно, обнимая одеяло вместо меня. Алый мундир, брошенный у кровати, выполнил свою последнюю миссию. Я поймал себя на мысли, что теперь он не напоминает о прошлом. Он дарит нам будущее.