В клетке со зверем

Сидели и ели они молча. В столовой был слышен только мерный, монотонный звон приборов о фарфоровые тарелки — звук, который в этой гнетущей тишине казался оглушительно громким. Никто не произносил ни слова. Никто не смотрел друг на друга. Каждый был погружён в свои собственные, мрачные мысли, и только хозяйки за столом не хватало, чтобы завершить эту картину безумного семейного ужина. Тени от керосиновых ламп плясали на облупившихся стенах, придавая лицам сидящих за столом зловещие, искажённые черты. Лёша, пересилив себя, всё-таки ел. Мало-помалу, крошечными порциями, по пол-ложки. Он не чувствовал вкуса — только отвратительную, вязкую текстуру этого коричневого пюре, которое обволакивало язык и прилипало к нёбу. Он не жевал. Он просто набирал в ложку чуть-чуть, отправлял в рот и сразу проглатывал, стараясь не вдыхать запах, стараясь не думать о том, что это может быть. Каждый глоток давался с огромным трудом. Он сжимал зубы, задерживал дыхание и глотал, глотал, глотал, борясь с рвотным позывом, который подкатывал к горлу всякий раз, когда содержимое ложки касалось его языка. Он ел только потому, что боялся. Боялся того, что сделает Адриана, если тарелка останется нетронутой. Боялся снова оказаться в подвале, в цепях, во тьме. Саша вообще не ел. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и его тарелка оставалась нетронутой. Он даже не прикоснулся к приборам. Его зелёные глаза были устремлены куда-то в пространство, в пустоту, и на его лице застыло выражение тихого, застарелого презрения. Ему, казалось, было абсолютно пофигу на то, что сказала Адриана. На её приказ, на её угрозу. Он не собирался есть эту мерзость, и никакие запреты не могли его заставить. Софи уже закончила. Она аккуратно положила ложку на край тарелки и отодвинула её от себя. Её лицо, как всегда, было лишено эмоций, но в движениях чувствовалась какая-то усталость, какая-то обречённость. — Постоянно она кормит нас этим, — с отвращением, совершенно недетским, произнесла она, глядя на свою пустую тарелку. — Каждый день. Каждый ужин. Одно и то же. — А из чего вообще это блюдо? — не выдержал Лёша. Он отложил ложку и в упор посмотрел на девочку. Конечно, ему хотелось узнать правду, какой бы ужасной она ни была. Ему нужно было знать, что эта сумасшедшая старуха дала им кушать. Что он только что глотал, давясь и борясь с тошнотой. Девочка чуть замялась. Она опустила глаза, поправила бант на своём голубом платьице, отвела взгляд в сторону. Её маленькие пальчики нервно теребили край скатерти. Она не хотела отвечать. Или не могла. — Трупы птиц, — непринуждённо, почти лениво отозвался Саша. Он даже не посмотрел на Лёшу, продолжая сверлить взглядом стену напротив. — В основном, голубей. Иногда вороны. Всё, что падает с неба в этом проклятом месте. Она собирает их в саду и... готовит. Лёша почувствовал, как всё внутри у него перевернулось. Трупы. Птиц. Мёртвые, разложившиеся птицы. Он резко, с грохотом, отодвинул от себя тарелку, и, не в силах больше сдерживаться, выплюнул содержимое, что ещё оставалось во рту, прямо на грязный пол. Его передёрнуло, желудок сжался в спазме. — А что ты думал? — Саша наконец перевёл взгляд на Лёшу, и ему показалось, что лицо беловолосого парня чуть смягчилось. Или это просто игра теней от падающего света лампы. — Что тебе тут шикарный обед подадут? Как я уже и говорил, этот дом давно заброшен. Следовательно, пораскинув мозгами, можно понять, что нормальной еды тут нет. И никогда не было. По крайней мере, с тех пор, как... Он осёкся и замолчал, не закончив фразу. — Почему она это ест с таким наслаждением? — скривился Лёша, вспоминая её зверский, неистовый аппетит, с которым она поглощала тёмное, волокнистое мясо. — Вот у неё и спрашивай, — резко оборвал его Саша. Он встал из-за стола, и его стул даже не скрипнул. — Я тебе не нянька. И не справочное бюро. С этими словами он направился к выходу из столовой. Софи, повинуясь какому-то безмолвному приказу, тут же вскочила и последовала за братом. Лёша на мгновение замешкался, глядя на свою тарелку, на выплюнутую на пол жижу, на опустевший стол. Он больше не хотел здесь находиться. Ни минуты. Он поднялся и тоже направился к двери. Когда Софи подошла к двери, та снова издала тот же металлический щелчок, что и раньше, и распахнулась. Значит, их действительно запирали. Лёша решил, что больше тут не хочет быть ни секунды, и тоже ушёл из столовой. Он направился к лестнице, чтобы подняться в свою новую комнату на втором этаже. Ноги его были ватными, а в голове царил полный хаос. Трупы птиц. Она кормила их трупами птиц. И ела это сама, с наслаждением. Он уже начал подниматься по ступенькам, когда сзади, совсем рядом, раздался тихий, едва различимый шёпот Софи. — Она уже давно обезумела. Он резко обернулся, но девочка уже быстро скрылась в темноте гостиной первого этажа, лишь её голубое платьице мелькнуло и исчезло. Её слова эхом отдавались в его голове. Обезумела. Давно. Значит, когда-то она была другой. Той самой доброй мамочкой, о которой говорила Софи. Но что-то сломало её. Что-то, из-за чего она потеряла рассудок и превратилась в это чудовище. Парень застыл на месте, поставив одну ногу на ступеньку. Сердце его гулко забилось. Он же может сбежать. Прямо сейчас. Никто не видит, все разошлись по своим углам. Адриана ушла, Саша ушёл, Софи скрылась в гостиной. Он один. Один в холле, рядом с входной дверью. Он резко развернулся и посмотрел на массивную, деревянную дверь, которая отделяла его от свободы. От внешнего мира. От нормальной жизни. Интересно, заперта ли она? Или Адриана, в своей самоуверенности, забыла запереть главный вход? Он сделал шаг к двери, затем ещё один. Его босые ноги бесшумно ступали по грязному полу. Он протянул руку и коснулся холодной, металлической дверной ручки. Сердце колотилось где-то в горле. Сейчас или никогда. Он нажал на ручку и потянул дверь на себя. И вот свобода была так близко. Он чувствовал её запах — запах сырого, прохладного вечернего воздуха, запах моря и мокрой травы, который просачивался сквозь щели в старой, рассохшейся двери. Он уже представлял, как выбегает наружу, как несётся по дорожке мимо статуй гарпий, как спускается по извилистой тропе вниз, к городку, к людям, к нормальной жизни. Его пальцы уже сжали холодную металлическую ручку, он уже потянул тяжёлую створку на себя, и та, к его невероятному облегчению, поддалась. Она была не заперта. Путь к спасению был открыт. Но как только дверь распахнулась, впуская в тёмный, затхлый холл порыв свежего, влажного ветра, он столкнулся лицом к лицу с Адрианой. Она стояла на пороге, словно статуя, словно изваяние, и её появление было настолько внезапным, что он едва не налетел на неё, чудом удержав равновесие и отшатнувшись назад. Его сердце, только что бившееся в предвкушении свободы, рухнуло куда-то в пятки. Она была там. Всё это время она была там, снаружи, словно знала. Словно ждала. — Алексей, — произнесла она, и её голос был ледяным, как ветер на вершине скалы. Он не был громким, но каждое слово падало в тишину, как камень в замёрзшее озеро. Её рука медленно, плавно потянулась к серой шляпке на голове, и она поправила её, хотя та и так сидела идеально. — Вы что-то хотели у меня спросить, раз так торопились выйти из дома? Лёше хотелось завыть от досады. Что с его удачей? Куда она подевалась? Похоже, он действительно потерял её где-то по дороге к этому проклятому особняку. А может быть, у него её никогда и не было. Может быть, вся его жизнь была чередой случайностей. Свобода была в каких-то сантиметрах от него — руку протяни, — и вот, она исчезла, рассыпалась в прах, отнятая этой жуткой женщиной. — Да нет, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, беззаботно, как можно более естественно. Он даже попытался изобразить на лице что-то вроде лёгкой, непринуждённой улыбки, хотя мышцы лица сводило от напряжения. — Просто хотел подышать свежим воздухом. В комнате немного душно. А в подвале, сами понимаете, воздуха не хватало. — Вот и славно, — она улыбнулась в ответ — той самой широкой, фальшивой улыбкой, от которой у него мороз пробегал по коже. — А то я уже, признаться честно, собиралась подумать, что вы хотите покинуть мой особняк. Нарушить наше соглашение. Сбежать, не дописав статью. Она сделала небольшую паузу, и её глаза, холодные и цепкие, впились в него, сканируя, изучая, проникая в самую душу. — Вы же пробыли тут всего ничего, — продолжила она почти ласковым, увещевающим тоном, каким говорят с непослушным ребёнком. — Всего несколько дней. А статья требует времени. Требует погружения. Требует... полного понимания. Парень улыбнулся ей в ответ. Его улыбка была явно натянутой, вымученной, неестественной. Он чувствовал, как уголки его губ дрожат от напряжения. Каждая секунда этого разговора была пыткой. — Ну что вы, как я могу вообще о таком думать? — произнёс он, и от звука собственного голоса, от этой фальши, ему самому стало противно. — Я же журналист. Я дал слово. Я доведу дело до конца. С этими словами он развернулся и зашёл обратно в дом, в его тёмное, зловонное нутро, чувствуя, как последняя искра надежды гаснет в его груди. Он быстрыми шагами пересёк холл и уже оказался у лестницы, ведущей на второй этаж, подальше от неё, подальше от этой улыбки, от этих глаз. Ноги его дрожали, руки тряслись, а в голове билась одна-единственная, истерическая мысль: «У неё что, стокгольмский синдром? Она думает, что я действительно хочу здесь оставаться? Что я проникнусь этим местом? Что я напишу хвалебную статью о её сумасшедшем доме? Или это у меня скоро разовьётся стокгольмский синдром, и я начну оправдывать её действия?» Он зашагал вверх по ступенькам, перепрыгивая через одну. Сбежать у него не получилось. План провалился, не успев толком начаться. Но он не сдастся. Он не опустит руки. Он найдёт другой способ, другое время, другую лазейку. Он выберется отсюда, даже если для этого придётся переломать все кости или ещё что похуже.