Эффект бабочки

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅

Мужчина лениво потянулся, хрустнув позвонками, и с усмешкой пошарил рукой по тумбочке в поисках очков. Бросив снисходительный взгляд на диванную пустоту вокруг себя, лишь хмыкнул с теплой иронией: «Ранняя пташка?» «— Видимо, голод оказался сильнее лени, и Лу уже воюет с холодильником или снова любуется на свое отражение» — подумалось ему. Накинув рубашку и насвистывая под нос бодрый джазовый мотив, Ал уже заранее подбирал язвительную, но беззлобную реплику, и ожидал увидеть на кухне привычный беспорядок — рассыпанные крошки, сдвинутые салфетки или, быть может, Люцифера, который, запутавшись в длинной новенькой одежке, пытается выпутаться. Однако, стоило человеку переступить порог кухни, как веселый свист оборвался на полуноте, застряв в горле внезапным негодованием. Вместо шума и возни его встретил пустой стол, а посередине него, точно музейный экспонат, ровная стопка вчерашних подарков. — Люци? — позвал Ал, улыбаясь, и оглядываясь по сторонам в полной уверенности, что это какая-то очередная игра. — Выходи. Если ты прячешься за сахарницей, я тебя все равно найду. — Хмыкнул он, все еще находясь в плену утреннего благодушия. Но ответил ему только скрип оконной рамы, и улыбка тотчас принялась медленно сползать с лица. Парень растер кожу виска докрасна и решил, что маленький беглец скоро проголодается и вернется на запах жареного; тогда он с энтузиазмом принялся за готовку: достал миску, разбил пару яиц и, мурлыкая себе под нос что-то из Луи Армстронга, начал замешивать тесто для блинчиков, щедро добавляя туда кусочки шоколада — именно так, как наверняка понравилось бы сладкоежке фею. Шкворчание масла на сковороде и густой, сладкий аромат вскоре заполонили всю кухню, создавая ту самую атмосферу домашнего уюта, ради которой все и затевалось, и Ал, перевернув очередной румяный блинчик, с довольной ухмылкой выглянул в окно, ожидая увидеть там знакомую светлую макушку, спешащую на завтрак. — Ну же, выходи, звездочка! — Позвал он весело, вытирая руки полотенцем. — Шоколад не будет ждать вечно, он имеет свойство застывать, и тогда я съем все сам, без малейших угрызений совести! Одного ничего кроме равнодушного шипения масла да далекого чириканья воробьев за окном не ответило человеку и он, ничуть не смутившись, (приписав это молчание вредности или чрезмерной увлеченности чем бы то ни было), с театральным вздохом выключил плиту, вытер руки и, перешагнув через порог веранды, вышел в сад, щурясь от яркого солнца. — Если ты думаешь, что я буду бегать за тобой с тарелкой, как нянька, то ты глубоко заблуждаешься, мой друг! — провозгласил он громко, направляясь прямиком к густым, переплетенным зарослям дикого шиповника, где, по его расчетам, фей мог устроить себе штаб или просто прятаться в тени от жары. Он осторожно, носком домашнего тапка раздвинул колючие, усеянные шипами ветки, заглядывая в темные, сырые у самых корней пустоты, ожидая увидеть там знакомый блеск, но кусты были пусты; лишь старый паук, недовольный вторжением, поспешил скрыться в глубине, и мужчина, нахмурившись от недоумения, выпрямился, отряхивая халат. Решив, что маленький "генерал", должно быть, вернулся на место своей вчерашней славы, он быстрым шагом пересек лужайку и подошел к кромке пруда, где вода, в отличие от вчерашнего, стояло гладким и неподвижным, точно зеркало. Утки, которых никто не гонял и не строил, мирно спали на берегу, спрятав клювы под крылья, и ни на одном листе кувшинки, ни на одном мокром камне не было видно крошечной фигурки; сад был безмятежен и пуст.       Голос человека на этот раз зазвучал уже не так игриво: — Люци! Хватит паясничать, завтрак остывает! Вылезай! Сад продолжал хранить невозмутимое молчание, парень, не находя себе места от внезапного приступа необъяснимой тревоги, решительно повернулся, уходя к дому. И когда в висок вновь укололо, он, хлопнув дверью веранды так, что стекла жалобно звякнули, вернулся в помещение. — Ладно, — процедил он, стараясь игнорировать противное, сосущее чувство в желудке, и натянул улыбку. — Если ты решил поиграть в прятки по-взрослому, пеняй на себя. Я найду тебя, даже если ты забрался в дымоход. С особой методичностью он начал переворачивать вверх дном каждую комнату, заглядывая во все углы, где теоретически могло спрятаться крошечное существо, и бормоча себе под нос полубезумные оправдания («Он наверняка заснул где-то в шкафу с постельным бельем... или, быть может, решил залезть в вентиляцию и застрял... глупый, маленький фей»), грохоча отодвигал шторы в гостиной, поднимая клубы пыли, шарил рукой за книгами на полках, и даже, отбросив всякое достоинство, опускался на четвереньки, чтобы с фонариком просветить всякую щелочку, иной раз надеясь увидеть там пару ярких глаз. Но дом оказался пуст. Ни шороха, ни писка, ни следов, только проклятый аромат остывающих шоколадных блинчиков, который теперь показался ему тошнотворным до одури. Обойдя весь первый этаж и не найдя ни малейшего намека на чье-либо присутствие, Аластор, явно ощущая, как его сердце уже начинало биться где-то в горле паническими ударами, взлетел на второй этаж, распахивая двери пустующих спален. И с каждой секундой, с каждым пустым углом, в его голову все отчетливее била боль. — Глупости, — бормотал он вслух, растирая виски. — Он не мог просто испариться. Он здесь. Да же? Где-то здесь. Может быть, в вентиляции? Грохотнув стулом, опрокинувшимся на паркет, вскочил на ноги и, сжав зубы до скрипа, вновь принялся за поиски, на этот раз уже совершенно не щадя ни порядка, ни мебели; он срывал с кроватей покрывала и одеяла, вытряхивая их на пол в надежде, что из складок ткани выпадет знакомый сонный комочек, переворачивал вверх дном ящики комодов, выкидывая аккуратно сложенные рубашки и носки, и даже, вооружившись тяжелой кочергой, с грохотом ворошил угли в холодном камине, молясь, чтобы там не оказалось ничего, кроме золы. Он обшарил все шкафы на втором этаже, включая те, что были заперты годами и когда, наконец, добрался до чердака, заваленного коробками, его дыхание сбилось, а рубашка прилипла к спине от пота; но и там царила лишь тишина, нарушаемая гудением мухи в луче света, пробивающемся сквозь слуховое оконце. Обойдя весь дом по третьему, четвертому и десятому кругу, не найдя ни следа, ни звука, ни малейшего намека на Лу, мужчина, задыхаясь и опираясь рукой о стену, чтобы не упасть, почувствовал, как в груди разрастается холодная боль от которой он понятия не имеет, куда мог бы деться. Стоя посреди разгромленного коридора, судорожно втягивая в себя спертый воздух, парень вдруг замер, словно наткнувшись на невидимую преграду, и в его мозгу внезапно вспыхнула, как искра, одна-единственная, отрезвляющая мысль: — Какого дьявола я делаю? — прошептал он, медленно, с каким-то ошарашенным недоумением оглядывая сотворенный собственными руками бардак.       Это истерика была. Точно она. Сделав дрожащий вдох, с силой проведя ладонями по лицу, Аластор заставил себя выпрямиться, расправить плечи и, сжав волю в кулак, подавить этот унизительный страх. — Хватит, — приказал он жестко, возвращая голосу привычную, холодную твердость. — Это просто фей. Он не младенец, он выживал в одиночестве годами до встречи со мной. Вероятно, ему просто наскучило сидеть в четырех стенах, и он отправился… куда-нибудь. Эта мысль, хоть и отдавала тревогой, была куда более логичной, чем панические картины, которые рисовало его воображение. Решительно шагнув к лестнице, начал спускаться вниз, стараясь перетерпеть колотящую дрожь в висках. Он с искусственно взрощенным внутри себя спокойствием вернулся к плите, включил газ и, стараясь не трясти руками, выложил на свою тарелку один золотистый блинчик, щедро полив его сиропом. Точно такой же блинчик, только уменьшенный до размеров пуговицы и украшенный шоколадной крошкой, он положил на сувенирное блюдце Люцифера, поставив его напротив своего места, и сел за стол, сложив руки в замок, приготовившись к долгому, но неизбежному ожиданию. Как известно, стоило только сладкому запаху разнестись по кухне, как из ниоткуда, словно по волшебству, материализовывалась взлохмаченная макушка, и начиналось шуршание крыльев, выпрашивание добавки и звонкий смех… — Ну же, — пробормотал Аластор в тишину, гипнотизируя взглядом пустой стул. — Хватит ломать комедию. Блинчики с шоколадом, твои любимые. Если ты сейчас не выйдешь, я съем и твою порцию тоже...       Но время шло, стрелки часов на стене отсчитывали минуты, а кухня оставалась пустой и недвижимой: Прошла первая минута, в течение которой он мысленно досчитал до шестидесяти, все ожидая, что сейчас, вот-вот, из-под стола или за сахарницей раздастся знакомое хихиканье; но так и стояла тишина. Минули и десять минут, за которые золотистый блинчик на блюдце успел впитать весь сироп в себя и превратиться в липкую субстанцию, а парень, все еще держа спину неестественно прямой, только нервно постукивал пальцами по столешнице, продолжая верить, что это просто затянувшаяся игра, в которую он, взрослый человек, умудрился проиграть сказочному созданию. Когда же прошел час, а за ним второй и третий, и солнечный свет на кухне принялся смещаться, оставляя человека в тени, а блинчики окончательно остыли и покрылись корочкой, Ал, не притронувшись к еде явно чувствовал, как внутри все больше расползается болезненная судорога, медленно осознавал, что в этом доме сталось слишком тихо, чересчур пусто и чертовски неправильно без одного единственного существа, которое, казалось бы, занимало так мало места, но заполнило собой все пространство. — Ну, хватит, — произнес он наконец. — Ты победил. Выходи. Я сдаюсь.

❀✿❀

Выкуривая уже четвертую дрянную сигарету подряд, стоял Ал на своей многострадальной веранде, усеянной окурками и мелкими остатками вчерашнего фарфора, который он так и не удосужился убрать до конца. — Ну где же ты? — прошептал он, выдыхая сизый дым в лицо летнему вот уже приседающему зною, сжимаясь внутри от усиливающейся тянущей боли и той самой паники, что накрывает родителя, потерявшего ребенка в толпе. — Неужели ты настолько обиделся на шутку про твой аппетит? Или... или на эту идиотскую историю с кошкой? Я же обещал, что больше не допущу такого. Он мерил веранду широкими, нервными шагами, то и дело бросая взгляд на часы, словно ожидая, что стрелки повернут время вспять и вернут ему вчерашний вечер, и всякий раз, когда ветер шевелил листву или скрипела калитка, он вздрагивал всем телом, готовый сорваться с места на малейший звук.       Но сад был тих, и Аластор, затушив очередной окурок о перила с такой силой, что искры посыпались вниз на носки тапок, обессиленно опустился в кресло, закрыв лицо руками.

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅

— Ну надо же... Всё ещё здесь? — звучит тихо, почти безэмоционально, отчего Люцифер весь сжимается. — Столько лет прошло. Мне казалось... — подбирает слово говорящий, — ...у тебя хватит ума не совершать одну и ту же ошибку в третий раз. Уйти сразу. Люцифер, милый мой… Ты — фей. А он — человек. Слабый, смертный человек, который только что вернулся из больницы. Ему нужен покой, чтобы восстановиться. А ты... ты фонишь своей магией, как радиацией.

Люцифер зажмуривается. Он давно запамятовал думать о себе так.

— Ты же не думаешь, что ваши миры могут сосуществовать под одной крышей безнаказанно? Глупый. Есть правила если ты о них забыл. Древние, жестокие правила. Человеческое и твое магическое не смешивается без последствий.

Тень наклоняется ниже.

— Ты вытягиваешь из него жизнь. Просто находясь рядом. Ты замечал, как он бледен? Как у него дрожат руки? Это ты делаешь. Сначала это просто усталость. Потом неудачи. Кошки, болезни, несчастные случаи... Ты притягиваешь беду. Ты притянешь ее снова. Ко всем нам. Ты нарушаешь баланс. И чем дольше ты здесь, тем быстрее все сгорит. Ты же знал, что все твои действия под запретом. Что это? Бунт?! Ты загонишь нас всех в могилу. Его — потому что он слишком добр, чтобы выгнать тебя. Себя... потому что они придут и... они не будут так добры. Если конечно не доберутся до всех нас и того раньше. Если ты правда благодарен ему... если в тебе есть хоть капля совести, а не только голод... ты уйдешь. Прервешь этот контакт. Дашь ему шанс выжить. Дашь всем нам шанс, как дал его… Амели. Пожалуйста милый, не подвергай хотя бы его опасности, если тебе плевать на нас…

Люцифер остается один, глядя на свои угольные руки с ужасом, словно они покрыты ядом, и каждое слово, выжигается в его сердце страшной, неопровержимой истиной, специально забытой и похороненной в глубинах его памяти.

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅

Нью-Хазбин, еще недавно плавящийся под медовым полуденным солнцем, медленно, словно уставший, начал погружаться в мягкие, сиреневые сумерки; тени от деревьев и шпилей удлинились, пересекая улицы паутинкой, а воздух наполнился хвойной прохладой. Аластор, который за последние часы успел выкурить, кажется, добрую часть пачки, все стоял на веранде, опираясь локтями на перила, и смотрел, как акварелью расписывается небо. Пепельница рядом с ним переполнилась окурками, каждый из которых явился немым свидетелем его странного недуга. Он сделал глубокую затяжку, обжигая горьким дымом раздраженное горло. Тишина дома давила на него; и с каждой минутой, с каждым угасающим лучом солнца, надежда на то, что это просто прятки, таяла.. Вздрогнув всем телом от противного писка уведомления, который в тиши прозвучал словно выстрел над ухом, Ал едва не выронил сигарету из пальцев; он среагировал мгновенно, и сердце совершило болезненный кульбит. Судорожным, почти лихорадочным движением выудил смартфон из кармана брюк, и мертвенно-голубой свет экрана на мгновение ослепил его привыкшие к сумеркам глаза, высветив на стекле короткое, до безобразия обыденное сообщение.

ВХОДЯЩЕЕ СООБЩЕНИЕ ОТ: Рози

привет, закваска, ты все еще маешься дома?

Ал тупо уставился на буквы, и почувствовал, как внутри расходится волна раздражения; этот кусочек нормальной, бытовой жизни, ворвавшийся в его личный адовый котлован, казался сейчас злой насмешкой, напоминанием о том, что мир вообще-то продолжает вращаться, пока он стоит здесь, и медленно сходит с ума.

ВХОДЯЩЕЕ СООБЩЕНИЕ ОТ: Рози

...Я тут вспомнила, что ты обещал нам составить компанию на Шествии Фонарей сегодня. Так что я забегу к тебе через полчаса, чтобы вместе спуститься в город? Ты же не забыл, что мы с тобой и ребятами должны были возглавить колонну от нашего квартала?

Прищурившись и сжимая смартфон до побеления костяшек, парень тупо перечитывал и перечитывал сообщение, пытаясь вспомнить, когда и кому он давал подобные обещания; в его занятой голове, все мысли о каком-то там шествии, о карнавальных костюмах и городских праздниках казались совершенно идиотскими. — Шествие... — прошептал он, и тут же его выражение исказилось от очередной болезненной судороги где-то под диафрагмой. — Карнавал... Да она издевается. Его палец уже завис над экраном, готовый напечатать резкий, быть может, даже грубый отказ, сославшись на мигрень, или боль во «все еще травмированной» руке, лишь бы только остаться здесь, в своей крепости, и продолжить ожидание. Но осознав, что любое его оправдание сейчас будет выглядеть как неубедительная, шитая белыми нитками ложь, и что Рози, с ее собачьим чутьем и женской настойчивостью, все равно не оставит его в покое, пока не докопается до причины его отсутствия, Ал, тяжело, вздохнув, отнял палец от экрана и на мгновение замер, глядя в темноту сада. Быстро, пока решимость не угасла, он набрал короткий, сухой ответ, который, как он надеялся, звучал достаточно обычно.

ИСХОДЯЩЕЕ СООБЩЕНИЕ ОТ: Аластор

Буду готов через двадцать минут. Жди меня у ворот, не заходи. Бардак у меня и все такое

Отправив сообщение и чувствуя, как телефон завибрировал в подтверждение, парень, водрузив окурок на вершину горки переполненной пепельницы, развернулся и быстрым шагом направился в дом, чтобы сменить свою провонявшую одежку. Затем не чувствуя под ногами пола, побрел в ванную комнату. Однако даже здесь, по пути, его взгляд, одержимый теперь не столько надеждой, сколько уже отчаянной привычкой, продолжал лихорадочно рыскать по углам, выхватывая тени под дверями, где, как ему казалось, еще могли притаиться крошечные глаза, и когда он, наконец, добрался до помещения и включил воду, шум гулким эхом отразился от кафельных стен, и сам он почувствовал себя бесконечно одиноким. Умывшись ледяной водой, обжигающей лицо, поднял голову и встретился взглядом со своим отражением: на него смотрел уставший, с серыми тенями под глазами мужчина, в котором с трудом угадывался тот самый уверенный в себе радиоведущий. — Ну и видок у тебя, приятель, — прошептал он своему двойнику, криво усмехнувшись, однако, как бы это ни было горько признавать: в этой усмешке не было ни капли веселья, только горькое осознание того, что если он не найдет фея сегодня, то, возможно, этот усталый незнакомец в зеркале останется с ним навсегда. Стоило ему плеснуть на лицо очередной пригоршней воды, надеясь, что холод вернет хоть немного ясности в рассудок, как вдруг, словно кто-то невидимый с силой ударил его под дых, все тело пронзила чертовски острая боль, что Аластор задохнулся, вцепившись мокрыми руками в края раковины. Это было похоже на мгновенный, парализующий спазм, куда более сильный чем все те другие, что он испытал сегодня; прошедший сквозь каждую мышцу, от затылка до кончиков пальцев ног, сопровождаемый ощущением, будто его кровь на долю секунды превратилась в желе; в зеркале перед собой он увидел, как его зрачки расширились от шока, а лицо, и без того изможденное, стало совсем уж измученным. — Что за... чертовщина? — прохрипел, пытаясь вдохнуть застрявший в легких воздух, и с трудом, трясущимися руками, вытер лицо, не в силах оторвать взгляд от своего отражения. Судорога отпустила так же внезапно, как и пришла, но Аластор, все еще держась за раковину, чувствовал, что это не было обычным переутомлением или спазмом; это было нечто иное, что-то в корне неправильное. Восстановив дыхание, мужчина, с решительным видом отвернулся от раковины. Он вышел из ванной, стараясь не заглядывать лишний раз в зеркало, чтобы не пугать самого себя. — Хватит истерик, — приказал он, сжимая в руке холодный лен рубашки. — Ты взрослый человек. Ты пойдешь туда, улыбнешься Рози, помашешь фонариком и... найдешь его. Обязательно найдешь. Надев свою обыденную маску уверенности вместе с одеждой, спустился, ко входной двери, за которой начиналась шумная ночь города. Вышел за порог к Рози, одетой в эффектное, напоминающее викторианский траур платье с кружевным зонтиком. Постарался всем своим видом излучать невозмутимость. Девушка, в свою очередь, увидев его утомленность, лишь обеспокоенно вскинула брови, но, будучи тактичной женщиной, промолчала, списав все на переутомление после больницы, и они вместе, взявшись под руки, как старая супружеская пара, направились вниз по улице, озаренной лишь редкими фонарями и начинающейся суетой праздника. Вскоре к ним присоединились и другие знакомые лица: шумный, одетый в блестящий костюм Энджел, который тут же начал жаловаться на то, что натер ноги новыми туфлями, вечно угрюмый Хаск, пара девчонок и даже Ниффти, как правило не вылезающая дальше стеллажей городской библиотеки. Аластор же, стараясь поддерживать легкую беседу и отвечать на их шутки с должным сарказмом, на самом деле едва слышал их голоса; внутри него, где-то под ребрами, с каждой минутой, с каждым шагом по мощеной дорожке, разрасталась ноющая боль в груди, которую он едва ли мог убедительно скрывать. Город бурлил: сотни, местных в масках и карнавальных костюмах, освещенных лишь танцующим светом фонарных столбов и мерцающих бумажных фонариков, текли по улицам плотной рекой, заполняя собой каждый переулок и площадь, и в этом калейдоскопе звуков — Алу с каждой минутой становилось все труднее не только идти, но и просто дышать. Вокруг мелькали пестрые, искаженные тенями лица, кто-то толкнул его плечом, кто-то пронесся мимо, обдав запахом дешевого пива и жженого сахара, и от этой бесконечной, давящей суеты, от духоты и мельтешения огней, у него перед глазами начали плыть цветные круги, а к горлу подступила дурнота, которую он тщетно пытался сглотнуть. Ноги, казалось, налились свинцом, а та самая странная, холодная судорога, которая настигла его в ванной, теперь вернулась десятикратно, отдаваясь в висках гулким набатом при каждом шаге; он еле как терпел, и понимал, что если прямо сейчас не выберется из этой толпы, то просто потеряет сознание посреди праздника, став главным, и весьма жалким, его украшением. — Прошу прощения, друзья, — прохрипел он, когда очередной приступ головокружения заставил его пошатнуться и схватиться за рукав Рози, которая тут же обеспокоенно вскинула на него глаза. — Боюсь, я вынужден вас покинуть. Кажется, вчерашняя… заказная еда была... не первой свежести. Или, быть может, я просто стар для таких увеселений. — Ал, ты в порядке?! — воскликнул Энджи, пытаясь заглянуть больному в лицо, но Хартфелт, отмахнувшись от него с вымученной, кривой улыбкой, уже развернулся, чтобы скрыться в первом попавшемся темном переулке, подальше от света и шума. — Все в норме, просто... нужно подышать, — бросил последний через плечо, стараясь над согласными, чтобы его голос звучал твердо, и, не дожидаясь их реакции, поспешил уйти, чувствуя, как мир вокруг крениться. — Эй, полегче, приятель, — пробормотал Хаск, подхватывая мужчину под локоть с неожиданной силой, когда тот едва не споткнулся о булыжник мощеной дороги, и, обернувшись к остальным, кивнул в сторону ближайшего проулка, где толпа была не такой плотной. — Я провожу его до такси или до лавочки, пока он тут в обморок не грохнулся. А то еще затопчут нашу радиозвезду. Чарли, которая все это время с тревогой наблюдала за Алом, нервно кусая губу, обменялась с присутствующими быстрым, многозначительным взглядом, полным немого вопроса. — Давай, Ал, опирайся, я то в отличие от него не развалюсь, — приговаривал Эндж в сторону Хаска, пробивая им путь сквозь плотную, гудящую массу людей, которые, увлеченные праздником, даже не замечали, как бледен и слаб идущий рядом с ними человек. — И не спорь. Выглядишь так, будто тебя катком переехали. Земля под ногами Хартфелта с каждой минутой становилась все более зыбкой, и он лишь с благодарностью сжал чужой локоть, позволяя увести себя прочь.

❀✿❀

Кивнув на прощание обеспокоенным друзьям вымученной улыбкой, заверив их, что все в порядке и едва дождавшись, пока Хаск и Энджел неохотно вернутся к шумной компании, оттолкнулся от стены и, пошатнувшись, точно в стельку пьяный, с трудом переставляя ноги, побрел прочь. Вокруг него кипела жизнь: мимо, задевая его полами своих пышных платьев и камзолов, плыли люди, одетые в костюмы, размахивая горящими фонарями, от которых по стенам домов плясали тени, смеялись, пели старинные песни и осыпали прохожих конфетти, совершенно не замечая одинокую, сгорбленную фигуру, которая с трудом пробивалась сквозь их веселье. Оставив позади себя город, добрался наконец до подножия своей горы. Медленно, шаг за шагом, начал подъем по крутой, извилистой тропинке, ведущей к дому, и с каждым преодоленным метром, с каждым скрипом гравия под ботинками, его дыхание становилось все более хриплым и сбивчивым, до тех пор пока совсем уже не стало подводить человека. Когда же он, задыхаясь и хватаясь рукой за грудь, словно старик с больным сердцем, наконец преодолел последние, самые тяжелые метры, почувствовал, как мир вокруг него и вовсе начал плыть. Он вцепился обеими руками в шершавые перила крыльца, следом прижимаясь лбом к холодному дереву и, закрыв глаза, с хрипом выдохнул: «Дошел», стоило только всем его силам иссякнуть окончательно. Он стоял так, балансируя на грани обморока, пока та самая леденящая судорога начинала возвращаться с новой силой. Когда замок поддался его онемевшим пальцам, и отяжелевшая дверь, скрипнув, впустила его внутрь, Ала попытался было сделать шаг, но пол под ногами внезапно стал размяк; очертания поплыли перед глазами, растворяясь в пелене, и мужчина, слепо хватаясь рукой за воздух почувствовал, как боль окончательно побеждает остатки воли, превращая колени в бесполезную вату. Судорожно хватанув ртом воздух, сознание милосердно померкло за долю секунды до удара. Мир перевернулся, и Хартфелт, не издав ни звука, мешком рухнул прямо посреди гостиной, ударившись плечом о ковер. И застыл неподвижным, изломанным силуэтом в холодном луче лунного света, безучастно скользящем по бледному лицу.

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅

«...И вот в тот год, когда лето было столь жарким, что даже старые вязы казались утомленными зноем, мы гостили у тетушки Элеоноры. Помнится, мне было тогда одиннадцать весен, и нрава я была такого непокорного, что ни одна гувернантка не могла удержать меня за уроками более часу.

В тот день, сбежав от назойливой мадам Жюли под предлогом головной боли, я, воровато оглядываясь, пробралась в матушкину гардеробную. Ах, как манило меня это тяжелое ожерелье из жемчуга! Казалось, стоит надеть его, и я тотчас стану взрослой дамой, которой позволено всё.

Накинула я его на шею поверх своего лучшего белого платья, подхватила юбки и бросилась прочь из дома — туда, где за садом начиналась дикая низина, поросшая густым, непролазным шиповником. Мне хотелось быть королевой фей из сказаний, хотелось танцевать среди цветов.

Бег мой стремителен был и неосторожен. Корень старого дерева, скрытый в высокой траве, стал мне подножкой. Я споткнулась, нелепо взмахнув руками, и прямо в грязь рухнула, чувствуя, как нарядная ткань с треском рвется на верхней юбке, а тяжелая нить жемчуга цепляется за колючую ветку.

Треск — и бусины во все стороны брызнули, словно град, рассыпаясь по зеленой траве. Я зарыдала, размазывая по лицу землю, ожидая кары и небесной, и земной.

Но Небеса послали иное.

Одна жемчужина угодила в самое сердце дикого шиповника. И не скатилась, но вросла в него, вспыхнув тем особенным, живым светом, что, казалось лишь в Священных писаниях описывался. Замерла я, глотая слезы, ибо на моих глазах перламутр и лепестки сплавились воедино, рождая плоть.

Из цветка поднялся крошечный юноша, совершенный в своих пропорциях. На нагом теле его, словно вплавленная в кожу, сверкала тончайшая золотая цепь, унизанная зернами жемчуга, что перекрещивалась на груди. За спиной его, еще влажные, дрожали прозрачные крылья.

Не закричал он, как дитя человеческое. Но встал на нетвердые ножки свои прямо в чаше цветка и посмотрел на меня. Взгляд его, полный благородных рубинов пугающе был осмысленным. Он не разглядывал меня — он считывал меня, словно книгу открытую.

— Горько, — произнес он вдруг.

Голос его был чист, как звон хрусталя, и слова давались ему легко, будто знал он их еще до рождения.

Икнула я от страха, попятившись:

— Кто... кто ты?

Он не ответил, но поморщился, и, взмахнув крыльями, перелетел ко мне, опустившись на грязную рюшу плеча моего.

— Ты пахнешь горечью, — сказал он строго, как гувернантка. — Мне это не нравится.

Прежде чем успела я возмутиться, приложил он крошечную ладонь к мокрой щеке моей.

И перевернулся мир.

Это колдовство было. Я почувствовала, как от его пальцев под кожу хлынул поток тепла.

И страх мой ушел.

И Боль в коленке исчезла.

И ужас перед матушкой растаял.

И рассмеялась я — громко и звонко.

Люцифер (ибо так он назвался) убрал руку и удовлетворенно кивнул.

— Вот так, — заключил он, усаживаясь удобнее. — Теперь ты сладкая. Не делай так больше, человек. Мне зябко от этого.

...Смех мой, однако, вскоре стих, и свое место занял благоговейный  трепет, с коим глядят на святыню. Я, все еще сидя в грязи, ладонь протянула к нему— грязную, дрожащую, и он вспорхнул с плеча и опустился прямо в центр ее.

— У тебя мягко! — заявил он звонко. Он даже подпрыгнул.

Требовательно потянул он меня за мизинец, будто приглашая поиграть:

— Вставай, человек! Ну же! Здесь внизу скучно, одна трава. Покажи мне, что там дальше!

Я повиновалась, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. Поднявшись, ощутила я, как он, хихикнув, перебрался выше, цепко ухватившись за мои растрепанные волосы у самого уха и устроившись там, словно в гнезде.

— А жемчуг? — спросила я тихо, глядя на рассыпанные в траве белые бусины — останки матушкиного сокровища. — Мне нужно собрать его...

— Зачем? — удивился он искренне, так, что почувствовала я щекотку от его дыхания. — Они же не живые. Просто камушки. Холодные и скучные. А я — вот он! Я теплый! И я могу летать!

Он вспорхнул, лихой пируэт перед моим носом сделав, и снова приземлился, заставив меня рассмеяться от неожиданности.

— Ты отдала их земле, чтобы получить меня! — гордо объявил он, сияя как маленькое солнце. — Это честный обмен!

И я, испачканная и оборванная, вдруг поняла с пугающей ясностью: он прав. Все сокровища мира, все шелка и драгоценности в матушкиных сундуках не стоили и одного его веселого смеха.

Я шла домой через сад, ступая осторожно, но пело сердце мое. Няньки, завидев меня, всплеснули руками, готовясь к брани, а я лишь загадочно улыбнулась им, прижимая руку к плечу, где билось теплое, живое сердце моего нового друга.

Писано собственной рукой Л. в лето 1693 от Р.Х.

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅