В клетке со зверем

Поднявшись на второй этаж, Лёша остановился на верхней площадке лестницы и перевёл дыхание. Сердце всё ещё колотилось после неудавшегося побега, а перед глазами стояло лицо Адрианы — её ледяная улыбка, её пронизывающий взгляд. Но сейчас было не время для страха и сожалений. Сейчас было время для действий. Он решил, что ему обязательно надо осмотреться на втором этаже, несмотря на всю его мрачность, несмотря на запах тлена и запустения, который здесь царил. Если он заперт в этом доме, он должен знать его планировку, его секреты, его слабые места. Возможно, где-то здесь найдётся ещё один выход, ещё одна лазейка. Или, по крайней мере, какая-то зацепка, которая поможет ему понять, что здесь произошло и как со всем этим бороться. Коридор второго этажа тонул в густом, почти осязаемом полумраке. Единственный источник света — тусклая керосиновая лампа, которую он предусмотрительно захватил из своей комнаты, — отбрасывала на стены дрожащие, пляшущие тени, которые, казалось, жили своей собственной, зловещей жизнью. Пол под ногами скрипел при каждом шаге, и этот скрип эхом разносился по пустому дому, оповещая всех его обитателей о его передвижениях. Стены были покрыты всё той же облупившейся штукатуркой, пятнами плесени и копоти, а воздух был тяжёлым и спёртым. Он начал свой обход с дальнего конца коридора, противоположного лестнице. Его комната была последней по левой стороне, и теперь он двигался в обратном направлении, методично проверяя каждую дверь. Первая дверь, которую он толкнул, вела в комнату, которая когда-то, очевидно, была спальней. Вероятно, спальней Саши. Здесь сохранились остатки строгой, почти аскетичной обстановки: узкая железная кровать с голым, ржавым матрасом, пустой платяной шкаф с распахнутыми настежь дверцами, в котором сиротливо болталась на плечиках одна-единственная старая, изъеденная молью рубашка. Письменный стол у окна был завален пожелтевшими листами бумаги, исписанными неровным, угловатым почерком. Лёша поднёс лампу ближе и попытался разобрать написанное, но чернила выцвели, а строки были перечёркнуты, снова и снова, с какой-то яростной, отчаянной силой. Казалось, автор этих строк пытался что-то написать, но каждый раз уничтожал написанное в приступе гнева или отчаяния. На стенах комнаты не было ни картин, ни украшений, но прямо над изголовьем кровати кто-то выцарапал на штукатурке одно-единственное слово: «НИКОГДА». Оно было глубоким, неровным, словно его вырезали ногтями. Лёша поёжился и вышел обратно в коридор. Следующая комната по этой же стороне была заперта. Он надавил на ручку, подёргал дверь, но она не поддалась. Замочная скважина была старой, ржавой, и из неё тянуло холодом. Он прислушался, но изнутри не доносилось ни звука. Что там скрывала Адриана? Какую тайну она запирала на ключ? Он сделал мысленную пометку обязательно вернуться сюда и попытаться открыть эту дверь, но пока двинулся дальше. На противоположной стороне коридора находилась ещё одна комната. Эта оказалась спальней Софи. В отличие от аскетичной комнаты брата, здесь всё ещё сохранились остатки былой детской, хоть и изрядно потускневшие и истлевшие. Стены были оклеены выцветшими розовыми обоями с узором из чайных роз, почти неразличимых под слоем грязи и паутины. В углу стояла маленькая кроватка с погнутым металлическим изголовьем, застеленная лоскутным одеялом, которое когда-то было ярким и пёстрым, а теперь стало серым и ветхим. Рядом с кроватью — пустой кукольный домик, точная, хоть и уменьшенная копия их особняка. Его крошечные окна были тёмными, а дверцы — распахнуты. На полу, среди пыли и мусора, валялась старая тряпичная кукла с оторванной ногой и выцарапанными пуговичными глазами. Казалось, кто-то в приступе ярости или отчаяния разорвал её на части. На туалетном столике стояло старое, потрескавшееся зеркало, и, взглянув в него, Лёша вздрогнул — его собственное отражение показалось ему чужим, измождённым, с тёмными кругами под глазами. Он поспешил покинуть эту комнату. Атмосфера в ней была особенно гнетущей, пропитанной детским горем и одиночеством. Следующая дверь по коридору вела в ванную комнату — старую, с покрытым паутиной треснувшим зеркалом над ржавой раковиной и чугунной ванной на витых ножках, внутри которой скопилась какая-то тёмная, мутная жижа. Из крана не шла вода, сколько Лёша ни пытался повернуть вентиль — только глухое, скрежещущее эхо в трубах. Пол в ванной был скользким от какой-то зеленоватой слизи, и пахло здесь особенно сильно — плесенью, затхлостью и чем-то сладковатым, напоминающим запах в подвале. Он двинулся дальше и наткнулся на ещё одну запертую дверь, уже по левой стороне, недалеко от лестницы. Эта была более массивной, чем остальные, и на ней висел большой амбарный замок, покрытый ржавчиной. Что бы ни хранилось за этой дверью, это охранялось особенно тщательно. Наконец, когда он уже собирался возвращаться к себе, он заметил последнюю дверь — прямо напротив его комнаты, которую он поначалу пропустил. Она была чуть приоткрыта, и из неё тянуло всё тем же запахом тлена, что и из столовой внизу. Он толкнул её, и она со скрипом отворилась. Это оказалась столовая, но только малая. Видимо, та, которой семья пользовалась в повседневности, в отличие от парадной, внизу. В центре стоял длинный, массивный деревянный стол из потемневшего дуба. На нём не было ни скатерти, ни посуды — только голая, грубая столешница, покрытая толстым слоем пыли. Стульев не было вообще. Ни одного. Словно их убрали отсюда намеренно. Лёша подошёл ближе, подняв лампу повыше, и внезапно заметил детали, от которых кровь застыла в жилах. Вся поверхность стола была покрыта длинными, глубокими царапинами. Такими, какие могли оставить ногти. Человеческие ногти, судорожно царапавшие дерево в агонии или в попытке удержаться. Эти царапины были повсюду — хаотичные, пересекающиеся, идущие вдоль и поперёк. А кое-где на тёмном дереве виднелись пятна. Тёмные, бурые, впитавшиеся глубоко в волокна. Пятна крови. Старой, давно засохшей, но безошибочно узнаваемой крови. Он замер, парализованный этой жуткой картиной. Что здесь произошло? Что за трагедия разыгралась в этой маленькой столовой? Чьи ногти оставили эти следы, и чья кровь пропитала дерево? Его воображение рисовало страшные картины: борьба, крики, чьё-то тело, волочимое по столу. Или, может быть, тело, лежащее на этом самом столе. Он медленно отступил от стола, чувствуя, как к горлу снова подступает тошнота, и повернулся, чтобы уйти. И вдруг заметил то, чего не видел раньше. В левой стене, в самом тёмном углу комнаты, куда почти не доставал свет его лампы, виднелась ещё одна дверь. Маленькая, узкая, почти незаметная, она была выкрашена в тот же серый цвет, что и стены, и сливалась с ними. Если бы не его обострившееся в этом доме чутьё на скрытые проходы, он бы никогда её не заметил. Он подошёл ближе, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Куда она ведёт? В ещё одну комнату? В потайной ход? Может быть, именно здесь скрывается разгадка всех тайн этого проклятого места? Он протянул руку и коснулся холодной, шершавой дверной ручки. Она была старой, но не ржавой, как будто ею пользовались. Причём недавно. Лёша надавил на неё, и дверь, к его удивлению, легко и бесшумно подалась внутрь, открывая перед ним зияющий чёрный провал. Из провала пахнуло холодом, сыростью и тем самым сладковатым, трупным запахом, который, казалось, преследовал его повсюду. Лестница. Узкая, винтовая, каменная лестница уходила куда-то вниз, в непроглядную тьму. Он начал осторожно и медленно спускаться вниз. Каждый шаг по узкой, круто уходящей вниз винтовой лестнице давался с трудом. Ступени были каменными, стёртыми, неровными, покрытыми слоем вековой пыли и какой-то скользкой, влажной плёнки. Лёша прижимался плечом к холодной стене, стараясь не поскользнуться, не навернуться и не свернуть себе шею в этой кромешной тьме. Керосиновая лампа в его дрожащей руке отбрасывала лишь небольшой круг тусклого, колеблющегося света, который выхватывал из мрака лишь ближайшие ступени и участок шершавой каменной стены. Всё остальное тонуло в непроглядной, густой, почти осязаемой черноте, которая, казалось, дышала ему в затылок, подталкивала в спину, заставляя идти вперёд, в неизвестность. Темнота окутывала его, обволакивала, как холодное, мокрое одеяло. Он слышал только звук собственных шагов, гулкое эхо от капающей где-то воды и своё прерывистое, тяжёлое дыхание. Запах тлена становился всё сильнее, всё насыщеннее с каждой пройденной ступенькой. Он был уже не просто запахом — он был вкусом, оседающим на языке, он был липкой плёнкой, обволакивающей кожу. Но Лёша продолжал идти. Любопытство и отчаянная потребность узнать правду пересиливали страх. Он должен был знать, что скрывается в этом потайном ходе. Возможно, именно здесь лежит ключ к его спасению. Или, по крайней мере, к пониманию того, с чем он столкнулся. Наконец, достигнув последней ступеньки, он увидел, что дальше хода нет. Лестница обрывалась, упираясь в глухую каменную стену. Сердце его упало. Неужели это тупик? Неужели он проделал весь этот путь зря? Он поднял лампу повыше, и в этот момент свет выхватил из темноты то, что крепилось к стене слева от него. Железная лестница. Вертикальная, прикрученная мощными ржавыми болтами прямо к каменной кладке, она уходила куда-то ещё ниже, в непроглядную чёрную бездну. Ступеньки её были узкими, скользкими, покрытыми ржавчиной и какой-то отвратительной слизью. Оттуда, снизу, поднимался уже не просто запах — это было зловоние. Концентрированный, удушающий смрад разложения, который бил в нос, вызывая рвотные позывы. Он, логически поразмыслив, решил, что не зря она здесь висит. Кто-то установил эту лестницу, кто-то спускался по ней, и, возможно, она ведёт к чему-то важному. К чему-то, что Адриана скрывает в самом сердце скалы. Он глубоко вздохнул, набирая в лёгкие как можно меньше этого ужасного воздуха, зажал ручку лампы зубами, чтобы освободить руки, и начал спускаться. Каждая перекладина давалась с огромным трудом, мышцы рук, ослабленные голодом и пленом, дрожали от напряжения. Он спускался медленно, нащупывая ногой каждую следующую ступеньку, боясь сорваться и полететь в эту чёрную пропасть. Ржавчина скрипела под его пальцами, крошилась, осыпалась вниз мелкими хлопьями. Ближе к концу спуска, когда он уже достиг последнего поручня и его ноги нащупали твёрдый пол, ему в нос ударил такой концентрированный запах трупного разложения, что он едва не потерял сознание. Это был смрад десятков, если не сотен, гниющих тел. Запах смерти в её самой отвратительной, самой концентрированной форме. Он услышал жужжание. Громкое, монотонное, отвратительное жужжание сотен, тысяч мух, которые роились где-то впереди, в темноте. Лёша спрыгнул с последней перекладины на твёрдый, влажный каменный пол и, собрав всю свою волю в кулак, повернулся лицом к комнате. Он поднял лампу, которую до этого держал в зубах, и вытянул её вперёд, пытаясь разогнать мрак. Здесь, в отличие от подвала и верхних этажей, горел свет. Приглушённый, тусклый, неестественный зеленоватый свет, исходивший от нескольких масляных ламп, расставленных по периметру. И в этом дрожащем, мертвенном свете перед ним открылась картина, которая повергла его в такой шок и ужас, какого он не испытывал никогда в жизни. Это был не просто подвал. Это был склеп. Морг. Бойня. Огромное помещение с низким, давящим сводчатым потолком, с которого свисали ржавые крюки и цепи. Вдоль стен высились стеллажи, уставленные банками с заспиртованными органами, с частями тел, с какими-то неопознаваемыми субстанциями. На грубых деревянных столах, залитых засохшей, почерневшей кровью, лежали инструменты — скальпели, пилы, ножи, щипцы, — покрытые ржавчиной и следами недавнего использования. Повсюду стояли вёдра, наполненные какой-то тёмной, вязкой жижей, и валялись груды тряпок, пропитанных кровью. Но самое страшное было в центре комнаты. Там, на крюках, свисающих с потолка, висели тела. Человеческие тела. Вернее, то, что от них осталось. Некоторые были освежёваны, с них была снята кожа, обнажая красно-синие мышцы и жёлтый жир. Другие были расчленены, разобраны на части, разложены по столам, словно туши на скотобойне. Третьи просто висели, нетронутые, но уже начавшие разлагаться, и именно они были источником этого невыносимого смрада и жужжания мух. Мухи роились над ними чёрными тучами, откладывая личинки в открытых ранах и пустых глазницах. Лёша застыл, не в силах отвести взгляд. Он, конечно, подозревал, что Адриана безумна. Что она опасна. Что она способна на многое. Но чтобы такое... Чтобы хранить трупы у себя прямо в особняке, в потайном подвале, как мясник хранит туши в холодильной камере? Это выходило за рамки любого понимания, любого безумия. Это была не просто жестокость. Это был какой-то чудовищный, извращённый культ. Или, что было ещё страшнее, это был её способ выживания. Её и её детей. Ведь чем она кормила их? Трупами птиц. А чем она кормила себя? Чем она кормила того загадочного «его», о котором все говорили с таким ужасом? Ответ, казалось, висел перед ним на этих ржавых крюках. Лёша попятился назад, чувствуя, как к горлу подступает желчь, как сознание начинает мутиться от ужаса и отвращения. Он должен выбраться отсюда. Должен рассказать. Должен остановить это. Но как только он развернулся к лестнице, он услышал звук, от которого кровь застыла в жилах. Скрип открывающейся двери где-то в противоположном конце этого жуткого зала. И тихие, шаркающие шаги. Кто-то ещё был здесь.