Эффект бабочки

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅

Когда Ал возвратился из лилипутского царства, а царство это, надобно заметить, имело ту особенность, что всё в нём было устроено крайне неудобно, в обыкновенный, так сказать, человеческий мир с его раз и навсегда установленными пропорциями и гравитацией, работающей ровно так, как предписано скучнейшим учебником физики, он испытал чувство, дошедшее почти до ужаса. Чувство это состояло в том, что тело его, разобранное давеча на составные части собирали потом второпях. И собирали, что хуже всего, спьяну. И без инструкции. Без малейшего на неё намека. Каждая мышца, каждая связочка, а ведь ещё вчера вся эта телесная механика по-честному, героически сражалась и с ловкостью прямо-таки акробатической карабкалась по любым поверхностям, какие только подворачивались под руку, нынче же вопила. Не жаловалась тихо, не ныла, а именно что вопила от возмущения, изнывая болью до того тягучей, свинцовой, до того невыносимо тупой, что, казалось, проехался по ней товарный поезд. Не пассажирский, заметьте, непременно товарный, гружённый дерьмом потяжелее. Лежал он, распластавшись на кровати, и поза его напоминала морскую звезду, выброшенную штормом на скалы и там позабытую за полной своей ненадобностью. Шевелиться он боялся. Боялся всем существом, что одно резкое движение, и костяшки, точно выстроенные в ряд доминошные плашки, повалятся вслед друг за другом, и он, весь, целиком, попросту рассыплется к чёртовой матери. Мужчина сделал пробный вдох и рёбра внутри откликнулись глухим, неживым каким-то скрипом, словно несмазанная дверь в чулане. Тогда он, сам ещё не понимая зачем, потянул ногу, просто так, бездумно, и икроножную мышцу немедля, с какою-то даже мстительной поспешностью, свело судорогой. Свело так зверски, так непотребно сильно, что парень, зашипев сквозь намертво стиснутые зубы, принялся проклинать всё скопом: и магию (будь она трижды неладна), и фея (отдельною строкой), и крысу, и весь этот дурацкий, насквозь идиотский дом. — Я большой, — прохрипел он затем в подушку, пробуя собственный голос, точно чужую, плохо подогнанную вещь. Голос же звучал сейчас — положа руку на сердце — как у умирающего сыча. Сыча, который всё понял, со всем примирился и просто ждёт, когда это безобразие кончится. — Я чертовски, блядь, огромный. И чертовски старый. Но рассудок, эта упрямая штука, требует сесть, собрать разрозненные члены в осмысленную кучу и хоть как-то продолжить существование, и вдруг Ал замер. Замер, скованный внезапною, острою мыслью, которая пришла не столько в голову, сколько в ощущение: на макушке у него, в дебрях каштановых, изрядно спутанных после всего пережитого кудрей, гнездилось нечто; нечто тёплое, почти невесомое и при этом самым наглым образом сопящее. Конечно, то был Люци. Маленький фей, вымотанный ночным перелётом и теми душераздирающими эмоциональными качелями, спал теперь без задних ног. Именно без задних: он намертво вцепился малюсенькими ручонками в кудрявую прядь, словно заправский альпинист в спасительный страховочный трос, и, судя по тонкому, мелодичному присвисту, доносившемуся откуда-то из-под волос, пребывал уже в десятом сне. А может, и в одиннадцатом, кто этих феев разберёт. Мужчина, поморщившись от боли, осторожно, почти что крадучись, поднял руку. Замысел был самый простой и, как ему сперва показалось, легко исполнимый: аккуратно отцепить спящего нахлебника и переложить его, кроху, на подушку. Пускай дрыхнет там. Пальцы коснулись малюсенького кулачка, и он легонько потянули. Последовала мгновенная реакция. И, надо сказать, беспощадная. Лу, не размыкая глаз, издал воинственный, пронзительный писк, и вместо того чтобы разжать пальцы, вцепился ими ещё пуще, ещё свирепее, подтянул колени к груди, свернулся калачиком и зарылся носом в волосы с таким упорством, что становилось ясно: решил окопаться. Прямо здесь. На зиму, надолго. Попытка номер два кто бы мог подумать, что понадобится вторая, кончилась и того хуже: фей с возмутительною точностью лягнул «агрессора» пяткою прямо в лоб и пробурчал нечто совершенно неразборчивое, но, если судить по интонации, крайне нецензурное на своём феерическом, будь он неладен, языке. — Ах ты ж мелкий, — выдохнул Ал и вдруг, сам не ожидая от себя такой глупости, улыбнулся. — Мелкий паразит, — повторил он, потирая ушибленное место. Фей держался за него с цепкостью клеща, почуявшего свежую, горячую кровь, и отодрать это создание можно было теперь разве что вместе со скальпом. Вместе с волосами. Задача, вставшая пред человеком по сложности своей превосходила, пожалуй, разминирование бомбы в условиях землетрясения. Встать с кровати так, чтобы голова оставалась в положении непоколебимого равновесия. Затем требовалось найти одежду (по-прежнему распластавшуюся на полу), ибо вселенная, с присущей ей последовательностью и ехидством, возвратив ему нормальный человеческий рост, вопрос нижнего белья вновь обошла молчанием, оставив его, как говорится, в чём мать родила. И наконец одеться. Телом, которое даже на ощупь внутреннюю ощущалось теперь как мешок, туго набитый битым кирпичом. Плавно он начал подъём. Ал сполз с кровати, боком, цепляясь за край матраса, пока босые ступни его не коснулись пола. Далее путь к комоду. Каждое, малейшее движение его было выверенным этюдом, этюдом, исполняемым человеком с острейшим радикулитом, и человек этот, играл без нот и без малейшей надежды на аплодисменты. Наклониться? Наклониться за бельём, которое, разумеется, покоилось все также на полу, нельзя. Угол наклона головы немедленно станет критическим, и фей, всё ещё цеплявшийся за его макушку, скатится прямо на нос. Да что там фей, спина сама по себе, старая, измученная, просто не разогнётся обратно. Присесть? О, колени! Стоило только подумать о приседании, как колени отозвались мысленным, но оттого не менее явственным хрустом. Пришлось импровизировать. Аластор, храня спину прямою, неестественно прямою, точно фонарный столб, вкопанный посреди комнаты по недоразумению, вытянул руки вперёд, ни дать ни взять зомби из дешёвого фильма ужасов, и наощупь, почти не глядя, принялся шарить в верхнем ящике комода. Пальцы его выудили первые попавшиеся домашние брюки. Затем футболку. Не бог весть что, но на безрыбье, и собственная старая футболка, королевское облачение. Процесс облачения обернулся для Хартфелта танцем. Именно танцем, и танцем не каким-нибудь благородным, вроде вальса или менуэта, а пляскою пьяного журавля, забредшего на болото после ливня. Он балансировал на одной ноге, стоял, покачиваясь, вцепившись побелевшими пальцами в край комода, и всеми силами старался не качать головой, крепленной к крепатурной шее. Старание это было почти безнадёжным: вторая нога, которую следовало просунуть в штанину, отказывалась подниматься выше щиколотки, упрямилась, и с каждою попыткой мышцы бедра сводило короткою судорогой. Он кряхтел, шипел, осыпал тихими, сквозь зубы, проклятиями весь белый свет. Футболка же потребовала и вовсе акробатического мастерства. Такого, какого, вероятно, не видывали и в цирке: он растянул ворот до предела так, что аж ткань начала угрожающе потрескивать, и принялся просовывать голову. Боже упаси задеть спящего пассажира. Боже упаси мазнуть краем ткани по крошечной пятке. Люцифер все еще на макушке, никуда не делся и только недовольно почмокал губами. Затих, явно принимая все тектонические сдвиги, творившиеся под ним, за лёгкую, вполне терпимую турбулентность. Летали, знаем. Выпрямился Ал и глянул в зеркало. Всклокоченный человек с синяками под глазами, в мятой, безнадёжно мятой футболке надетой, между прочим, задом наперёд, и с ни с чем не сравнимым выражением мученичества смирения на лице. — Спи, узурпатор, — беззвучно, одними губами, шепнул он и усмехнулся краем рта. — Твоя карета подана. И у неё, кажется, начисто отвалилось колесо. Из спальни он вышел, ступая по коридору с величайшею осторожностью, и направился на кухню. В то самое место, которое ещё вчера представлялось ему неприступною цитаделью гигантов, средоточием смертельных ловушек, непроходимых препятствий и чудовищных, в полчеловеческого роста, столов. Сегодня же это была просто кухня. Обыкновенная, скучная кухня, до которой ещё надо было как-то дойти. И не рассыпаться по дороге. Аластор переступил порог и остановился. Остановился, оглядывая владения свои с той высоты, какая была отпущена ему от природы. Столешница, на которую он вчера карабкался по швабре, рискуя и жизнью, и тем, что принято называть честью, находилась теперь аккурат на уровне пояса там, где ей и положено быть по всем законам божеского и человеческого мироустройства. Верхние же полки те самые, что мнились ему неприступными горными пиками, куда не ступала нога человека, были доступны теперь по одному лишь мановению руки. Если, конечно, рука сия соблаговолит подняться. Кухня же встретила его покорной тишиной. Аластор переступил порог и остановился, оглядывая свои владения с высоты своего роста, и его колени предательски дрогнули от облегчения. Столешница, на которую он вчера карабкался по швабре, рискуя жизнью и честью, теперь находилась на удобном уровне пояса; верхние полки, казавшиеся недосягаемыми горными пиками, были доступны по одному лишь мановению руки (если, конечно, рука поднимется). Приблизился неспешно к шкафчику, и превозмогая суставный скрип, поднял руку. Достал любимую кружку. И такое простое, до смешного простое, обыденное действие: взять вещь, не выстраивая предварительно инженерных сооружений из лески, скрепок и жвачки, не рискуя при этом свернуть себе шею, вызвало в нём такой прилив острой благодарности к собственному телу (большому, неуклюжему, болящему, но всё же его), что он едва не выронил кружку. — Кофе, кофе, кофе, кофе, кофе, — нараспев шептал он. — Чёрный, горячий, нормального, размера кофе. И аспирин. Нет, не так. Ведро. Ведро аспирина. Чайник басовито загудел, и Хартфелт, всё еще придерживаясь рукою за что-попало, подошёл к окну. Сад, залитый утренним, ещё не окрепшим солнцем, не таил в себе решительно никаких монстров. Трава оказалась травою просто травою, а не джунглями, не проклятою сельвою, а тот самый камень, за которым он, вжавшись в землю, прятался от кошки, был всего лишь небольшим, замшелым булыжником у края клумбы. Взял обеими ладонями горячую чашку, чувствуя, как тепло керамики греет пальцы, ладони, и сделал первый глоток. Глаза закрылись от наслаждения, от самого простого, человеческого наслаждения, когда живительный напиток, начал по капле разгонять туман в голове. На голове же его, в тёплом, уютном гнезде из спутанных волос, все мирно посапывал маленький виновник всех его бед и, чего греха таить, радостей. По-прежнему цепко держался за прядь, и Ал несмотря на ломоту в каждом суставе, почувствовал вдруг, что он как-то особенно, как-то по-идиотски, до глупости счастлив. Позволил себе расслабиться в этой тишине Хартфелт. Всего на секунду. Поднёс кружку к губам, предвкушая, уже почти пробуя следующий глоток, но идиллия, как это всегда, всегда бывает, дала трещину. Глухой удар.       Тук-тук-тук. Мужчина лениво, безо всякой тревоги, приоткрыл один глаз. Звук повторился на этот раз громче. Настойчивее.       Тук-тук. Пауза. Глухой удар. Тук-тук-тук. Стук был тихий, но до того настойчивый, что казалось, кто-то очень маленький и очень упрямый, вовсе не понимающий, зачем люди придумали двери, требует, чтобы его впустили. Ал начал поворачиваться к окну, стараясь сразу о двух вещах. О первой: не расплескать кофе, который дался ему нынче утром ценой героических усилий. И второй и главной: ни коим образом не потревожить макушечного пассажирчика. Мышцы, только что расслабленные теплом, дёрнулись от увиденного, не движением вовсе, а разрядом, прошедшим по телу. Он отшатнулся животным движением. Спазм прошёл по спине. Рука дрогнула, и горячий кофе щедро плеснул через край кружки на запястье, ошпарив до красноты, но Ал не зашипел даже. Ожог померк перед тем, что смотрело на него с той стороны окна. — Твою ж... — только и сказал он, едва удержав чашку. А за стеклом висела живая, шевелящаяся, гудящая стена. Тринадцать, если не больше, мохнатых, полосатых тел висели в воздухе, оккупировав окно. Целая эскадрилья. Тяжёлые, бархатистые, и прямо посередине, крупнее остальных, висел Кики. Вчерашний пилот, спаситель и наказание. Он ещё плотней прижался к стеклу, так что брюшко его, мохнатое и мягкое, совсем расплющилось, и постучал лапкой: тук-тук-тук. Полагавший, что вчерашний полёт вылечил его раз и навсегда от страха перед насекомыми, Хартфелт теперь чувствовал совсем иное. К такому количеству пушистых полосатиков человек явно не был готов. — Какого... — выдохнул он, отступая на шаг и чуть не запнувшись о ножку стула; боль от этого неловкого движения вспыхнула в боку с горячей, злой силой, заставив его на мгновение зажмуриться. Подброшенный Лу, проснулся с испуганным писком. Он потерял опору — и кубарем скатился по лбу Ала, едва успев затормозить растопыренными ручками у самой переносицы, так что человек невольно скосил глаза к носу. — ☆:･ﾟ!!! — завопил он спросонья, болтая ножками перед самыми зрачками ошарашенного человека и силясь понять, отчего это мир так резко перевернулся. — Тише! — шикнул Аластор, замирая и невольно косясь на окно, словно звук голоса мог спровоцировать насекомых на штурм. Губы у него дернулись. — Ты посмотри туда. Фей протёр глаза кулачками, зевнул так широко, что, казалось, вот-вот вывихнет челюсть, и нехотя повернул голову в указанную сторону. Секунда тишины прошла, за которую он приглядывался, моргал, ещё не понимая. А потом залился таким звонким, заливистым хохотом, что Ал сморщился. Люц сделал сальто в воздухе, подлетел к самому лицу человека и ткнул пальцем в окно, где Кики всё продолжал своё настойчивое, упрямое барабанье по стеклу. — ☆:･ﾟ.｡.::･ﾟ’★!, — звенел он, захлебываясь. — ☆:･ﾟ.｡.:✧! — Это не смешно! — прошипел Ал, пятясь к выходу из кухни, прижимая кружку к груди как щит, хотя обожжённая рука уже горела нестерпимо. Лу всё посмеивался, вытирая слёзы, и смех его мешал ему держаться в воздухе ровно, и фея то и дело заносило в сторону. Крылья сегодня слушались плохо, и каждый взмах давался с заминкой, словно он тащил их сквозь воду. Кое-как добравшись до окна, опустился на карниз узенький, в палец шириной, и оказался нос к носу с мохнатыми гостями. Едва разглядев приятеля, Кики загудел, всем своим тельцем выражая восторг. Фей поднял ладошку и прижал к стеклу, и шмели сейчас же облепили то место с той стороны, тычась шершавыми лбами. Странное это было зрелище: разделённые прозрачной преградой, они касались друг друга без касания. Потом пошёл разговор, беззвучный для человеческого уха. Усики дёргались, крылышки подрагивали, и в этом дрожании было больше слов, чем в иной беседе за чаем. Фей слушал, склонив голову, кивал, хмурил брови, опять кивал, всё как у людей, ей-богу. Наконец он обернулся, Ал так и стоял посреди кухни, прижимая кружку к груди. Лицо у него было растерянное, даже детское. — ☆:･ﾟ.｡.::･ﾟ’★!, — Устало улыбнулся Люц и прозвенел тише обыкновенного — видно было, что сил осталось совсем мало. — ☆:･ﾟ.｡.:✧! Закончив переговоры, фей оттолкнулся от рамы, тяжело, неловко. Пролетел пару метров, и крылья предательски дрогнули. Не дотянув до плеча, спланировал прямо на выставленную руку Аластора, приземлившись на предплечье чуть выше ожога. Осел, поджав под себя ножки, и ссутулился, потирая ноющую спину. Свечение его, яркое, почти колючее, теперь померкло. Так угли в печи под утро подёргиваются серым, а тепла уже нет. — ☆:･ﾟ..., — выдохнул он, точно старикашка. Поднял на Ала глазки, усталые, потухшие, и слабой, едва слушающейся ручкой указал в сторону шкафчика, где хранились припасы. — ☆:･ﾟ.｡.::･ﾟ’★.... Аластор поглядел на него... на эту сгорбленную фигурку у себя на предплечье, и вся его паника разом осела. Помотал взглядом, разыскивая указанную фейским пальчиком цель и поморщился. — Сахар... — повторил он тихо. — Хорошо. Будет им сахар. Стараясь не тревожить уставшего Люцика, он подошел к шкафчику, кряхтя на каждом шагу, достал пакет и глубокую миску, из тех, что для муки, и принялся сыпать. Не жалел, насыпал щедрую горку, от души. Добавил воды, размешал до состояния густого сиропа. Люцифер за его вознёй следил безучастно, положив голову на колени, не то дремал, не то просто смотрел и не видел. — Если и после этого не отстанут, — проворчал Ал, направляясь к двери на веранду, неся миску перед собой обеими руками, — выставлю счёт за кейтеринг. Пусть хоть мёдом платят, мохнатые. Толкнул дверь плечом, приоткрыл ровно настолько, чтобы просунуть руку, и осторожно выставил блюдце на деревянные перила. Шмели почуяли запах мгновенно, снялись со стекла всем скопом, тяжёлым, гудящим облаком, и переместились к угощению. Облепили тарелку, толкались, плющили друг друга мохнатыми боками, жужжали. — Приятного аппетита, — буркнул Аластор, поспешно пятясь в дом. И дверь запер на замок. — И передайте остальным, что лавочка закрыта! В кухне было тихо. Воздух еще держал пряный запах кофе, но уже остывал вместе с комнатой, делался спертым. Ал направился прямо к раковине. Запястье горело — кипяток плеснул щедро, прямо по руке, и теперь кожа наливалась багровым, нехорошим жаром. Боль дергала в такт пульсу: остро, потом отпустит, потом снова, будто иглой. Он пустил струю ледяной воды и сунул руку под кран, зашипев сквозь стиснутые зубы. Когда Ал, обсушив руку полотенцем, тяжело оперся обеими ладонями о столешницу и уронил голову, фей перебрался чуть выше к шее, где бьется жилка, где теплее всего. Зарылся носом в ткань футболки, и из-за ворота послышался звук такой, словно сдувается воздушный шарик, тоненький-тоненький. Ал скосил глаза вниз. И странное чувство кольнуло в сердце его. То вина, то ли нежность. Маленький герой, измочаленный до донышка... И захотелось прикрыть его ладонью, спрятать. — Эй, — тихо, ласково позвал человек. — Ты как там, летчик-испытатель? Живой? Только сопение в ответ. Тихое, чуть влажное, размеренное. Люц сдался. Сдался Морфею прямо на посту, как часовой, которого свалил сон. Голова его скатилась на ключицу Аластора. Крошечные пальчики намертво вцепились в шов футболки. Ал усмехнулся про себя, качнул головой едва заметно, чтобы не потревожить. Потом медленно, осторожно потянулся к кружке. Кофе остыл совсем. Сделался черный и горький, как хинин. Он отхлебнул глоток, и тот горькостью обжег горло.

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅

Вот, это было у него, как нарыв, который назревал где-то сбоку сознания, все эти дни, пока он с такой охотой уходил в иной, волшебный мир, действительность не исчезала, а только притихала, ждала. И теперь она напомнила о себе не мыслью даже, а каким-то телесным, неприятным чувством долга: Зестиал, бумаги, мэрия… Всё то прозаическое, скучное, что не желало более ждать, пока он наиграется в сказку.

Сидел Хартфелт в кабинете, и так ему было тошно, что и не выскажешь. Кабинет был душный, низкий, и воздух в нем стоял спетый, как бывает в комнатах, где и зиму, и лето окна не отворяют, а кондиционер игнорируют. Мэр этот, Зестиал, смотрел на него, не мигая, точно ящерица старая, и пальцами, сухими и цепкими, как у птицы, все перебирал какие-то бумажонки, все перебирал, и конца этому не было. Аластор сидел на стуле, жестком, с прямою спинкой, и было ему и неловко, и жарко, и от стыда чего-то, как будто это он виноват, что дом его матери, кому-то понадобился. И нога у него дрожала сама собой, от глупого этого ожидания, и он придерживал ее рукой. В кармане, в нагрудном, где тепло и глухо, возился и сопел Люц; он сопел тоненько, и от этого теплого, живого комочка Алу было еще больше не по себе, потому что вся его сейчашняя жизнь, и фей этот, и сад, и старый дом, все это было тут, в этой духоте, и все это было какое-то непрочное. Молчание длилось долго, так долго, что пришедший уже перестал ждать, что ему скажут. А Зестиал все перебирал бумаги; он точно забыл, что перед ним сидит человек. И когда он поднял на Ала глаза, тот вздрогнул. — Хм-м... — сказал мэр, и голос у него был такой же сухой и скрипучий, как его пальцы. — Дело ваше, мистер Хартфелт, как бы это сказать... не бежит, а ползет. Ползет медленно, с большою неохотою. Архивные справки о вашем участке... хм... вещь прелюбопытная. — Что тут может быть любопытного? — спросил Аластор, и самому ему голос свой показался грубым, неприятным; он хотел бы сказать помягче, да не вышло. — Это дом Хартфелтов. Моя мать жила в нем, и ее мать. Я больше ничего не знаю. Какие же тут могут быть справки? Плесень в подвале, ее, наверное, описывать надо. Зестиал не ответил; он снял пенсне, и лицо его сразу стало голым, растерянным и старым, точно он вдруг ослеп. Он начал протирать стекла платком, клетчатым, не очень чистым, и делал это долго, тщательно, поворачивая платок то одной, то другой стороной. Было тихо. Слышно было только, как муха бьется о стекло в дальнем конце кабинета. — Молоды вы, — сказал он, не глядя на Аластора. — Молоды и, видно, хорошего воспитания, оттого и думаете, что в старых домах ничего, кроме плесени, и нет. А там бывают такие вещи... — Он наконец водрузил пенсне на нос, и лицо его опять застыло, стало строгим и значительным. — Видите ли, в записях тысяча девятьсот... хм... весьма лохматого года, когда этот участок был в принципе впервые зарегистрирован, обнаружилась одна... занятная пометка. Об обременении. Земельный сервитут в пользу некоего «Общества Сохранения Наследия».                                                                  Хартфелт чувствовал, как у него сначала вспотела, а потом вдруг похолодела спина. — Сервитут? — скептически поднял бровь он. — Вы хотите сказать, что мой сад — это народное достояние? Музей под открытым небом? — Не совсем так, — уклончиво протянул тот. — Речь идет об участке леса, непосредственно примыкающем к вашему владению. Согласно документам, там находится объект, представляющий... скажем так, этнографическую ценность. И любые сделки с недвижимостью в этом радиусе требуют дополнительной экспертизы. — Экспертизы? — сказал он, и голос его сорвался. — Чего экспертизы? Кустов шиповника? Там крапива и чертополох, больше ничего нет. Какой предмет? Кому он там нужен, в этой гнили? Он не заметил, как подался вперед всем телом, и сейчас же фей в кармане завозился, и требовательно запищал. Ал остановился, опять сел прямо и почувствовал, как у него горит шея, а руки, напротив, совсем ледяные. — Именно, — спокойно кивнул мэр, водружая пенсне обратно на нос. — Ландшафта. Флоры. Возможно, археологии. Пока мы не получим заключение от профильного комитета, продажа дома... заморожена. — Заморожена?! — вырвалось у Ала, и он сам не узнал своего голоса: тот стал каким-то чужим, тонким, будто изнутри кто-то другой крикнул. Ярость поднялась откуда-то из живота, глухая, вязкая, как болотная жижа, — и тут же захотелось сжать кулаки, вскочить, ударить по столу. Но он не вскочил. — Временно, разумеется, — успокаивающе поднял руку мэр. — Всего лишь бюрократическая формальность. Пару месяцев, не больше. А пока... наслаждайтесь свежим воздухом, мистер Хартфелт. У нас прекрасное лето в этом году, не правда ли? Ал вышел из кабинета, и тут же ему стало ясно, что всё это — и солнце, и птицы, и эта дурацкая ясная погода — всё было не для него, а назло ему. — Пару месяцев, — пробормотал он себе под нос. — Бюрократическая формальность... Этнографическая ценность... Бред сивой кобылы. В кармане снова завозились, и маленькая головка с растрепанными волосами показалась наружу. Люци, щурясь от света, зевнул, прикрыв рот ладошкой, и вопросительно дзинькнул, глядя на хмурого человека снизу-вверх. — Проснулся, соня? — сказал Ал, и голос его, против воли, смягчился. Он поправил рубашку, чтобы фею было удобнее сидеть, и почувствовал, как тот, высунувшись, коснулся его шеи прохладной ладошкой. — Добро пожаловать обратно. Движение фейское было простое, бесхитростное. Мало ли, зачем коснулся. Может, просто устроиться хотел половчее. Но было в этом прикосновении столько желания утешить, что Хартфелт вдруг выдохнул, выдохнул длинно, всем телом, так, будто до этого вовсе не дышал. И почувствовал, как отпускает плечи, как уходит из них эта бесполезная, глупая злость. — Ладно, — сказал человек, шагая по тротуару в сторону дома. — Попробуем выяснить, что там за тайны мадридского двора. Ты ведь у нас эксперт по местным «достопримечательностям», не так ли, звездочка? Может, ты знаешь, что это за «объект», из-за которого я не могу продать эту развалюху? Фей вдруг перестал перебирать пальцами рубашку, и медленно спрятался обратно в карман, и только макушка осталась снаружи. Мужчина же свернул в переулок, где людей почти не было, и говорить можно было спокойно, замедлил шаг да наклонил голову. — Ты ведь знаешь, о чем я. Не делай вид, что ты тут ни при чем. Тот полет, в лес. Ты убежал, и ты испугался чего-то. А теперь выясняется, что дом стоит на каком-то объекте. Очень много мистической херни за одно лето. Это связано? Молчал Люцифер. — Люци, — мягче добавил человек, коснувшись пальцем рубашки. — Я не давлю. Но мне нужно понимать, с чем я имею дело. Если мой дом построен на индейском кладбище или портале в ад, я бы предпочел узнать об этом от тебя, а не в одиночку из газетной вырезки столетней давности. Фей вдруг резко высунулся, ухватил Ала за пуговицу и, с силой потянув за нее, указал свободной рукой в сторону здания за которым и спрятался человек. Его жест был таким решительным, что человек невольно пошатнулся. — Куда? Туда? — удивился он. — В библиотеку? Зачем? Настойчиво зазвенел Люцифер и снова ткнул пальцем в сторону старого кирпичного здания с колоннами. И все ещё висел на пуговице, не отпуская, и чувствовалось, как тихо и часто бьётся от него тепло. — Ты хочешь, чтобы мы туда зашли? — переспросил Ал, все еще не понимая. — Но я там уже был, ты же знаешь. Там нет ничего полезного. «— О боги, какой же ты... непонятливый» — закатил глаза кроха, и, наполовину выбравшись из кармана, принялся отчаянно жестикулировать, изображая, как он открывает книгу, листает страницы и тычет пальцем в строчки. — Книга? — догадался наконец Аластор. — Ты хочешь найти какую-то конкретную книгу? Радостно закивала взъерошенная кроха, едва не вывалившись из кармана от усердия. В его глазах мелькнула надежда — надежда на то, что бумага сможет рассказать то, что он сам не в силах произнести. — Ладно, — сдался парень, меняя курс. — Библиотека так библиотека. Надеюсь, ты знаешь, что ищешь, потому что я не собираюсь перерывать весь архив в поисках сказок про фей. Я уже так блять делал.

❀✿❀

В библиотеке было прохладно, и с непривычки Ал даже поежился. В полумраке фей выбрался из укрытия, и тут человек в который раз заметил то, чего не углядишь на солнце: фей светился. Светился теплым, янтарным огоньком, совсем как уголек в печи, когда дрова уже прогорели, а жар еще остался. Свет этот неяркий, но в тени стеллажей его хватало, чтобы осветить ближайшие корешки. За конторкой дремала Ниффти. Аластор узнал ее, сухонькую девчушку, которую он видел здесь, кажется, всякий раз, когда заходил. Она не проснулась. Фей перепорхнул на подставленную ладонь. Ножки у него тоненькие и легонькие, оставляли на человеческой коже дрожь, как от мотылька. Люц выпрямился, принял вид строгий и деловой, точно лоцман на носу лодки, и вытянул руку, указывая вглубь зала, где темнели бесконечные ряды полок. Хартфелт двинулся. Шагал он осторожно, стараясь не стучать подошвами, но пол все равно поскрипывал. Иногда фей нажимал ему на ладонь легонько, и тогда Аластор сворачивал. Иногда взмахивал рукой, и человек понимал: дальше, дальше, не здесь. Миновали классику, где на корешках поблескивало золото. Прошли энциклопедии, те стояли плотно, том к тому, как солдаты в строю. Потом начались полки пониже, потемнее, с табличками, написанными от руки. Краеведение. Остановились в тупичке, где два шкафа сошлись углом и полки покосились, точно от усталости. Фей вдруг замер. Потом перебежал на самый край ладони, к указательному пальцу, и, балансируя, вытянул шею. Он смотрел на нижнюю полку, туда, где лежали старые, истрепанные брошюры, подшивки газет, что-то в бумажных обложках без названий. Смотрел жадно, перебегая взглядом с корешка на корешок. Плечики его приподнялись сперва, потом опустились. Свечение стало гаснуть, как гаснет фитиль, когда масла почти не осталось. Звездочка тихо и разочарованно зазвенел. И сел прямо на большой палец Ала, обхватив коленки руками. Мужчина смотрел на него сверху, не зная, что сказать. Потом присел на корточки, фей от этого качнулся вперед, но не пошевелился, и сам заглянул на нижнюю полку. Его взгляд метался по корешкам, но Той Самой, заветной книги, образ которой он хранил в памяти, здесь не было. Ничего. — Нету? — спросил парень шепотом. Не ответил Люци. Только молча покачал головой и еще крепче обхватил коленки. — Не вешай нос, — шепнул Ал, чувствуя, как его сердце сжалось от вида расстроенного малютки. — Может, ее просто переставили? Какая она была? — спросил он вполголоса, обводя глазами ряд. — С виду-то? Ну, название, обложка, цвет? Сначала Люц развёл ладошки широко-широко, потом свёл их почти вместе, но оставил зазор, задумался, замотал головушкой и снова развел ручонки. Потом показал на свои волосы и провёл по ним, будто гладил, и Аластор кивнул: — Значит, толстая, большая, и цвет... рыжий? Или золотой? Коричневый? Фей радостно закивал, показывая пальчиками «3», и тут же, чтобы уточнить, указал пальцем на дряхлый, лопнувший по углам переплёт одной из энциклопедий на соседней полке. — Коричневая, потрёпанная, — подытожил Ал. — Ну что ж, это уже что-то. Значит, будем искать, звездочка. Не в первый раз. Аластор пересел в сторону, не приподнимаясь с корточек, перед стеллажом. Колени хрустнули, в библиотеке было очень тихо, и этот сухой короткий звук показался неприлично громким. Он даже покосился в сторону конторки, но Ниффти не шелохнулась. Спала, бедняжка, приоткрыв рот и свесив голову набок, и со стороны казалось, что она сейчас сползет со стула. Он повернулся обратно к полке и принялся перебирать книги. Пальцы плохо слушались, книги стояли плотно и не хотели вытаскиваться. Он брал одну за другой, сдувал пыль и подносил к фею. — Эта?       Люцифер отрицательно качнул головой, даже не взглянув. — А вот эта? «Легенды старого маяка»?       Снова нет. Аластор не сдавался. Продолжал рыться. «История железной дороги» — нет. «Справочник пчеловода» — нет. Попался даже «Сборник проповедей» в таком ветхом переплете, что страницы посыпались, стоило его приоткрыть. Он отложил его в сторону и на мгновение замер, разглядывая свои руки. Пальцы стали серыми от пыли, под ногти набилась какая-то труха. Ему вдруг подумалось, странное дело, сидит он на корточках в темном углу библиотеки, перед ним куча никому не нужных книг, на ладони существо размером с ладонь, и он ищет непонятно что, по подсказке непонятно кого. И еще надеется, что это что-то ему поможет. Глупо, да. А все равно ищет. Он задвинул руку в самый дальний угол полки, туда, где лежали старые газетные подшивки. Пальцы нащупали что-то твердое, зажатое между кипой пожелтевших листов и задней стенкой шкафа. Он потянул. Это была тонкая книга. Даже не книга, а книжечка маленькая, неприметная, в темно-синем переплете. Переплет потрескался, уголки его истерлись, став мягкими, матерчатыми. Названия на корешке не было, но когда он поднес ее ближе к свету, исходившему от фея, на обложке проступил герб. Почти стертый, едва различимый: сова, держащая звезду... или, может, цветок. Сейчас уже не разобрать. — «Исследование необъяснимых явлений и фольклора Нью-Хазбина. Том I. Автор: Г. Столас», — прочитал он шепотом. Люцифер, услышав знакомое имя, вскинул голову. Посмотрел на книгу, потом на своего человека, и в глазах мелькнуло сомнение. Это была не та книга, которую он искал. Та была другой, совсем другой. Он подлетел ближе, коснулся пальчиком страницы, на которой был изображен странный круг из камней, и почувствовал слабый отклик. Фей вздохнул, смиряясь с тем, что лучшего варианта не будет, и кивнул. Пусть будет эта. Пусть эта. — Берем? — уточнил Аластор. Фей пиликнул и опустился обратно на ладонь. Прижался щекой к коже. Он был совсем ледяной — то ли от волнения, то ли от библиотечной прохлады, то ли от того и другого вместе. — Хорошо, — шепнул парень, закрывая книгу. — Почитаем на ночь. Может, этот Столас знал больше, чем кажется. Ну что ты, честное слово, раскис? Все хорошо, чемпион, не унываем. Мужчина поднес руку к лицу, сложил губы трубочкой и, запечатлев на подушечке своего мизинца быстрый, невесомый поцелуй, медленно, с осторожностью коснулся им золотистой макушки фея. — Выше нос, звездочка, — прошептал он, чувствуя, как под его пальцем вздрагивает теплое тельце. — Мы еще повоюем. Люц замер, словно оглушенный внезапным счастьем. Он почувствовал, как этот простой, почти детский жест разливается по его венам горячим током, прогоняя холод и обиду. Его свет, еще секунду назад тусклый, вспыхнул с новой силой, озарив лицо человеческое мягким сиянием. — Вот и славно, — улыбнулся Хартфелт, пряча смущение за деловитым тоном. — А теперь, крошка, давай-ка пойдем домой, а то у меня очень болит задница.

❀✿❀

Аластор прижимал книгу к боку. Шел быстро. Жара стояла такая, что асфальт казался мягким, и тень от деревьев не спасала, она была жиденькая, как водичка. От этого и было ее мало, и солнце пекло сквозь листву, так что рубашка на спине взмокла и липла к телу. В кармане затихло. Лу не спал, нет, Аластор чувствовал иногда, как тот там переворачивается, ворочается, вздыхает, приминает ткань, устраиваясь. Наверное, обдумывал книгу. Или думал о той, другой, которая пропала. Или просто лежал. Мокрому мужчине не терпелось оказаться в прохладе своего дома, подальше от палящего, расходящегося все пуще, солнца и посторонних глаз, и наконец-то разобраться, что за чертовщину они только что раздобыли. Но судьба, как водится, имела свои планы. Не успел он свернуть на соседнюю улицу, как его окликнули. — Аластор! Дорогой! Он замер, мысленно простонав. Этот голос он узнал бы из тысячи. Рози. Обернувшись, он увидел ее, плывущую к нему по тротуару в окружении спутниц: Чарли и Вегги. Рози выглядела, как всегда, безупречно, словно бессовестное пекло совсем не касалось ее. — Привет, — выдавил он, натягивая на лицо улыбку. — Какими судьбами? — Мы шли проведать тебя, глупенький! — прощебетала она, подойдя вплотную и цепким взглядом окинула его с ног до головы. — Ты так нас напугал своим исчезновением. Выглядел, как привидение. Как ты себя чувствуешь? — Лучше не бывает, — соврал он. Ему казалось, что все вокруг видят этот тонкий томик и знают, что в нем написано. — Мы волновались, Ал, — вступила Чарли, и в ее голосе звучала искренняя тревога. — Ты точно в порядке? Может, тебе нужно к врачу? — К врачу? — переспросил он, нервно рассмеявшись. — Зачем? Я здоров как бык. Просто... перегрелся немного. Бывает. Вегги, стоявшая чуть поодаль, скрестив руки на груди, смотрела на него со смеющимся подозрением. — А что это у тебя? — спросила она, кивнув на книгу, которую он судорожно прижимал к боку. Аластор почувствовал, как сердце ухнуло в пятки. — Это? — переспросил он, стараясь говорить небрежно. — Да так... Легкое чтиво на вечер. Решил приобщиться к местной культуре. — Покажи! — загорелась Чарли. — Я обожаю книги! — Э-э... нет, — отступил он на шаг, чувствуя себя пойманным малолеткой. — Это... скукотища. Справочник по садоводству. Про удобрения и все такое. Будет неинтересно. Он нес откровенную чушь, и понимал это, но паника отключила здравый смысл. Здоровенный мужчина, взявший в библиотеке «псевдо-магическую хронику о феях»… Цирк с конями. В кармане Люцифер замер, перестав дышать. Рози же прищурилась. — Садоводство? — переспросила Рози с улыбкой. — Ты? Аластор, который не отличает розу от репейника? — Ну... надо же когда-то начинать, — развел он руками, чувствуя, как краска заливает лицо пуще прежнего, и благо, что незаметно это было на распаренных щеках. — У меня там... проблемы с гортензиями. — С гортензиями? — переспросила Вегги, и в ее голосе прозвучала откровенная ирония. — У тебя нет гортензий, Ал. У тебя одни колючки да и то, дикие. — Вот именно! — подхватил он, хватаясь за эту соломинку. — Хочу избавиться от колючек и посадить... э-э... петунии. Девушки переглянулись. Ситуация становилась все более нелепой. — Ладно, — сказала Рози, решив, видимо, не мучить его дальше. — Петунии так петунии. Но если тебе станет хуже, звони сразу. И не вздумай снова исчезать. — Обещаю, — кивнул он с облегчением.

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅

Дома с высоким стоном Аластор снял башмаки. Снял и оставил их в углу прихожей, как делал всегда, хотя всякий раз обещал себе, что уберёт на место. Но сил не сталось решительно ни на что. Книгу, из-за которой, собственно, и вышла вся эта усталость, он бросил на столик в гостиной, даже не взглянув на неё, и пошёл в спальню. Шёл он не то чтобы шатаясь, но как-то тяжело, всей ступнёй, чувствуя шаг. В голове было только одно: лечь. Вытянуться, закрыть глаза, не двигаться. Он даже подумал, что хорошо бы вот так, не шевелясь, провести весь вечер и, может быть, ночь, пусть мир там за окном себе идёт как знает. Мысль эта, совсем простая, была ему крайне приятна. Он так и сделал: дойдя до кровати, повалился на неё прямо в уличной одежде, в которой ходил весь день, и тотчас же почувствовал, как рубашка мягко осаживается под ним, принимая тяжесть тела. Полежал так немного, глядя в потолок, а потом, вспомнив что-то, сунул руку в карман, вытащил телефон и, щурясь, стал лениво водить пальцем по стеклу, смотрел какие-то короткие, бестолковые записи и читал новости, которые тут же забывал. Это даже не было занятием; так, способ переждать боль, занять чем-нибудь глаза. Боль всё не утихала, но по крайней мере о ней можно было на время забыть, следя за мельканием чужих, ненужных ему лиц и слов. Меж тем Люц примирился со своей крылатой усталостью. Он даже раза два повёл плечами, морщась, но боли этой не поддался. Едва они вошли в дом и дверь за ними закрылась, как со двора, из-за приотворённого окна, донеслось знакомое, утиное кряканье. И фей, который только что, казалось, готов был тоже сесть и вытянуть ножки, вдруг весь встрепенулся. Он даже не повернул головы на звук, а как-то весь подобрался, точно разом забыв о своей бедной спинке, и в лице его, прежде усталом, мелькнуло живое, нетерпеливое выражение. — ☆:･ﾟ.｡.::･ﾟ’★!, — прозвенел он. Ал даже не обернулся. Он только приподнял руку и слабо махнул. И фей выпорхнул. Сделал над ним короткий круг, прощаясь, и слетел в форточку, наискось, к пруду, где уже начиналось движение в камышах. Потом уже стало тихо. Только телефон всё светился в руке и Хартфелт смотрел на него, не разбирая толком, что там мелькает. Картинки сменяли друг друга, он скользил по ним взглядом и тут же забывал. Было тепло, душно, глаза слипались. Он уже почти не понимал, спит или нет. Он и задремал, поплыл, когда снаружи, сперва тихо, потом явственней, началось что-то неладное. Сперва шелест, неопределённый. Затем глухой, мягкий удар, точно мешок с овсом уронили в траву. А вслед за ним визг, да такой пронзительный, какого Аластор никогда не слыхал ни от утки, ни от соседского кота, ни от какой иной твари, могущей водиться в их пруду. Хартфелт почувствовал, как у него на затылке и впрямь что-то зашевелилось, холодком пробежало. Он дёрнулся всем телом и тут же ахнул от боли; спина, забытая было в полудрёме, напомнила о себе, точно кто вогнал гвоздь между лопаток. Он рухнул обратно на подушки. — Черт... — прошипел он, стискивая зубы и пытаясь перевернуться на бок. — Старая развалина... Между тем тишина, наступившая после визга, была хуже самого визга. Что-то уже случилось и неизвестно, кончилось или только началось. Надо было идти. Он сполз с кровати, держась за спинку и, прихрамывая и забирая то правым, то левым плечом стену, добрался до дверей. Вывалившись на залитую солнцем веранду, Ал, щурясь от яркого света, замер, опираясь о дверной косяк и пытаясь уловить хоть какое-то движение в сонной неподвижности сада. Пруд лежал гладкий; кусты шиповника торчали недвижно; и только муха где-то над перилами вела свою бесконечную, никому не нужную ноту, да далеко, за рощей, лаяла собака, должно быть, та самая, что третьего дня прибегала к ним рыться в мусорной яме. Ни шелеста. Ни всплеска. Ничего. Ал стоял, опершись о притолоку, и чувствовал, как сердце колотит где-то не на своём месте, словно оно поднялось выше, к самому горлу, и мешало дышать. — Бред, — выдохнул он и потёр поясницу, ту самую точку пониже левой лопатки, где боль гнездилась особенно упорно. — Нервы. Просто нервы. Пора перестать шарахаться от каждой тени, ей-богу. Он уже повернулся, даже взялся рукой за дверной косяк, чтобы уйти обратно в прохладу дома, как вдруг воздух перед самым его лицом разорвался, нет, не просто разорвался, а будто лопнул, с тонким, острым свистом, какой издаёт гитарная струна, когда её перетянут сверх меры. Парень не успел ничего понять, а мимо носа, едва не задев самый кончик, пронеслось что-то золотое, стремительное, до того быстрое, что крылья сливались в один сплошной дрожащий ореол. Это был Люцифер, и он летел в панике, оглядываясь через плечо, и лицо у него было такое, какое бывает, когда настигает то, от чего не уйти. Мужчина дёрнулся, отшатнулся от этой золотой молнии, но не успел ни моргнуть, ни сообразить, что к чему, как тяжёлая, белая и пушистая фурия, с низким рычанием вылетела из кустов следом за феем. Описав в воздухе такую дугу, что любой гимнаст позавидовал бы, она врезалась ему прямо в голову. Удар вышел такой силы, что у Ала погасло в глазах. Он пошатнулся, взмахнул руками, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, но пальцы схватили пустоту. Ноги запутались одна об другую, и он рухнул на доски веранды. На лице у него, вцепившись когтями в волосы, висела разъярённая кошка. Это была Пушинка. И она явно перепутала его голову с трамплином или, учитывая выражение её морды, ни с чем не перепутала. — Какого дьявола?! — рявкнул Ал, пытаясь отодрать от себя этот вопящий клубок ярости. Потерявшая ориентацию в пространстве кошка, ничуть не растеряла боевого задора, вцепилась ему в волосы мёртвой хваткой. Шипела она ему прямо в ухо, и шипела так, как будто человек не просто лежал на своей собственной веранде, а лично украл у неё, Пушинки, миску сметаны, да ещё и съел на глазах. Когти у неё были острые, как иглы, и Ал, морщась и сквозь зубы повторяя слова, которых в приличном обществе не произносят, наконец сумел перехватить извивающееся животное. Он взял её крепко, двумя руками поперёк туловища, зафиксировав лапы так, чтобы они болтались в воздухе, не причиняя вреда ни ему, ни ей самой. Оторвал от лица медленно, осторожно, потому что несколько волосков всё же намотались на когти и натянулись до боли, и вытянул руки вперёд, держа кошку перед собой на весу. — Тише, тише, адское отродье! — процедил он сквозь зубы, держа кошку на вытянутых руках, глядя в ее безумные изумрудные глаза. Пушинка извивалась, пытаясь укусить, но хватка мужчины была железной. — Еще одно движение, и ты станешь шапкой. Поняла?                                                                  Пушинка возилась ещё с полминуты, попыталась дотянуться зубами до его пальца, и затихла, только глухо ворчала, и дёргала хвостом так, что весь зад её ходил ходуном. Тяжело вздохнул Аластор. Сидел он всё ещё на полу, между дверью и перилами, на досках, которые успели нагреться за день и теперь отдавали тепло прямо через брюки. В одной руке загривок, другая упирается в пол. Он медленно огляделся по сторонам ища глазами то ли фея, то ли ответа на вопрос, как, собственно, всё это вышло. — Эй! — позвал он в пустоту, стараясь не ослаблять хватку. — Камикадзе! Ты где? Живой? В ответ — ни звука. Но Аластор поднял голову. Люцифер сидел на самой верхушке фонаря, того, что висел на цепи над крыльцом и всегда поскрипывал на ветру, а теперь не скрипел, а мелко вздрагивал вместе со своим гостем. Фей был бледен. Крылья он плотно прижал к спине, словно раненую руку, и весь дрожал. Мужчина уже хотел разжать руки и отпустить Пушинку, Господь с ней, пусть бежит куда хочет, но не успел. Кусты шиповника зашелестели, раздвинулись, и вот вышла она... Сьюзан. Старуха опиралась на массивную трость. Двигалась она с прытью, какой от неё никто не ожидал, возраст возрастом, а когда дело касалось её кошки, она забывала и про радикулит, и про одышку. Цепкий взгляд её мгновенно выхватил из всего пейзажа самое главное: Пушинку, зажатую в руках «этого несносного соседа», как она называла его за глаза. — Ваша кошка, мадам, — произнёс Ал холодно, поднимаясь с пола. Встал, ясное дело, не сразу — сперва опёрся о перила, потом выпрямился, сгоняя с лица гримасу боли, — и протянул ей шипящий комок шерсти на вытянутой руке, точно передал неразорвавшийся снаряд. — Снова устроила бедлам на моей территории. И, смею заметить, с каждым разом её... выходки... становятся всё более травмоопасными. Сьюзан поджала губы так, что рот превратился в одну тонкую линию, и приняла своё сокровище. Сразу же принялась приглаживать взъерошенную шерсть, пальцами, которые заметно подрагивали. — Пушинка, — заявила она приговорным тоном, — свободная личность. Она делает то, что хочет. Я не могу запретить ей выражать свои эмоции. И уж тем более я не позволю кому бы то ни было… — не успела закончить она. — А стоило бы! — рявкнул Ал, теряя терпение. — Вы хоть понимаете, что она мне в голову врезалась? В голову! Не в плечо, не в руку — в голову. Непременно стоило бы попробовать! Пока её «эмоции» не оставили кого-нибудь без глаза! Сьюзан смерила его долгим взглядом из-под очков, чуть исподлобья, и непонятно, что там у неё на уме. — Пожалуй, — протянула она вдруг, и так спокойно, будто он не кричал, а просил у неё рецепт яблочного пирога. — Немедленно этим займусь. Проведу с ней воспитательную беседу. О вреде нападения на нервных мужчин. Прищурился Аластор. Ему не сразу нашлось, что сказать. — Вы насмехаетесь надо мной? — Что вы, голубчик, — она невинно захлопала глазами, и ресницы у неё дрогнули, как у барышни на первом балу, хотя барышней Сьюзан не была уже лет пятьдесят как. — Даже в мыслях не было. Мы все тут соседи. Надо жить дружно. Я лишь забочусь о гармонии в нашем маленьком сообществе. В уголках её губ, как ни старалась она их поджать, пряталась улыбка. — Надеюсь, — процедил мужчина, чувствуя, что разговор уходит куда-то не туда, сколько ни бейся. — Ваша... гармония... сегодня больше не выйдет на прогулку? Я бы хотел дожить до вечера без новых покушений. Сьюзан хмыкнула и перехватила Пушинку поудобнее. Кошка уже не шипела, только урчала что-то себе под нос и косилась на парня зелёным глазом, в котором виделось примерно то же выражение, что у хозяйки. — Знаете что, милок, — сказала Сьюзан, уже разворачиваясь к калитке и поправляя трость, — вам бы завести себе подружку. Право слово. Хорошенькую какую-нибудь, весёлую. Глядишь, и не обращали бы внимания на шалости моей бедной Пушиночки. Скука, знаете ли, делает людей раздражительными. А раздражительный мужчина — это, доложу я вам, зрелище не для слабонервных. Она не стала дожидаться ответа. Застучала трость по дорожке: тук, тук, тук, кошка свесила голову через женское плечо и засмотрела назад, на Хартфелта. Калитка скрипнула, хлопнула, и всё стихло. Ал остался стоять посреди двора с открытым ртом. Потом встряхнулся, поднял голову к фонарю и сказал уже громче, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, даже мягко: — Эй, герой. Спускайся. Враг отступил. Территория зачищена. Люци не сразу поверил, что можно слезать. Он всё сидел наверху, вцепившись обеими ручками в железный обод, и выглядывал оттуда, как выглядывает ребенок из-за угла. Глаза его обежали кусты, нет ли там белого? Потом калитку, не скрипнет ли опять? Убедившись, что старуха с кошкой точно ушли, он разжал одну руку, потом другую и несколько мгновений просто сидел так. Оттолкнулся он слабо, без обычного своего щегольства, нехотя. Крылья понесли его вниз, но не было в них привычного блеска. Они висели сзади вялые, тусклые, как два листка, которые сорвал дождь и прибил к мокрой скамейке. И когда он опустился на ладонь человека, толчок был такой слабый, что Ал сперва и не понял, сел тот или еще нет. Дышал он часто. Хартфелт видел это совсем близко, потому что держал ладонь у самого лица, и маленькая грудь поднималась и опускалась, точно он не от кошки удирал, а полдня махал крыльями над полем в самую жару. Фей потёр плечо одной рукой, потянулся через спину другой, но не дотянулся, ручки были короткие, а боль сидела где-то между лопаток, у самого основания крылышек, там, куда самому никак не достать. Мужчина, не говоря ни слова, осторожно поднес руку к нему. Кончик его мизинца, нежно коснулся белой спинки и начал аккуратными, легкими движениями разминать крошечные мышцы, чувствуя подушечкой пальца, как напряжение медленно отступает из тела. — Ну что, — сказал парень тихо, когда дыхание фея сталось совсем ровным, — домой? К чаю и книжкам? А, малыш? Люц не ответил сразу. Сперва открыл один глаз сморено, нехотя, потом издал слабый, но вполне утвердительный звук-дзинь, и едва заметно кивнул. Они вошли в дом. Ал прикрыл за собой дверь, и всё, что случилось на веранде осталось по ту сторону, как остаётся за порогом непогода. Мужчина не стал зажигать свет. В гостиной и без того стоял тот мягкий, зеленоватый полумрак. Парень добрался до дивана наощупь: три шага от двери, поворот влево, ещё шаг, и вот она, знакомая спинка под пальцами. Рухнул он на него сразу же. Фея пересадил на грудь, осторожно, двумя пальцами, так будто бы Лу показался ему уснувшим птенчиком. Ладонь поднёс к самой груди, чуть наклонил и Люцифер, надо отдать ему должное, мгновенно сообразил, что к чему. Тот свернулся в комок, натянул крыло до самого подбородка и замер. В гостиной сталось тихо.

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅

Привычное сонное марево полдня, в котором обыкновенно властвовали лишь неутомимые пчелы да шепот пересохшей листвы, сегодня было безжалостно смято и растоптано резкой, чужеродной какофонией сборов. Веранда, чьи теплые доски еще помнили легкие шаги, теперь стонала под гнетом беспорядочных нагромождений: пухлые, лоснящиеся от старости саквояжи, перетянутые ремнями словно жгутами, и бесконечные ряды безымянных коробок, в темных недрах которых навсегда исчезла вся уютная, заливающаяся смехом жизнь этого дома. Старый отцовский автомобиль, похожий на грузного, пыхтящего зверя, уже стоял у подножия крыльца, нетерпеливо вздрагивая всем корпусом.

Среди удушливого, дрожащего от зноя марева, металась, то и дело спотыкаясь о выставленные в беспорядке вещи, крошечная фигурка Амели. Накрахмаленный кружевной чепчик, завязанный безупречным пышным бантом, теперь нелепо сбился набок, закрывая обзор и путаясь в прилипших к мокрому лбу завитках. Но девочка, охваченная той пронзительной, слепой детской паникой, что заглушает любые неудобства, даже не пыталась его поправить. Словно пойманная птица, бьющаяся о прутья внезапно выросшей клетки из громоздкой мебели и неотвратимости родительского решения, она бросалась из угла в угол веранды. Её маленькие пальцы, не чувствуя боли, сдвигали тяжелые, шершавые коробки, ныряли в темные пыльные щели, и судорожно раздвигали царапающие кожу плети шиповника. Ей было неважно, что машина уже заведена, что родители зовут её, всё её существо сжалось в единую, отчаянную мольбу: увидеть то самое крошечное, родное сияние, поймать прощальный взгляд друга, прежде чем этот мир окончательно рухнет под тяжестью захлопнувшейся двери автомобиля.

Горячие, крокодильи слезы безостановочно чертили влажные полосочки по девчушкиным пухлым, пылающим от невыносимого горя щекам, скатываясь к дрожащему подбородку, но Амели даже не пыталась смахнуть их, боясь упустить хоть мгновение, хоть секундочку. В этом отчаянном, лихорадочном поиске, в каждом резком повороте головы сквозило упрямое, мучительное неверие: разве мог он, её самый драгоценный позволить ей исчезнуть вот так, без единого слова?

Она метнулась к самому краю веранды; Щурясь от безжалостного, режущего глаза полуденного света, Амели жадно всматривалась в густую, застывшую в истоме зелень старого сада, моля листву хоть о малейшем движении, о знаке. Но сад, словно вступив в жестокий сговор с опустевшим домом, хранил величественное, равнодушное молчание, в котором тонул её немой крик, и лишь оглушительный, монотонный стрекот цикад звучал как злая насмешка над её разбитым вдребезги миром. Вокруг простиралась огромная, сияющая красками картина, которая продолжала жить своим чередом, не замечая трагедии; взрослые твердили о «новой жизни» и «лучшем месте», но детское сердце, мудрое в своей искренней привязанности, уже постигло страшную, взрослую истину: никакое место на земле не сможет стать лучшим, если там, в этой новой жизни, не будет Его.

Отец, высокий, статный мужчина, чей некогда безупречный льняной костюм теперь безвозвратно утратил свою утреннюю свежесть, покрывшись темными, расплывающимися пятнами от изнуряющей жары и физического труда, на мгновение замер. Оторвавшись от погрузки последнего чемодана в ненасытное чрево багажника, он устало провел по лбу большим клетчатым платком и бросил быстрый взгляд на веранду. Там, посреди царящего хаоса сборов, крошечным, одиноким островком горя стояла его дочь — маленькая, потерянная фигурка, сотрясаемая беззвучными, но оттого еще более страшными рыданиями.

Тяжело, с присвистом выдохнув, фигура отца двинулась к дому. Стараясь ступать мягко, вопреки тяжести своих грубых дорожных ботинок, он поднялся по жалобно скрипнувшим ступеням и, подойдя к девочке со спины, не проронив ни слова, бережно подхватил её на руки.  Дочь, окутанная вдруг знакомым, терпким запахом отцовского табака и одеколона, на долю секунды замерла. Обессиленная, она уткнулась мокрым, горячим лицом в жесткий лацкан его пиджака, позволяя отцу укачивать её, словно младенца. Слушала его тихий, рокочущий голос, шепчущий какие-то глупые, успокаивающие слова о том, что она просто переутомилась, что скоро они будут в новом доме и что всё обязательно наладится, — слушала и не верила ни единому слову. Мама, чье лицо, обычно такое спокойное, сейчас шло красными пятнами от напряжения и той бестолковой, изматывающей суеты, что всегда наваливается в самые последние, скомканные минуты перед отъездом, торопливо, почти бегом, металась между опустевшим крыльцом и распахнутой дверцей машины.

В стороне от суматохи, там, где садовые дорожки терялись в высокой траве, уступая место темной лесной чаще, в тени разросшегося шиповника замерла высокая фигура. Человек этот стоял так тихо и неподвижно, словно хотел слиться с деревьями, чтобы не спугнуть, не нарушить хрупкость чужого горя. Лишь ветер лениво шевелил полу его длинного одеяния, чужеродного пятна в этом буйстве летнего зноя. На плече этой фигуры, до боли костяшек вцепившись крошечными пальцами в жесткий воротник, сидел, сжавшись в тугой, дрожащий комок, маленький Люцифер. Его крылья безвольно, как увядшие лепестки, волочились по грубой ткани. Он не моргая смотрел вслед удаляющемуся автомобилю воспаленным, сухим от напряжения взглядом. По бледным, искаженным гримасой боли щекам фея безостановочно катились крупные, тяжелые слезы; срываясь с подбородка, они падали на чужое плечо и тут же впитывались в ткань.

Он не проронил ни звука, но его крошечное тело била такая крупная, неуемная дрожь, что высокая фигура, чье плечо стало его последним приютом, медленно подняла руку. Ладонь опустилась на него бережным, невесомым куполом, укрывая от палящего солнца, словно пытаясь защитить от удара, который на самом деле уже был нанесен. Они застыли посреди буйствующего лета, и стояли так, пока натужный гул мотора не истаял вдали, утонув в оглушительном стрекоте цикад. Остались наедине с тишиной и домом, который, казалось, уже начал умирать: он словно смежил свои глаза-окна, погружаясь в вечно пыльный траур.

Лишь когда последний призрак звука растворился в дрожащем мареве, высокая фигура, хранившая доселе пугающую неподвижность статуи, наконец пошевелилась. Это было движение плавное, едва уловимое, похожее на вздох старого дерева под ветром: плечо, в которое судорожно вжимался Люц, дрогнуло. Фигура сделала глубокий, размеренный вдох. Глядя на сжавшийся комок на своем плече, она видела не просто плачущее дитя, но очередное доказательство жестокого закона равновесия, требующего плату за каждый миг украденного счастья.

Фей не смел поднять глаз, страшась прочесть на том лице приговор, который его разбитое сердце уже знало, но отказывалось принять.

— Ты знаешь, милый — прошелестел человек, — ты знаешь, где-то в глубине своего маленького, израненного сердца знаешь, что так будет лучше для всех: для девочки, которая вырастет, не зная страха, для ее родителей, которые смогут спать спокойно, для тебя... для тебя, и в конце концов для всех нас…

Она не стала дожидаться ответа. У существа, чей мир только что рухнул, не нашлось бы слов. Выпрямившись, высокая фигура скользнула прочь, бесшумно ступая по выгоревшей траве, и растворилась в густых тенях наступающего леса, словно её никогда и не было. Фей остался один.

Он осел на коре дуба, до боли сжимая кулаки, и остекленевшим взглядом сверлил пустую гравийную дорожку, где давно улеглась пыль. Повинуясь мучительному порыву — вернуться туда, где всё закончилось, — он с трудом расправил крылья, тоненькие и невесомые, сейчас они казались отлитыми из свинца. Преодолевая вязкое сопротивление, неровными, тяжелыми рывками он полетел к дому. Люци скользнул внутрь и тут же захлебнулся. Поплыл в немоте медленно, словно неприкаянный. Кухня встретила первой. Затем скользнул коридор, натертые воском половицы уже не помнили торопливого стука детских башмачков, и замер порог гостиной. Некогда самая светлая и шумная комната дома теперь напоминала склеп. Громоздкая дубовая мебель, укрытая плотными белыми чехлами, застыла в полумраке сугробами. Миновав лестницу, он, теряя последние силы влетел в детскую. Луч солнца, пробившийся сквозь щель в шторах, стоял в воздухе косой золотой колонной. Свет падал прямо на кровать — разобранную, лишенную всякого белья. Теперь это был просто голый, грубый матрас в полоску, на котором сиротливо темнела едва заметная вмятина последний след того, что здесь спал ребенок. А внизу, у самого плинтуса, на полу лежала забытая в утренней суматохе лента. Бледно-голубой лоскут шелка, которым Амели перевязывала волосы. Лу рухнул рядом с ней и накрыл лицо ладонями, не в силах больше терпеть. Подтянув острые, дрожащие колени к самому подбородку и обхватив их тонкими руками, он сжался в тугой узел оголенным нервом посреди огромной, вдруг ставшей чужой ему кровати. Он замер, боясь пошевелиться, и просидел так мучительно долго, словно изящная, но никому не нужная фарфоровая безделушка, которую хозяева в суматохе сочли слишком незначительной, чтобы забрать с собой, в новую жизнь.

Люцифер запрокинул голову. Закричал некрасиво, надрывно, по-звериному. Этот плач заметался эхом по пустым комнатам, ударяясь о слепые окна и голые стены. Он оплакивал не обычного друга... он прощался с той светлой, доверчивой частью собственной души, что сегодня уехала прочь по гравийной дороге, прочь с Фосфоровых Брог, прочь со Снежной горы.

Когда последний судорожный всхлип истаял, Люци с трудом разлепил веки. Его крылья волочились по полу, как мокрый, грязный шелк, пока он шатаясь от головокружения и тошноты, скользнул прочь из спальни. Медленно, цепляясь слабыми пальцами за гигантские для него балясины, он спустился в кухонный сумрак. Нашел на столе забытую крошку печенья и проглотил её, не чувствуя вкуса. Сил искать укрытие больше не было. Забрался в одну из оставленных в серванте чашек с отбитым краем, на дне которой темнел засохший чайный налет. Там, свернувшись калачиком в этой холодной фарфоровой колыбели, укрывшись крыльями, он наконец провалился в тяжелый сон.

✿

За мутнеющими, подернутыми катарактой пыли стеклами высоких окон время сорвалось в бешеный, безжалостный галоп. Дни мелькали пестрым калейдоскопом, сливаясь в недели, а те рассыпались в месяцы и годы, укрывая дом плотным, непроницаемым саваном. Солнце, совершая свой равнодушный круг, то выжигало траву до ломкой желтизны соломы, то уступало небо железным осенним армадам. Дожди хлестали стены плетьми, и старая краска на фасаде вздувалась пузырями, осыпаясь мертвыми, сухими чешуйками, чтобы обнажить серую, беззащитную плоть древесины.

Фей выныривал из этого вязкого небытия редко то от настойчивого, требовательного стука ветки в стекло, то от скручивающей желудок рези голода. Но эти пробуждения были лишь смазанными, блеклыми пятнами в бесконечной ленте его одиночества. Он выбирался наружу через рассохшиеся щели, словно тень, чтобы перекинуться парой свистящих фраз с пролетающими утками. Или же он часами, с застывшим меланхоличным интересом наблюдал, как тяжелые мохнатые шмели возятся в чашечках совсем одичавшего шиповника, чьи колючие плети с каждым годом всё агрессивнее, всё настойчивее оплетали веранду, пытаясь задушить дом в своих зеленых, цепких объятиях.

Сам дом, лишенный твердой руки хозяина, медленно, но обреченно сдавался.

Он умирал.

В углах гостиной, где прежде царила музыка, теперь безраздельно властвовали жирные черные пауки, развешивая свои липкие, серые гардины между ножками онемевшего дивана и зевом потухшего камина. Обои в коридорах, когда-то радовавшие глаз нежным узором, отсырели и свисали со стен безобразными лохмотьями, напоминая кожу гигантской линяющей змеи. По ночам половицы стонали и скрипели так протяжно и жалобно.

Временами коматозный сон дома прерывался, но не возвращением хозяев, а набегами чужаков. Это были шумные стаи подростков, искавших убежище для своих первых, неуклюжих пороков. Они вваливались в гостиную, оскверняя спертый воздух запахом дешевого табака и пролитого пива, их грубый хохот бился о стены. В такие ночи Люцифер, забившись в щель под потолочным карнизом меж кухонькой и чердаком, с брезгливостью наблюдал за этими гигантами, чья вульгарная витальность казалась оскорблением величественному трауру особняка. Позже, когда дом оброс дурной славой, потянулись и другие паломники — дети, жаждущие прикоснуться к тайне. Они пробирались сюда в сумерках, дрожа от сладкого ужаса, расставляли огарки свечей и, сбиваясь в кучу, шепотом призывали духов. И Люци, измученный немотой, отзывался. Он становился тем «полтергейстом», которого они ждали, подпитываясь теми крупицами человеческой магии, которыми мог: невидимой рукой смахивал со стола пыльные книги, заставлял пламя свечи плясать в безветрии или пробегал ледяным сквозняком по их шеям. Это была горькая, жалкая игра — он пугал их до визга, до панического бегства, лишь бы хоть на секунду почувствовать себя замеченным, существующим. Но они всегда убегали.

Со временем людские визиты прекратились вовсе — дом стал слишком ветхим даже для самых отчаянных. Тогда круг общения Люцифера сузился до размеров одичавшего сада. Его новыми, молчаливыми конфидентами стали утки, загнездившиеся в заросшем тиной пруду; он научился различать их кряканье, находя в этих звуках больше смысла, чем в человеческой речи. Он подолгу сидел на широких листьях лопуха, наблюдая за муравьиными тропами и деля крошки сухой штукатурки с мохнатыми шмелями.

Постепенно острая игла тоски притупилась, превратившись в тупую, ноющую тяжесть где-то под ребрами — привычную, как старый шрам. Фей перестал вздрагивать от каждого шороха и бежать к окну. Он принял свою участь.

Но однажды этот вязкий, пыльный сон оборвался.

⊶⊰❀✿❀⊱⊷

Временами хотелось прекратить делать то, что люди называют «жизнью»: не лежать, ни сидеть, ни ощущать и не ждать.

Он устал.

Несмотря на всю легкость своего дыхания, на расправленность морщин и чистоту глаз, он устал.

Под поступью вековой штукатурки спала фигурка, прислонившаяся к фарфоровой стеночке. Когда громадная лиловая туча за окном, встав на краю возвышенности, заставила умолкнуть всю низину, у подножия слегка потемнело, а шиповниковые кусты вздохнули и затрепетали.

Он избавится от усталости.

Когда-нибудь.

Вдруг он дергает плечами к ушам, отталкиваясь от стенки и замирает. Прямым, испытующим взглядом сверлит темное очертание двери, со всеми ее просвечивающими трещинками и выпирающими занозками, будто что-то унюхал.

«— Это возмутительно! Внезапно уехали, не поговоривши, не предупредивши… И кроме того, вы прекрасно знали, в каком я положении!»

Прошло несколько секунд, и половицы террасы отчетливо прогремели чужими шагами, предзнаменуя будущее движение.

«— Послушайте! Зачем вы это все сделали? Для чего была нужна эта жестокая проверка?! Какая глупость! Если бы я знал, что вы можете быть такими внезапными, я совсем бы отошел от вас в сторону и не сторожил бы денно и нощно…»

Наконец, дверь распахнулась, разгоняя вбивающимся ветром налепившиеся полотнички паутин в глубь помещения. Спертый холодный воздух вмиг разбавился теплым и влажным наружным. И он резко оборвал потоки чужих мыслей, осекаясь.

Тогда порог переступил молодой человек.

Пройдя в гостиную чуть правее, он остановился посредине, прямо перед отсыревшим и тухлым диваном.

— Да уж… обстановка располагает, — выдохнул он и прошелся по первому этажу.

«— Снова не то…» — пробубнил фей.

⊶⊰❀✿❀⊱⊷