В клетке со зверем

На следующий день, когда Лёша сидел на корточках перед комодом и снова перекладывал свои немногочисленные вещи, в его комнату без стука заглянула Софи. Он услышал лёгкий скрип двери и поднял голову. Девочка стояла на пороге, но не входила внутрь, словно не решаясь переступить невидимую черту. Вид у неё был необычный, даже праздничный, что резко контрастировало с мрачной, унылой обстановкой заброшенного особняка. Она была одета в яркое, алое платье из плотного бархата, с пышной юбкой и белым кружевным воротничком. На голове красовалась такая же алая шляпка с маленькими искусственными цветами, а её тёмные волосы, обычно собранные в хвостики, сегодня были распущены и мягкими, ухоженными волнами уложены на худеньких плечах. Она выглядела как фарфоровая кукла, выставленная в витрине антикварного магазина. И от этого её пустые, чёрные глаза казались ещё более неестественными и жуткими. В руках она что-то держала — какой-то маленький, тёмный предмет, который она нервно перебирала тонкими, бледными пальчиками. Лёша не мог разглядеть, что это, но заметил, что руки её слегка дрожат. — Мама хочет, чтобы ты помог ей выполнить одну вещь, — произнесла она тихо, почти шёпотом, переминаясь с ноги на ногу. Её голос звучал неуверенно, и она избегала смотреть ему прямо в глаза, уставившись куда-то в пол. — Какую вещь? — спросил Лёша, откладывая в сторону футболку, которую до этого складывал. Он лишь мельком взглянул на свои вещи, разбросанные по полу, и, собрав их в охапку, небрежно поставил в ящик комода. Затем он медленно поднялся на ноги, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Он размял всё ещё ноющие запястья, сделал глубокий вдох и попытался изобразить на лице спокойную, даже доброжелательную улыбку. — Она не сказала, — ответила девочка, и её пальцы замерли, сжав предмет в кулачке. — Просто... просто иди в комнату напротив твоей. В малую столовую. Она ждёт тебя там. Она наконец подняла голову и посмотрела на него. В её чёрных, бездонных глазах, которые обычно не выражали ничего, кроме пустоты, на этот раз промелькнуло что-то, что Лёша не ожидал увидеть. Сочувствие. Жалость. Словно она знала, что его ждёт. Словно она уже видела, как это происходит с другими, и теперь ей было искренне жаль его. Этот взгляд сказал ему больше, чем любые слова. Девочка быстро, пока он не успел задать ещё вопросы, развернулась и выскользнула из комнаты, оставив дверь открытой настежь. Её алый силуэт мелькнул в коридоре и исчез. Парень нахмурился, глядя в тёмный проём двери. Что ей понадобилось от него в этой ужасной комнате? В той самой комнате с исцарапанным, залитым кровью столом, где витал запах тлена и откуда вёл тайный ход в подвал-склеп. Какая «одна вещь» требует его присутствия именно там? Его разум рисовал самые мрачные картины, одна страшнее другой. Вспомнились крюки, свисающие с потолка. Вспомнились инструменты на столах. Вспомнились слова Саши о том, что мать может «скормить его ему» без подготовки. И всё же, выбора у него не было. Отказаться — значит навлечь на себя гнев хозяйки. Возможно, именно этого она и ждёт. Он поправил футболку, собрал волю в кулак и, стараясь дышать ровно, шагнул к выходу из комнаты. Его ждала малая столовая. И кто знает, что ещё. Парень зашёл в малую столовую, и в нос снова ударил запах гниения — сладковатый, приторный, пробирающий до самых костей. Он уже начал привыкать к этому запаху, сжился с ним, но сегодня он ощущался особенно остро. Странно, но когда он вчера разговаривал здесь с Сашей, этого запаха не было. Совершенно. Комната тогда была просто старой и заброшенной, но не источала этого трупного смрада. Почему? Куда он исчезал вчера и почему вернулся сегодня? Может быть, это как-то связано с присутствием хозяйки? Или с тем, что она делала в этой комнате? Или, возможно, запах появлялся только тогда, когда открывали потайную дверь, ведущую в подвал-склеп? Эта мысль заставила его внутренне похолодеть. Хозяйка стояла у стола, сложив руки у живота в своём обычном, смиренном жесте. Её голова была слегка опущена, а взгляд устремлён в грязный, покрытый пылью и пятнами крови пол. Она о чём-то глубоко задумалась, и её лицо, лишённое обычной фальшивой улыбки, выглядело почти человеческим. Почти печальным. Но это была обманчивая видимость. Лёша уже знал, что скрывается за этой маской спокойствия. На ней было платье такого же насыщенного, алого цвета, как и у её дочки. Только более строгое, без кружев и бантов, с длинными, облегающими рукавами и глухим воротом под самое горло. Алая ткань струилась до самого пола, и в этом платье она была похожа на ожившую картину, на мрачную королеву из старинного замка. Вот только шляпы на голове не было. Её седые, почти белые волосы были собраны не в привычный строгий пучок, а в тугой, высокий хвост, который ниспадал на спину длинной, прямой волной. Этот новый образ делал её моложе и одновременно опаснее. В нём чувствовалась какая-то первобытная, дикая сила, которую она обычно скрывала под маской чопорной хозяйки. — Алексей, — начала она, не поднимая головы и не глядя на него. Её голос был необычно мягок, почти ласков, и от этого становилось ещё страшнее. Она говорила так, как говорят с провинившимся, но любимым ребёнком, которому предстоит узнать о своём наказании. — Позавчера, когда я была в своей любимой комнате, занимаясь очень важными делами, я услышала чьи-то шаги. Шаги, которых там быть не должно. Она сделала паузу, и Лёша почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее, а ладони становятся влажными от холодного пота. Она говорила о нём. Она слышала его. Она знала, что он был там, в запретном месте. — Я, признаться честно, очень расстроилась, — продолжила она, и её голос действительно прозвучал расстроенно, почти обиженно. — Ведь я же предупреждала вас, Алексей. Я же говорила, что в этом доме есть места, куда гостям ходить не следует. Это небезопасно. Это неправильно. Это... невежливо. Я решила проверить, как вы себя ведёте, — она наконец подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Это было как раз вчера. Я наблюдала за вами весь день. Я думала, может быть, вы как-то выдадите себя. Может быть, признаетесь. Может быть, попросите прощения. Но, к моему огромному сожалению, это мне ничего не дало. Она вздохнула, и в этом вздохе было что-то театральное, наигранное. Словно она играла роль разочарованной матери, хотя на самом деле наслаждалась этим моментом. — Вы вели себя как обычно, — произнесла она уже расстроенно, и её брови чуть нахмурились. — Вы ходили по дому, вы сидели в гостиной, вы разговаривали с моим сыном. Вы ничем не показали, что были в том месте, куда я запретила вам ходить. И это, знаете ли, меня огорчает. Потому что теперь я вынуждена спросить вас напрямую. Она оттолкнулась от стола, выпрямилась во весь рост и сделала шаг к парню. Её алый силуэт надвигался на него, как сгусток крови, как ожившая угроза. Она подошла почти вплотную, и Лёша почувствовал запах её духов — затхлый, старомодный, смешанный с запахом тлена. — Вы были в моей любимой комнате? — теперь уже холодно, с металлическими нотками в голосе, произнесла она. Её глаза, серые и острые, впились в него, сканируя, изучая, проникая в самую душу. Это был не вопрос. Это было утверждение, требующее подтверждения. Она знала. Она всё знала. Парня кинуло в какой-то жар. Волна паники поднялась откуда-то из живота и захлестнула его целиком. Кровь прилила к лицу, застучала в висках, в ушах зашумело. В груди мгновенно подскочила тревога, острая, как лезвие ножа. Он был пойман. Улики были не нужны — её уверенности было достаточно. Что она с ним сделает? Отправит в сад, как своих детей? Скормит «ему»? Или придумает что-то похуже, что-то, что даже её дети-призраки боятся представить? Он должен был что-то сказать. Что-то, что спасёт его. Но что? Отрицать было глупо. Признаваться — самоубийственно. Оставалось одно — тянуть время, притворяться дураком, пытаться перевести разговор в другое русло. — У вас есть любимая комната? — ответил он вопросом на вопрос, стараясь, чтобы голос звучал как можно более нейтрально и удивлённо. Он даже попытался изобразить на лице искреннее непонимание, хотя внутри всё дрожало. Хозяйка на мгновение замерла, изучая его лицо. А потом её губы медленно растянулись в улыбке. Той самой широкой, фальшивой улыбке, от которой у него всегда бежали мурашки по спине. — Да, — произнесла она почти ласково. — Есть. Это особенное место. Моё убежище. Моё святилище. Хотите, покажу? Она протянула ему руку — белую, холёную, с длинными пальцами, унизанными золотыми кольцами с тёмными камнями. Приглашающий жест. Ловушка, замаскированная под гостеприимство. — А там безопасно? — спросил Лёша, не двигаясь с места и не принимая её руки. Он пытался выиграть ещё несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, чтобы найти выход. — Обижаете, Алексей, — она рассмеялась тихим, сухим смешком, похожим на шорох осенних листьев. — Это самое безопасное место в этом доме, на то и моё любимое. Оно безопасно для меня. И для моих гостей. Там вам ничего не угрожает. По крайней мере, пока я рядом. Она сделала ещё один шаг, и теперь стояла так близко, что он мог видеть каждую морщинку на её лице, каждую серую нить в её волосах. Её глаза горели каким-то странным, лихорадочным огнём. Парень сглотнул. Тугой ком в горле мешал дышать. Что ему делать? Бежать? Бесполезно — дверь, скорее всего, заперта или она его догонит. Кричать? Кто его услышит? Саша? Софи? Они не придут, они слишком боятся матери. Он догадался, о какой комнате говорит эта женщина. Та самая, в подвале. Комната-склеп. Комната-бойня. И она ни капельки не безопасна для него. Напротив, это самое опасное место во всём особняке. — Вы ведь хотели, чтобы я помог вам с чем-то? — он вспомнил слова Софи, за которые сейчас мысленно благодарил девочку. — Ваша дочь сказала, что вам нужна моя помощь. Какая-то «одна вещь». Может быть, начнём с этого? А потом уже экскурсия по любимым комнатам? Он пытался звучать рационально, по-деловому, словно они обсуждали обычную работу, а не его возможную скорую смерть. Адриана снова замерла, обдумывая его слова. А затем кивнула, словно соглашаясь с разумностью его предложения. — Вы правы, Алексей, — произнесла она. — Дела прежде всего. Как раз в моей любимой комнате, куда я вас и приглашаю, надо передвинуть одну очень тяжёлую вещь. У меня одной не хватает сил. А также перекрутить лампочки — они стали светить слишком тускло, а я люблю, когда в моей комнате светло и уютно. Лампочки. Какая ирония. Какая оригинальность. У них в особняке, в основных комнатах, даже электричества-то толком нет — одни керосиновые лампы да свечи. А в подвале, в этом морге, у неё, видите ли, лампочки. Которые нужно перекрутить. Чтобы лучше видеть свою работу. Чтобы лучше видеть своих жертв. Лёша чуть не рассмеялся от абсурдности ситуации, но сдержался. Это была проверка. Или игра. Она заманивала его туда под благовидным предлогом, и оба они это знали. Но пока он подыгрывал, у него был шанс остаться в живых. Он должен был идти. Должен был спуститься в этот ад ещё раз. И, возможно, найти там способ сбежать. Или, по крайней мере, узнать что-то, что поможет ему выжить.