В клетке со зверем

Его шаги были быстрыми и резкими. Он спешил, очень сильно спешил на встречу с этим человеком, и каждый удар каблуков о мраморные ступени эхом разносился по пустому, гулкому лестничному пролёту. Занятия давно закончились, и огромное здание университета опустело, погрузилось в тишину, нарушаемую лишь его собственным прерывистым дыханием. Казалось, сейчас весь его мир был построен вокруг этой девушки. Все его мысли были о ней, и они грели его изнутри, разгоняли тот холод и мрак, что обычно царили в его душе. Только ради этих редких, тайных встреч он и продолжал существовать. Только они давали ему надежду на что-то иное, на что-то светлое, на что-то, что было за пределами его обычной, серой жизни. Он быстро, почти перепрыгивая через ступеньки, взбирался по лестнице на последний этаж старого учебного корпуса — туда, где располагались закрытые аудитории, архивы и выход на крышу. Эта часть университета была самой заброшенной, самой редко посещаемой, и именно поэтому она стала их тайным убежищем. Здесь их никто не искал. Никто не подслушивал. Никто не мешал. Здесь, наверху, вдали от любопытных глаз однокурсников и строгих преподавателей, они могли быть самими собой. Вокруг стояла звенящая, абсолютная тишина. Не было слышно ни голосов студентов, ни хлопанья дверей аудиторий, ни даже вездесущего городского шума за окнами. Казалось, само время замерло в этом забытом уголке университета, позволяя ему прожить эти драгоценные минуты так, как он хотел. Наконец, достигнув последней лестничной площадки, он остановился, чтобы перевести дыхание. Сердце колотилось в груди — и не только от быстрого подъёма. Он волновался. Он всегда волновался перед встречей с ней. Он выровнял спину, поправил воротник своей белой рубашки, нервно одёрнул её края и толкнул тяжёлую, металлическую дверь с надписью «Выход на крышу. Проход запрещён», что вела наверх. В лицо мгновенно ударил свежий, прохладный ветерок и — он сразу его узнал — тонкий, изысканный аромат её духов. Ландыш и что-то ещё, нежное и едва уловимое. Этот запах пьянил его, кружил голову, заставлял забыть обо всём на свете. Он замер на пороге, как вкопанный, боясь спугнуть это мгновение. Его глаза устремились к ней, к её хрупкой фигуре, стоящей у самого края крыши, у низкого бетонного парапета. Она стояла к нему спиной, и её силуэт, очерченный серым, пасмурным небом, казался неземным, эфемерным, почти призрачным. Внизу, далеко-далеко, расстилался город — серые прямоугольники зданий, тёмные ленты дорог, суетливые точки прохожих и машин. Но она смотрела не на город. Она смотрела куда-то вдаль, за горизонт, туда, где тяжёлые, свинцовые облака сливались с землёй. На ней было платье нежно-голубого цвета, лёгкое и воздушное, которое трепетало на ветру, обрисовывая её стройную, почти хрупкую фигуру. Волосы, русые и густые, не были собраны — они струились мягкими волнами по её спине, и ветер нежно перебирал их. Она выглядела абсолютно спокойной, умиротворённой. Словно она была частью этого ветра, этого неба, этой высоты. Он сделал осторожный шаг вперёд, стараясь не шуметь, но она всё равно услышала. — Александр, — произнесла она, и её голос, мелодичный и нежный, заставил его сердце замереть. Она медленно повернулась к нему. Это была Лиза. Миловидная, очень привлекательная девушка с большими, выразительными глазами небесно-голубого цвета. Они сияли, отражая свет, и в них плескалась какая-то непонятная, тревожная радость. Она улыбнулась ему — мягко, тепло, так, как никто другой в этом мире. — Ты пришёл. Я знала, что ты придёшь. — Привет, — произнёс он, и его голос прозвучал хрипло и сдавленно. Он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Его руки, обычно такие твёрдые и уверенные, принялись нервно теребить низ рубашки, скручивая ткань в жгут. Он был как мальчишка, как глупый, влюблённый первокурсник, который не знает, куда деть себя от волнения. Он очень долго ждал этой встречи. Очень давно хотел признаться ей в своих чувствах, которые переполняли его, жгли его изнутри, не давали спать по ночам. В этом сером, безрадостном мире, полном лекций, экзаменов и одиночества, она была его единственным светом, его единственной радостью, его единственной надеждой. И сегодня он решился. Сегодня он скажет ей всё. — Знаешь, я всегда любила высоту, — произнесла Лиза, не дожидаясь его слов. Она снова отвернулась к краю и сделала ещё один шаг, приблизившись к самому парапету. Её туфельки уже стояли на самом краю бетонной плиты. — Ощущение от неё просто прекрасные. Чувство полёта. Чувство свободы. Кажется, что ты можешь взмахнуть руками и улететь далеко-далеко отсюда. Туда, где нас никто не найдёт. — Лиза, — начал он, решив, что больше не может ждать. Он тоже сделал шаг к ней, сокращая расстояние. — Я очень давно хочу тебе в кое-чём признаться. Это важно. Я должен тебе это сказать. — Отсюда такой прекрасный вид, — продолжала она, будто не слыша его. Она стояла на самом краю, и ветер трепал её платье и волосы. — Посмотри вниз. Видишь этих людей? Они такие маленькие. Такие суетливые. Как муравьи. Как думаешь, что будет, если один из этих муравьёв вдруг упадёт? Сколько он будет лететь? О чём он будет думать в этот момент? Будет ли ему больно, когда он встретится с асфальтом? Парень остановился. Её слова ледяным холодом пробежали по его спине, заставив волосы на затылке встать дыбом. — Почему ты задаёшь такие странные вопросы? — спросил он, и теперь в его голосе прозвучала тревога. Ему стало не по себе. Это была не та Лиза, которую он знал. Не та нежная, светлая девушка, которая смеялась над его шутками, которая читала ему стихи в университетском парке, которая обещала, что однажды они уедут отсюда вместе. — Я всегда хотела внимания только одного человека, — произнесла она, и её голос изменился. Он стал жёстким, холодным, полным застарелой, кровоточащей обиды. Она резко повернулась к нему, и Александр вздрогнул. Её лицо, такое знакомое и любимое, исказила гримаса злости и гнева. Небесно-голубые глаза, в которые он мог смотреть вечность, теперь горели безумным, лихорадочным огнём. Она перестала казаться красивой. Перед ним стоял совершенно другой человек. — Но этот человек никогда не обращал на меня своё внимание. Никогда. Я для него — пустое место. Невидимка. Так, мебель в аудитории. Так почему же другим должно быть хорошо? Парень растерялся под этим пронзительным, безумным взглядом. Он не узнавал её. Он не понимал, что происходит. О ком она говорит? Кому она так отчаянно хотела понравиться? И почему она смотрит на него с такой ненавистью? Он попытался взять себя в руки, напомнил себе, что любит её, что должен что-то сделать, должен спасти её от этих тёмных мыслей. Он сделал ещё один шаг к ней, протягивая руку. — Лиза, пожалуйста, отойди от края. Давай просто поговорим. Я здесь. Я рядом. — Этот мир уже ничего не спасёт, — она резко рассмеялась, и её смех был истерическим, безумным. Он разнёсся над крышей, заглушая шум ветра, и где-то внизу, на карнизе, испуганно вспорхнула стая голубей. — Зачем ты вообще пришёл на эту встречу, Александр? Ты что, всё ещё веришь в счастливый конец? В любовь? В спасение? Глупец. Наивный глупец. Тебе же не выбраться отсюда живым. От неё теперь исходила лихорадочная жажда чего-то. Жажда разрушения. Жажда смерти. Её безумные, расширенные глаза взглянули прямо в его, и в них он увидел свою собственную обречённость. Увидел своё будущее, которого не будет. — Я умру, и ты умрёшь, — прошептала она, и её губы, которые он так мечтал поцеловать, растянулись в жуткой, торжествующей улыбке. — Вместе. А затем она сделала резкий рывок. Схватила его за руку — её пальцы, холодные как лёд, вцепились в него мёртвой хваткой, от которой невозможно было освободиться, — и изо всех сил потянула за собой, в пустоту, в серую бездну, туда, где ветер завывал свою погребальную песню, а асфальт внизу ждал свою жертву. Он рывком поднялся в кровати, словно выброшенный из глубины на поверхность. Лёгкие горели огнём, хотя он знал, что не дышит — не дышал уже очень, очень давно. Сердце, которое больше не билось, казалось, всё ещё колотилось где-то в груди, как фантомный орган, как призрак давно умершей жизни. Судорожный, рваный вдох — по привычке, по старой памяти тела, — но воздух лишь прошёл сквозь него, не принося облегчения. Руки его, лежавшие поверх старого, колючего одеяла, слегка дрожали. Он сглотнул горькую, вязкую слюну и осмотрелся в комнате, пытаясь зацепиться взглядом за знакомые предметы, чтобы напомнить себе, где он находится. Он на месте. В этом проклятом доме. Облупившиеся стены, покрытые паутиной трещин, расходящихся от углов к центру. Тусклый, серый свет из мутного, никогда не мытого окна, за которым виднелось всё то же бескрайнее, свинцовое небо. Старая, продавленная кровать с железным изголовьем, на котором облупилась краска. Пустой платяной шкаф с приоткрытой дверцей, из которой торчал край старой, изъеденной молью рубашки. Письменный стол у окна, заваленный пожелтевшими листами бумаги, исписанными давно выцветшими чернилами, которые он когда-то пытался сохранить, но время оказалось сильнее. Тёмное пятно сырости на потолке, которое он изучил за долгие годы до мельчайших деталей — оно напоминало очертания какого-то неведомого континента. Он здесь. Он всё ещё здесь. А той безумной девушки с голубыми глазами, той Лизы, нет рядом. И никогда больше не будет. Это просто был очередной кошмар. Очередное воспоминание, всплывшее из глубин его мёртвого сознания, чтобы помучить его, чтобы напомнить ему о том, кем он был и кем стал. Кошмары снились ему часто — слишком часто для того, кто вообще не должен спать. Но он спал. Спал и видел сны о прошлом. О той жизни, которая закончилась так глупо, так бессмысленно, так не по своей воле. О той жизни, которая была у него украдена. Он встал с кровати. Движения его были механическими, заученными за десятилетия. Ноги коснулись холодного деревянного пола, и одна из половиц привычно скрипнула — он знал каждую скрипучую доску в этой комнате наперечёт. Он слегка пошатнулся — остатки кошмара всё ещё держали его сознание в своих цепких лапах, не желая отпускать. Перед глазами всё ещё стояло её лицо. Её искажённое злостью, безумное лицо, которое когда-то казалось ему самым прекрасным на свете. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, провёл ладонью по лицу и направился к двери. Он вышел из комнаты в тёмный, пыльный коридор. В доме стояла тишина. Та самая, привычная, гнетущая, мёртвая тишина, к которой он давно привык. Ни скрипа половиц, ни голосов, ни шума ветра за окнами. Только эта вечная, звенящая пустота, которая стала его единственным спутником на долгие, бесконечные годы. Тишина в этом доме была особенной. Она не была отсутствием звуков — она была самостоятельной сущностью, живой и тяжёлой, которая давила на уши, на плечи, на саму душу. Она пропитывала собой каждый камень, каждую балку, каждую пылинку. И он, Саша, был частью этой тишины. Одним из её порождений. Как хорошо, что он уже давно мёртв и больше не может чувствовать тех чувств, что разрывали его на части тогда, в прошлой жизни. Живые чувства — яркие, острые, всепоглощающие — были для него теперь лишь смутным воспоминанием, далёким эхом. Гнев, радость, страх — всё это притупилось, истончилось, превратилось в бледные тени. Он больше не мог любить. Не мог ненавидеть по-настоящему. Не мог надеяться. Не мог отчаиваться. Всё, что ему осталось — это холодное, отстранённое наблюдение за миром, который продолжал существовать за пределами этого дома, и за теми немногими, кто ещё обитал внутри. Наблюдение и ожидание. Ожидание неизвестно чего. В памяти снова всплыл тот момент. Тот самый, последний. Он никогда не знал, когда именно воспоминание решит настигнуть его. Иногда это происходило во сне, иногда — наяву, как сейчас. Тогда он не знал, почему вновь открыл глаза. Это было необъяснимо. Невозможно. Он помнил тот момент с кристальной ясностью: он лежал на холодном каменном полу в холле, глядя в высокий потолок с хрустальной люстрой, которая тогда ещё висела на своём месте. Он не чувствовал ни боли, ни холода, ни тепла. Он не чувствовал биения сердца в груди. Он просто лежал и смотрел в потолок, пытаясь понять, жив он или мёртв. А потом он понял, что не дышит. Это осознание пришло не сразу, а постепенно, как холодная вода, просачивающаяся сквозь трещины. Он сделал вдох — просто по привычке — и ничего не произошло. Грудная клетка не поднялась. Воздух не вошёл в лёгкие. Он попробовал снова. И снова. Ничего. Он был мёртв. Также он помнит младшую сестру, что сидела рядом на коленях. Софи была совсем крохой тогда — ей было всего три года. Она ещё только училась говорить, и её речь была сбивчивой и невнятной. Её розовое платьице было чистым и нарядным, а волосы были заплетены в две тугие, смешные косички, которые торчали в разные стороны. Она сидела на холодном полу, скрестив свои маленькие пухлые ножки, и смотрела на него своими огромными, тёмными, ещё не утратившими живой блеск глазами. В них не было страха. Не было удивления. Было лишь детское, наивное непонимание. Она не понимала, что произошло. Не понимала, почему её старший брат лежит на полу и не встаёт. Она просто сидела и ждала, когда он поднимется, когда он снова возьмёт её на руки и покружит, как делал это раньше. А дальше больше не было воспоминаний о том дне. Они будто стёрлись намеренно. После того как он умер, каждое воспоминание прошлых лет, каждый образ, каждое лицо, каждая деталь той, прежней жизни, постепенно стирались, тускнели, исчезали, оставляя после себя лишь пустоту. Сначала он боролся с этим. Цеплялся за обрывки прошлого, пытался записывать, запоминать, сохранить хоть что-то. Он исписывал листы бумаги — те самые, что до сих пор лежали на его столе, — пытаясь зафиксировать, закрепить, не дать себе забыть. Но время — безжалостный враг даже для мёртвых. Строки блекли, чернила выцветали, а вместе с ними выцветали и сами воспоминания. Теперь от той жизни остались лишь смутные, размытые образы, как старые, выцветшие фотографии, на которых уже не разобрать лиц. И этот кошмар — самый яркий, самый болезненный — который возвращался снова и снова, как заезженная пластинка. Парень давно привык к этому. Привык к пустоте. Привык к кошмарам. Привык к этому дому. Привык к своей матери — той, в которую превратилась Адриана. Привык к своей роли — стража, тюремщика, безмолвного наблюдателя. Он не задавал вопросов. Не строил планов. Не надеялся на спасение. Он просто существовал. Изо дня в день. Из года в год. Из десятилетия в десятилетие. Существовал и наблюдал, как одни гости сменяют других, как мать проводит свои ритуалы, как сестра всё больше замыкается в себе. Существовал и ждал. Ждал чего-то, чего и сам не мог назвать. Он резко повернулся, потому что за спиной скрипнула дверь. Этот звук вырвал его из пучины размышлений, вернул в реальность — тусклую, серую, но привычную. Из комнаты их очередного гостя, того самого журналиста Алексея, вышла его сестра. Софи тихо прикрыла за собой дверь, но та, старая и рассохшаяся, не закрылась до конца — так и осталась слегка приоткрытой, и сквозь щель пробивалась тонкая полоска света. Девочка замерла в коридоре, опустив голову. Её алый бант на поясе голубого платья сбился набок, волосы, ещё недавно уложенные волнами, растрепались и теперь торчали в разные стороны. Она была в каком-то подавленном состоянии. Её плечи были опущены, руки безвольно висели вдоль тела, а на лице, обычно лишённом эмоций, застыло выражение тихой, загнанной вглубь тревоги. Она напоминала цветок, который начал увядать, ещё не успев распуститься. — Что случилось? — спросил он, не ожидая услышать что-то действительно важное. Его голос прозвучал ровно, без какого-либо интереса. Просто привычка. Просто формальность. Он уже знал, что ничего хорошего в этом доме не случается. Знал, что каждый раз, когда сестра выходит из комнаты гостя с таким лицом, это означает лишь одно — очередной несчастный попал в беду. — Мамочка зла, — тихо пролепетала девочка, и её голос дрогнул. Она подняла на него свои чёрные, бездонные глаза, и в них плескался тот самый, знакомый ему страх. Страх перед наказанием. Страх перед матерью. Этот страх был таким же старым, как и сам дом. — Она узнала, что он был там. В подвале. В её комнате. Она хочет наказать его. Сильно наказать. Очень сильно. С этими словами она быстро, почти бегом, скрылась в своей комнате, захлопнув за собой дверь с тихим, но отчётливым стуком. Саша остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь сестры. Значит, мать узнала. Значит, журналист попался. Что ж, этого следовало ожидать. От Адрианы ничего не скроешь. У неё повсюду глаза. Повсюду уши. Она знает каждый уголок этого дома, каждый шорох, каждый скрип. Она чувствует, когда кто-то нарушает её запреты. И наказание всегда следует неотвратимо. После, спустя пару минут, из приоткрытой двери комнаты гостя вышел и сам журналист — Алексей. Саша, всё ещё стоявший у своей двери, наблюдал за ним. Гость выглядел бледным, напряжённым, но в его глазах горел огонь решимости. Он не был сломлен. Пока ещё нет. Он остановился у двери малой столовой, той самой, что вела в подвал, чуть потоптался на месте, собираясь с духом, а затем, глубоко вздохнув, толкнул дверь и зашёл внутрь. Саша проводил его долгим, задумчивым взглядом. Что же он такого натворил, что эта женщина так «зла»? Впрочем, для неё не нужен был повод. Она была зла всегда. Она была зла с того самого дня, когда что-то сломалось в ней. Когда она перестала быть доброй мамочкой и стала той, кем является сейчас. Но журналист, похоже, действительно перешёл черту. Сунулся туда, куда соваться не следовало. В её святая святых. В её «любимую комнату». И теперь его ждёт расплата. Расплата, которая, скорее всего, будет ужасной. Впрочем, это не особо-то и важно. Гости приходят и уходят. Точнее, приходят и умирают. Так было всегда. Так будет и с этим. Саша уже видел десятки таких, как он. Любопытных, самоуверенных, глупых. Все они заканчивали одинаково. Все они думали, что смогут разгадать тайну этого дома. Все они думали, что смогут выбраться. И все они ошибались. Он развернулся и уже собирался пойти прочь, обратно в свою комнату, чтобы забыться в очередном кошмаре, чтобы снова погрузиться в ту вязкую, пустую дремоту, которая заменяла ему жизнь. Но внезапно громкий, полный ярости голос этой женщины заставил его остановиться. Голос доносился из-за двери малой столовой, просачиваясь сквозь толстое дерево и каменные стены. Это был не тот холодный, ледяной тон, которым она обычно разговаривала — размеренный, спокойный, убийственно вежливый. Это был крик. Настоящий, полный гнева и угрозы крик, который он не слышал уже много лет. Саша замер на месте, прислушиваясь. Что-то внутри него — то, что ещё осталось от прежнего Александра, от того живого, чувствующего парня, которым он когда-то был, — шевельнулось. Журналист ему не друг. Они не были союзниками. Они едва обменялись парой фраз. Но в этом парне было что-то, что выделяло его среди прочих. Какая-то упрямая, глупая, безрассудная искра жизни, которая ещё не погасла. И слышать, как мать снова вершит свой суд, как она ломает очередную жертву... это было неприятно. Это напоминало ему о том, что он сам давно уже сломлен. Он стоял в коридоре и ждал, сам не зная, чего именно. Может быть, развязки. Может быть, очередного крика. А может быть, того момента, когда дверь откроется и оттуда выйдет мать с окровавленными руками, а гостя больше никто не увидит. Всё было возможно в этом доме. Всё было возможно с этой женщиной. И он, её сын, её страж, её молчаливый сообщник, просто стоял и ждал, как ждал уже много-много лет. Он уставился в конец коридора, туда, где была лестница, что вела на первый этаж. Старая, каменная, с выщербленными ступенями и покосившимися перилами, она уходила вниз, в полумрак, который никогда не рассеивался до конца, сколько бы ламп ни зажигали в холле. Он никогда не любил этот этаж. Сам не знал почему. Просто каждый раз, когда он спускался туда, что-то внутри него сжималось, какая-то смутная, необъяснимая тревога поднималась из глубин его мёртвого сознания, заставляя его шаги замедляться, а взгляд — бегать по сторонам в поисках невидимой угрозы. Будто какое-то плохое воспоминание связано с этим этажом, что-то, что мешает ему нормально существовать. Только вот он его не мог вспомнить. Как ни пытался. Воспоминание было где-то там, на самом дне, погребённое под толщей лет и слоем пустоты, которая постепенно пожирала его память. Он знал, что оно там есть — это тёмное, давящее пятно где-то на периферии сознания. Но каждый раз, когда он пытался ухватить его, оно ускользало, растворялось, оставляя после себя лишь горький осадок и холодную дрожь в пальцах. Он часто думал об этом. Особенно в такие моменты, как сейчас, когда в доме наступало затишье перед бурей. Что же такое случилось на этом этаже? Что он видел? Что он пережил? И почему это воспоминание было вырвано из него с такой жестокой тщательностью, словно кто-то не хотел, чтобы он помнил? Может быть, это было связано с его смертью. А может — с чем-то ещё более страшным, что он видел уже после неё. В любом случае, ответов у него не было. Только эта глухая, ноющая неприязнь к первому этажу, которая стала такой же частью его существования, как и всё остальное. Из малой столовой снова донёсся голос матери. На этот раз он звучал громче, резче, и в нём явственно слышалось раздражение. Она теряла терпение. — Алексей, мне всё это надоело! — её голос прозвучал как удар хлыста, разносясь эхом по пустому коридору. — Не хочу больше топтаться на одном месте! Давайте же я вам покажу свою комнату в самом её прекрасном проявлении! Хватит этих глупых игр! Кажется, эта женщина уже начала раздражаться по-настоящему. А когда она раздражалась, последствия были непредсказуемыми и всегда ужасными. Она могла сорваться в любой момент, и тогда пощады не ждал никто — ни гость, ни дети, ни даже она сама. Саша слишком хорошо знал этот тон. Он слышал его много раз, и каждый раз он предвещал что-то плохое. Что-то внутри него щёлкнуло. Он и сам не знал, что им управляло в этот момент. Может быть, чувство жалости — то самое, что давно притупилось, но, видимо, не исчезло до конца. Может быть, подавленный вид сестры, который всё ещё стоял перед его глазами — её опущенные плечи, её дрожащий голос, её чёрные глаза, полные страха. А может быть, просто усталость. Усталость от этого бесконечного цикла смертей и наказаний, который повторялся снова и снова, без конца и без края. Он сам не ожидал от себя такого. Его ноги словно сами понесли его вперёд. Он резко развернулся и быстрым, решительным шагом пошёл в малую столовую. Каждый его шаг гулким эхом отдавался в тишине коридора. Он не думал о том, что делает. Не просчитывал последствия. Он просто действовал, повинуясь какому-то древнему, почти забытому импульсу, который, как он думал, давно умер в нём вместе со всем остальным. Он резко, без стука, распахнул дверь и зашёл в комнату. Дверь с грохотом ударилась о стену, и этот звук разорвал напряжённую тишину, висевшую в малой столовой. В нос ему снова ударил запах тлена, но сейчас он был не таким сильным — видимо, потайная дверь в подвал была закрыта. Мать и гость стояли у длинного, исцарапанного стола, и оба резко повернулись к нему. Он быстро, почти мгновенно, изобразил на лице изумление — лёгкое, наигранное, едва заметное, но достаточное, чтобы его игра выглядела убедительной. — Извиняюсь, — произнёс он ровным голосом, стараясь придать ему оттенок неловкости. — Не знал, что тут кто-то есть. Я думал, комната пуста. Лицо его матери мгновенно исказилось отвращением. Её серые глаза, которые только что сверлили Алексея, теперь обратились на сына. Они сузились, превратившись в две узкие щёлки, словно хищник, который начал наблюдать за новой, неожиданной жертвой. Она не ожидала его появления. Она не любила, когда её планы нарушали. А он только что сделал именно это — влез туда, куда его не звали. В её глазах читался немой вопрос: «Что ты здесь забыл?». Но она не произнесла его вслух. Пока что. — Ничего страшного! — быстро, даже слишком быстро, оживился Алексей, воспользовавшись неожиданной передышкой. В его голосе слышалось неподдельное облегчение, смешанное с плохо скрываемой паникой. Он попытался изобразить на лице непринуждённую улыбку и повернулся к Адриане. — Мы как раз закончили разговор и хотели разойтись. Правда, Адриана? Вы же сказали, что на сегодня достаточно? Ложь. Наглая, очевидная, отчаянная ложь. Но он пытался. Он цеплялся за этот неожиданный шанс, который дал ему Саша. Адриана медленно, очень медленно склонила голову на бок. Её губы растянулись в холодной, змеиной улыбке, которая не сулила ничего хорошего. Она смотрела на Алексея с каким-то извращённым, хищным любопытством, словно изучала интересное насекомое, которое только что попыталось ускользнуть из-под её пальца. — Это так мило, — произнесла она тихо, почти шёпотом, и её голос звучал как шипение. — Гость обманывает самого себя. Он думает, что может выбирать, когда уйти, а когда остаться. Он думает, что здесь что-то решает он сам. Какая трогательная, какая наивная иллюзия. — Так вы покидаете эту комнату или нет? — прервал её Саша, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более обыденно и даже слегка нахально. Иногда, в редкие моменты, ему нравилось чуть подбешивать эту женщину. В этом была маленькая, почти незаметная искра бунта, которая ещё осталась в нём. Единственное, что он мог себе позволить. — Просто она мне очень нужна. Я хотел кое-что здесь проверить. Без посторонних. Он знал, что мать не станет устраивать сцену при госте. Она слишком дорожила своим имиджем. Слишком любила играть роль радушной хозяйки, даже когда эта роль уже трещала по швам. И действительно — Адриана бросила на него быстрый, острый, как бритва, взгляд, который обещал ему отдельный разговор позже, но затем снова нацепила на лицо свою фальшивую, сладкую улыбку. — Хорошо, Алексей, — сладко прошептала она, поворачиваясь к гостю. Её голос звучал как мёд, в котором растворили яд. — Можете идти. На этот раз я вас отпускаю. Но помните — мы ещё не закончили наш разговор. Мы продолжим его позже. Когда мой... любопытный сын перестанет вмешиваться в дела взрослых. С этими словами она, не удостоив Сашу больше ни единым взглядом, плавно, словно тень, выплыла из комнаты. Её седой хвост мелькнул в дверном проёме и исчез в темноте коридора. Запах её духов — затхлый, старомодный — ещё несколько секунд висел в воздухе, а затем растворился, уступив место привычному запаху пыли и тлена. В комнате наступила тишина. Алексей стоял у стола, всё ещё бледный, но уже чуть менее напряжённый. Он перевёл дыхание и посмотрел на Сашу. В его взгляде читалась смесь благодарности, удивления и недоверия. Саша встретил его взгляд, но ничего не сказал. Он не хотел, чтобы гость думал, будто они теперь друзья. Он сделал это не ради него. Он сделал это ради сестры. И, возможно, ради самого себя — ради того забытого чувства, которое шевельнулось в его мёртвой груди, когда он услышал крик матери. Чувства, которое он не испытывал уже очень, очень давно.