В клетке со зверем

За окном давно опустилась ночь. Густая, чёрная — такая, какие бывают только вдали от городов, в местах, где нет уличных фонарей и светящихся витрин. Особняк погрузился в свою обычную, вязкую тишину, нарушаемую лишь звуками непогоды, что разбушевалась снаружи. Дождь хлестал по стенам и крыше с такой силой, что казалось, будто сам дом стонет под его ударами. Ветер завывал в щелях старых оконных рам, и этот вой был похож на чей-то протяжный, жалобный плач. Лёша сидел в своей комнате, скрестив ноги на старой, скрипучей кровати. В комнате царил полумрак — единственную керосиновую лампу он предусмотрительно прикрутил, оставив лишь небольшой, дрожащий язычок пламени, который отбрасывал на стены причудливые, пляшущие тени. Ему не нужен был яркий свет. Ему нужно было спокойствие. И тишина. Хотя бы внутри себя. Как же хорошо, что всё обошлось. Как же вовремя Саша зашёл в комнату — в тот самый напряжённый, критический момент, когда Адриана уже готова была утащить его в свой подвал-склеп, в свою «любимую комнату», откуда, возможно, он бы уже не вернулся. Одно только воспоминание о её ледяном, змеином голосе, о её сузившихся глазах заставляло его внутренне содрогаться. Он прокручивал эту сцену в голове снова и снова, анализируя каждое слово, каждый жест, каждую паузу. И с каждым разом всё больше убеждался: он был на волосок от гибели. Он откинулся назад, на подушку, подставляя под голову скрещенные руки. Потолок над ним был всё тот же — белый, в паутине трещин, с тёмным пятном сырости в углу. Но сейчас он казался ему почти уютным. Почти безопасным. По крайней мере, по сравнению с тем, что он видел в подвале. По сравнению с тем, что его ждало, если бы не вмешательство Саши. Думать о том, что было бы, если бы он всё-таки пошёл с ней в ту комнату, было слишком жутко. Воображение рисовало картины одна страшнее другой: ржавые крюки, свисающие с потолка, окровавленные инструменты на столах, тела... Он тряхнул головой, отгоняя эти образы. Хватит. Он ведь не настолько глуп, чтобы вновь идти туда. Он не даст ей второго шанса. Он будет осторожнее, хитрее, предусмотрительнее. Он выживет назло ей. Назло этому дому. Назло всему. За окном во всю лил дождь. Тяжёлые, косые струи хлестали по мутному стеклу, искажая и без того неразличимый пейзаж. Молнии сверкали одна за другой, на мгновение озаряя комнату мертвенно-белым светом, и тогда тени на стенах оживали, плясали, корчились в беззвучном танце. А через несколько секунд раздавался глухой, раскатистый удар грома, от которого, казалось, дрожали сами стены. Гроза была в самом разгаре. Парень сел на кровати и, свесив ноги, потянулся к комоду. Пальцы нащупали в ящике знакомый предмет — его блокнот. Старый, потрёпанный, в твёрдой обложке, с загнутыми уголками страниц. Тот самый, куда он записывал всё, что узнал об этом доме и его обитателях. Он решил, что будет записывать в блокнот, как проходят его дни. Каждую деталь, каждое событие, каждый разговор. Это было нужно не только для будущей статьи — если она вообще когда-нибудь будет написана. Это было для того, чтобы не свихнуться. Чтобы сохранить рассудок в этом безумном месте, где реальность и кошмар переплелись в единый, неразрывный клубок. Записывая свои мысли на бумагу, он словно отгораживался от окружающего безумия, создавал свой собственный, упорядоченный мир, где были факты, логика и смысл. Он только открыл блокнот — карандаш уже был зажат в пальцах, и он собирался начать с описания сегодняшнего дня, с истории про малую столовую и потайную дверь, про гнев Адрианы и неожиданное спасение в лице Саши, — но в дверь раздались тихие, неуверенные стуки. Три коротких, робких удара, которые почти тонули в шуме грозы. Если бы он не сидел в тишине, он бы их, наверное, и не услышал. Он поднял голову и уставился на дверь. Кто бы это мог быть в такой поздний час? Адриана? Нет, она бы не стучала. Саша? Тот вообще бы вошёл без стука. Значит... Ручка двери медленно, почти бесшумно потянулась вниз, и дверь чуть приоткрылась. В узкой щели, освещённое дрожащим светом его лампы, показалось бледное, почти прозрачное лицо Софи. Её чёрные глаза смотрели на него с каким-то странным, нетипичным для неё выражением. Не пустота. Не страх. Что-то другое. Что-то, похожее на надежду. — Можно, пожалуйста, я посплю с тобой в комнате? — невинно, почти по-детски произнесла она, и её голос был тихим и просящим. Лёша на мгновение растерялся. Он не ожидал такого поворота. Почему она пришла к нему, а не к брату? Почему не к матери, в конце концов? Саша явно любил свою сестру и защищал её, как мог. С ним ей было бы куда безопаснее и привычнее. Но вместо этого она стояла на пороге его комнаты, в ночной рубашке, с игрушечным медведем в руках, и просилась к нему. — Эм... да, заходи, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и дружелюбно. Он нахмурился, пытаясь понять её мотивы, но решил пока не задавать лишних вопросов. Может быть, ей просто одиноко. Может быть, она ищет у него защиты от чего-то. Или от кого-то. Девочка быстро, словно боясь, что он передумает, скользнула в комнату и тихо прикрыла за собой дверь. Её босые ножки мягко протопали по холодному деревянному полу к его кровати. На ней была простая белая ночная рубашка до пят, с длинными рукавами и кружевным воротничком — старомодная, но чистая и аккуратная. А в руках она крепко прижимала к груди старого, потрёпанного плюшевого медведя. У медведя не хватало одного глаза-пуговицы, а шерсть на боку была вытерта до основы, но держала она его бережно, словно самое ценное сокровище. Она забралась на кровать, села рядом с ним, подогнув под себя ноги, и уставилась в окно, где снова сверкнула молния. Её маленькие пальчики нервно теребили ухо медведя. — Мама говорит, что мы ничего не чувствуем, — прошептала она, не глядя на него. Её голос был едва слышен за шумом дождя. — Что мы мёртвые. Что мёртвые не боятся. Но я почему-то боюсь грозы. Каждый раз боюсь. Это неправильно? Лёша почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Эта девочка, этот ребёнок-призрак, которого он поначалу так боялся, сейчас выглядела не чудовищем, а просто маленькой, напуганной девчонкой. Которая боится грома. Которая ищет утешения. И которая не может найти его у собственной матери. — Моя мама тоже боялась грозы, — произнёс он задумчиво, и слова полились сами собой, словно он давно хотел их кому-то рассказать. Он смотрел в тёмное окно, но видел не дождь и молнии, а совсем другую картину. — Она всегда приходила ко мне и будила. Среди ночи. Садилась на край кровати и трясла меня за плечо. Говорила: «Лёша, там гроза, я боюсь». И мы с ней потом на кухне часами сидели и чай пили. Она заваривала свой любимый, с мятой и мёдом. И мы разговаривали. Обо всём на свете. О школе, о книгах, о том, кем я хочу стать, когда вырасту. Она говорила, что я — её личный защитник от грозы. Её талисман. Он замолчал, чувствуя, как к горлу подступил ком. Он не знал, что на него нашло, зачем он рассказал это. Но, кажется, искренность девочки, её тихое признание в своём «неправильном» страхе, пробудило в нём воспоминания о матери. О той, кого уже давно не было рядом. О том времени, когда всё было просто и понятно. — Моя мама злится, когда я говорю ей, что боюсь грозы, — как-то особенно грустно, с нотками застарелой, детской обиды проговорила Софи. Она всё ещё смотрела в окно, но её пальцы перестали теребить медведя. — Она говорит, что это слабость. Что мёртвые не должны ничего бояться. Но я всё равно боюсь. Я не могу перестать. Она сделала паузу, и молния снова озарила комнату, выхватив из темноты её бледное, кукольное личико и чёрные глаза, в которых сейчас, казалось, стояли слёзы. — Раньше она приходила ко мне в комнату и засыпала со мной, утешая меня, — продолжила она шёпотом. — Давно. Очень давно. Когда я была ещё живая. Она пела мне колыбельные. Гладила по волосам. А потом... что-то случилось. Она перестала петь. Перестала приходить. Перестала утешать. Она стала другой. Дальше разговор не клеился. Слова были лишними. Они просто сидели рядом на старой, скрипучей кровати, два существа из разных миров — живой и мёртвый, — и слушали, как дождь барабанит по крыше, как ветер завывает в щелях, как громыхает где-то далеко гроза. Каждый думал о своём. Каждый вспоминал свою мать. Ту, которая была, и ту, которая стала. Девочка просидела с ним до того момента, пока гроза не начала стихать. Молнии стали реже, гром — тише, дождь перестал хлестать с прежней яростью, превратившись в монотонную, убаюкивающую морось. И тогда Софи, не сказав ни слова, тихо сползла с кровати, всё так же прижимая к груди своего одноглазого медведя, и бесшумно выскользнула за дверь. Только лёгкий скрип половиц и тихий щелчок закрывающейся двери дали ему понять, что он снова один. Лёша проводил её взглядом, а затем снова взял в руки блокнот и карандаш. Он открыл чистую страницу и начал записывать. Новые факты про жильцов этого дома: Софи боится грозы, несмотря на уверения матери, что мёртвые ничего не чувствуют. Саша защищает сестру, но не показывает этого открыто. Адриана когда-то была любящей матерью, но что-то сломало её. «Он» — всё ещё неизвестная величина, но, судя по всему, главная угроза. Он исписывал страницу за страницей, фиксируя каждую деталь, каждое наблюдение, каждую гипотезу. А в уголках страниц, сам того не замечая, он машинально рисовал маленькие, схематичные рисунки. Силуэт девочки с медведем. Глаз, перечёркнутый молнией. Чашку чая с поднимающимся паром. И где-то сбоку, на полях — сердце, пронзённое стрелой. Словно его подсознание пыталось достучаться до него через эти каракули. Словно оно знало что-то, чего он ещё не осознал. *** Утром дождь и вовсе успокоился. От вчерашней неистовой грозы не осталось и следа — лишь серое, затянутое тучами небо, мокрая земля в саду да редкие капли, всё ещё срывающиеся с карнизов и старых водосточных труб. За окном стояла та особенная, звенящая тишина, какая бывает только после сильной непогоды, когда природа словно берёт передышку, набирается сил перед новым штормом. Воздух, просачивающийся сквозь щели в оконной раме, был свежим и влажным, пахнущим мокрой листвой и далёким морем. Парень не спал всю ночь. После ухода Софи он так и не смог сомкнуть глаз. Сначала он писал в блокноте, старательно выводя каждую букву, фиксируя каждую мысль. Потом просто лежал, уставившись в потолок, и слушал, как стихает гроза. Мысли крутились в голове, перескакивали с одного на другое, не давая расслабиться. Он прокручивал в памяти вчерашний разговор с девочкой, её тихий, грустный голос, её слова о матери. Потом вспоминал лицо Адрианы, искажённое гневом. Потом — неожиданное появление Саши. Всё это смешалось в единый, запутанный клубок, который он пытался распутать, но пока безуспешно. И сейчас, когда за окном уже брезжил серый, унылый рассвет, ему казалось, будто ему и вовсе не нужен был сон. Усталость была, но какая-то странная — не та, что тянет веки и заставляет тело наливаться свинцом. Скорее, это было нервное истощение, при котором спать невозможно, потому что мозг продолжает работать на пределе, пережёвывая одни и те же мысли. Будто он уснёт — и что-то случится. Что-то плохое. Что-то непоправимое. Это было иррациональное, но очень сильное чувство, и он не стал с ним бороться. Просто встал, оделся, размял затёкшие мышцы и вышел из комнаты. Он решил прогуляться по первому этажу. Не с какой-то конкретной целью, а просто чтобы размяться, сменить обстановку, занять себя хоть чем-то. Четыре стены его комнаты начинали давить на него, а сидеть без дела и пялиться в потолок было невыносимо. Однообразие, повторяющееся изо дня в день, начинало сводить с ума. Он постепенно понимал, что скорее всего его убьёт скука, чем Адриана. Медленная, изматывающая скука, которая заползала в каждую щель, пропитывала собой воздух, проникала в кости. В этом доме не было ни книг, которые можно читать, ни музыки, ни даже нормального света. Только бесконечные, похожие друг на друга коридоры, старые комнаты и гнетущая тишина. И тогда ему в голову пришла идея. Он решил поискать кухню. Логично: где-то же должны были готовить эти ужасные блюда, которыми их кормили. Трупы птиц не сами себя разделывали, не сами себя варили в этом коричневом, отвратительном пюре. Где-то в этом доме должно быть место, где Адриана — или, возможно, кто-то ещё — колдует над своими мерзкими кушаньями. Эта мысль зацепила его. Во-первых, это давало ему цель. Во-вторых, на кухне могли быть ножи. Острые, настоящие ножи, которые могли бы послужить ему оружием или инструментом для побега. А в-третьих, это просто было любопытно. Журналистское чутьё, которое не смогли убить ни плен, ни страх, требовало узнать всё до конца. Он двинулся по первому этажу, заглядывая в каждую дверь, которую раньше не открывал. Гостиная, где он уже был. Библиотека, пустая и пыльная. Бальный зал, который он уже осматривал. Малая гостиная с арфой. Он уже почти отчаялся, как вдруг заметил неприметную дверь в конце коридора, рядом со столовой. Она была чуть уже остальных и выкрашена в тот же серый цвет, что и стены. Раньше он проходил мимо неё, не замечая. Он взялся за ручку, уже предвкушая, что сейчас обнаружит эту самую кухню, но внезапно замер. Потому что в столовой, мимо которой он проходил, он краем глаза заметил движение. Он осторожно, стараясь не скрипеть половицами, шагнул к дверному проёму столовой и заглянул внутрь. И тут же замер, словно громом поражённый. За столом, тем самым огромным столом на восемь персон, сидела хозяйка. Она была одна. Перед ней стояла тарелка с каким-то тёмным, дымящимся варевом и изящная белая кружка, из которой она с наслаждением пила. В свете тусклых ламп жидкость в кружке отливала тёмно-красным, почти чёрным цветом. Адриана ела с аппетитом — с тем самым неистовым, зверским аппетитом, который Лёша уже видел раньше. Её нож и вилка мелькали, разрезая куски чего-то, что лежало на тарелке. Она не замечала его. Она была полностью поглощена своей трапезой, и на её лице застыло выражение почти экстатического удовольствия. Лёша сделал осторожный шаг назад. Его сердце забилось быстрее. Ему не очень-то и хотелось с ней пересекаться. Особенно после вчерашнего. Особенно сейчас, когда он был один, без свидетелей, без Саши, который мог бы его прикрыть. Встреча с Адрианой один на один в таком замкнутом пространстве, как столовая, не сулила ничего хорошего. Он тихо, стараясь не дышать, отступил в тень коридора. А потом просто развернулся и пошёл прочь, в противоположную сторону — туда, где находился бальный зал. Его шаги были быстрыми и бесшумными, он передвигался почти как призрак, сам поражаясь своей новой способности. Он решил забить на поиски кухни. Ему это всё-таки не надо. Любопытство — это, конечно, хорошо, но инстинкт самосохранения подсказывал ему, что совать нос в каждую дверь этого дома — верный способ найти ещё что-то похуже, чем комната-склеп. А то найдёт ещё одну «любимую комнату» хозяйки. Или, что ещё страшнее, самого «его». Того загадочного обитателя, для которого он, по словам Адрианы, предназначен в качестве «подарка». Нет уж, с него хватит. Он будет держаться подальше от тёмных углов и потайных дверей. По крайней мере, пока не выработает план. План побега. План выживания. А для этого ему нужны союзники. Саша. Софи. Кто угодно, кто может помочь. В одиночку ему не справиться. Он вошёл в бальный зал — огромное, пустое помещение с высокими потолками, где хрустальные люстры давно не зажигались, а зеркала на стенах отражали лишь его собственную, одинокую фигуру. Он подошёл к одному из высоких окон и уставился на серый, унылый пейзаж за стеклом. Мокрый сад. Чёрные, голые ветви деревьев. Лужи на дорожках. И бескрайнее, свинцовое небо, сливающееся на горизонте с морем. Где-то там, внизу, был его городок. Его дом. Его жизнь. Такая близкая и такая недосягаемая. Он должен выбраться. Чего бы это ни стоило.