Я выбираю себя

Я сижу на кухне нашего с Роном домика в Оттери-Сент-Кэтчпоул и смотрю на пустую чашку. Кофе давно выпит, но я всё ещё сижу здесь, хотя пора собираться на работу. Где-то в гостиной тикают старые часы с кукушкой, которые Молли подарила нам на новоселье. Кукушка вылетает ровно на пять минут позже положенного. И у меня не было желания это исправить. Потому что у меня нет времени. Ни на кукушку, ни на магазин, ни на парикмахера-мага. Я хожу на работу с пучком, который держится на одной заколке, и в сумочке у меня половинка шоколадной лягушки, купленная три дня назад. В ней карточка с какой-то старой ведьмой, но я даже не посмотрела, кто там. Я — Гермиона Уизли. 25 лет. Первый заместитель министра магии. Звучит как "проснись в пять утра, прочитай сто двадцать семь жалоб, согласуй бюджет, успокой французов и не умри от голода до совещания". Но я люблю эту работу. Не потому что я "клялась после войны", а потому что я в ней хороша. Я умею решать проблемы. Я умею управлять. И меня это не выматывает — меня это наполняет. Кингсли в шутку говорит, что без меня министерство развалилось бы за месяц. Домик у нас крошечный. Рон называет его уютным, я — "дай бог не споткнуться о собственные туфли". Гостиная совмещена с кухней — там мы иногда ужинаем, если оба дома. Сейчас, например, я ужинаю одна. И это уже не кажется странным. Две спальни. Одна наша, вторая — мой кабинет. Когда-то это была детская. Мы купили светло-голубую краску, придумали имена — Мари или Фред. Рон тогда обнимал меня так крепко, что я чувствовала его сердцебиение, и шептал: "У нас будет много детей, Миона. Целая команда". Это было пять лет назад. Теперь на светло-голубых стенах — стеллажи с книгами. Никто не знает, что там когда-то могла стоять кроватка. Даже Рон, кажется, забыл. Рон сейчас в Болгарии. Гарпии играют финал Европейского кубка через два дня, и он улетел туда ещё вчера. Он вратарь лучшей команды Британии и, если честно, он возмужал. Из того нескладного рыжего мальчишки вырос настоящий спортсмен — широкие плечи, уверенная походка, взгляд победителя. Я горжусь им. Это не пафос — это факт. Письмо от него я нашла на пороге сегодня утром: "Миона, привет! Полуфинал был жарким — трибуны орали так, что земля дрожала. Я отбил одиннадцать голов! Одиннадцать, представляешь? Я стоял как стена, никто не мог пробить. Мы выиграли со счётом 170:40. Драко поймал снитч на семьдесят третьей минуте — красиво, ничего не скажешь. Я его поздравил, он усмехнулся, но руку пожал. Нормальный мужик, если не лезет. Завтра финал, команда сумасшедшая, мы их сделаем. Я буду где-то через два дня. Рон". Я перечитала письмо дважды. Он счастлив. По-настоящему счастлив, когда рассказывает об игре. Я это чувствую — по каждой строчке, по тому, как подробно он пишет об отбитых голах и к сожалению ничего обо мне. Наверное, я люблю его. Мы столько пережили вместе, что теперь просто обязаны быть вместе. Мы выжили, и это нас связало. Но иногда я ловлю себя на мысли: а что нас держит сейчас? Привычка? Любовь? Или мы просто боимся признать, что стали чужими? Я отгоняю эту мысль. У нас идеальная жизнь. Свадьба была камерной — сорок девять гостей, никакого магического высшего света. Мы танцевали под Эллу Фицджеральд, и Рон наступил мне на ногу дважды. Я помню его глаза, когда он смотрел на меня в белом платье. Тогда я верила, что это навсегда. Сегодня с утра — вызов на место. Русалки в Чёрном озере перекрыли судоходный путь. В министерстве привыкли решать такие вопросы бумажками, но я беру плащ и аппарирую на берег. Озеро серое, холодное. Я опускаю палочку в воду. Через минуту из глубины поднимается голова — мокрая, с длинными тёмными волосами. — Чего надо? — Убрать барьер, — говорю ровно. — Вы нарушаете соглашение. — Нам тесно! Лодки, люди, а мы где? Я смотрю на неё. Она не злая — она просто хочет, чтобы её услышали. — Я выделю вам восточный берег. Там никто не плавает. И пришлю специалистов, чтобы расширить территорию. Русалка моргает: — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Через десять минут я отправляю сову в отдел. Барьер исчезает. Русалки получают свой участок. Я стою на берегу, ветер треплет волосы, и я чувствую привычное удовлетворение. Я решила проблему. Это я умею. В столовой ко мне подсаживается Гарри. Уставший, но счастливый — на мантии следы от детских рук. — Джеймс опять махал палочкой Джинни? — Он каким-то образом научился двигать предметы. Запустил плюшевого дракона в люстру. Ты бы слышала Джинни. Кричит она громко. — А ты? — А я смеялся. Мой сын — гений. Как ты, кстати. Я улыбаюсь. Гарри — единственный, кто называет меня гением без иронии. — Нормально, — пожимаю плечами. — Рон в Болгарии. — Как он там? — Отбил одиннадцать голов в полуфинале. Он счастлив. — А ты? Гарри задумчиво смотрит в чашку: — А ты как? Правда? Я молчу. Секунду. — Всё хорошо, Гарри. Он не верит. Я вижу. Но он молчит. Он всегда умел молчать, когда надо. — Если что — я рядом. У Гарри с Джинни двое детей. Джинни успевает работать комментатором, воспитывать сыновей и выглядеть счастливой. У них идеальная семья. Я рада за них — правда. Но когда я смотрю, как Гарри говорит о сыновьях, внутри что-то сжимается. И я тут же гашу это чувство. Потому что я не завидую. Я просто хочу так же. Я готова. Вечером я возвращаюсь домой. На пороге — сова из Святого Мунго. Сидит на перилах, смотрит жёлтыми глазами. В клюве — конверт. Я стою в коридоре, всё ещё в мантии, с папками под мышкой. Смотрю на конверт. Обычный, белый, с гербом больницы. Результаты анализов, которые я сдала тайком месяц назад. Рону конечно я не сказала. Я устала ждать чуда. Нужно что-то делать и главный целитель в Мунго профессор Магнус Айронс, мог дать ответы, рекомендации, хоть что-то. И вот какой-то ответ, решение в моих руках. И я чувствую, страх. И стыд что сделала это одна без Рона. И кладу конверт в ящик стола. Потом. Нужно собраться с мыслями. Душ не смыл усталость — только добавил тяжести. Горячая вода стекала по спине, но внутри всё равно было холодно. Я стояла под струями, смотрела на белую плитку, и мысли не шли. Просто пустота. Гул воды, пар, тишина. Выключила. Вытерлась. Надела старую футболку Рона — она пахла им. Спустилась на кухню, достала вчерашний суп. Разогрела, села за стол, пододвинула тарелку. Ложка в руке, суп во рту — никакого вкуса. Просто еда. Жевать. Глотать. Не думать. Ложусь в кровать. Закрываю глаза. Я не плачу. Где-то внутри дрожит маленький червячок тревоги. Завтра — я открою этот конверт. И узнаю, что там.